Разделяя скуку

      Луна. Она была не просто ночным светилом, но воплощением древней ярости, искажённым отголоском Эриний, просочившимся сквозь тонкие щели реальности в облике сияющей волчицы. Гончая Смерти. Инструмент возмездия, чьё имя — Луна — было лишь бледной меткой для человеческого ума, неспособного вместить истинную суть этого древнего мстительного духа. В самой ткани её звёздного бытия, сотканной из холода и вечности, было выжжено простое предназначение: преследовать убийц. Тех, кто пролил кровь родичей, нарушил священные узы крови. Она — само живое проклятие, холодная кара, облечённая в шерсть сияющего снега, с бездонными алыми углями вместо глаз, пылающими в вечной ночи.       Переулок зиял тёмной раной меж облупившихся гробов-домов, его стены, пропитанные вековой копотью и отчаянием, будто смыкались над пропастью. Воздух здесь густел до консистенции грязного сиропа от едких испарений переполненных мусорных баков, тяжёлого духа дешёвого перегара и сладковато-трупного смрада — подлинного аромата безысходности и окончательно сгнивших надежд.       Луна ступала беззвучно, её лапы не оставляли следа на асфальте. Белоснежная шерсть, обычно источающая призрачное сияние, здесь, в этом царстве скверны, казалась кощунственным пятном чистоты. Но суть её работы оставалась неизменной: очистка. Охота на тех, чья аура вопит о неискупленной вине, чьи души навечно запачканы преступлением против самой святости жизни.       Цель сегодня была ничтожна. Мелкий паук, запутавшийся в собственной липкой паутине на самом дне местного болота. Дмитрий, он же «Димон Ключ». Грехи его были банальны, мелки, как мусор под ногами, но один — изнасилование, совершённое в пьяном, животном угаре — оставил на нём липкий, нестираемый след насилия над беззащитным, зовущий кару. Он формально не убил родича, но сломал, разорвал чужую жизнь с жестокой окончательностью, посеяв смерть души.       Он вывалился из зева подворотни внезапно. Мужчина ближе к пятидесяти, с проседью в грязной щетине небритых щёк и глубокими, как овраги, трещинами усталости и разложения на обрюзгшем лице. Пузатый, закутанный в промасленную телогрейку цвета грязи, с мутными глазами и сизым, обмороженным носом, он волочил за собой шлейф тяжёлого перегара и дешёвого, удушливого одеколона.       Увидел её, грязнуля замер. Но не животный страх первым вспыхнул в этих мутных глазах — а странное, ледяное, почти облегчённое узнавание. Признание неотвратимости. Он никогда не отрицал своих злодеяний, особенно самого тёмного. Жизнь давно пнула его на дно, и он медленно сгнивал там, каждодневно сознавая себя мусором.       Он сглотнул ком в горле, звук похожий на скрежет камня. Голос выдавился сиплым:       — Чудище… Ты пришло за мной? — вопрос прозвучал как горькая, давно ожидаемая констатация.       Он давно жил как приговоренный, медленно умирая от вины и саморазрушения. Появление «Чудища» — это не начало его конца, а логичный, почти предопределенный финал его личного ада. Его последние мысли — смесь шока от реальности момента и горького подтверждения:       «Да, это закономерно. Это то, чего я стою. Наконец-то это случилось». Его душа умерла раньше тела, и теперь тело просто догоняет.       — Да… Сам знаю. Я заслужил. Такой ублюдок как я… Точно заслужил…       «Жалкое отребье» — пронеслось в сознании Луны ледяной искрой. «И всё же признал. Не бежал, не лепетал оправданий.» Эта тень раскаяния, горечь саморазрушения — были ей знакомы. Человеческая скверна, доведённая до гнилостного конца.       Слова были излишни. Существовала только работа.       Луна растворилась в чистом движении. Один миг — она стояла неподвижно в пяти метрах, озарённая тусклым светом фонаря. Следующий миг — лишь белесый шлейф мелькнул в спёртом воздухе, и ледяное дыхание, пахнущее безвоздушной космической пустотой, коснулось затылка Дмитрия. Он не успел даже вдохнуть.       Её действия были экономичны и прекрасны в ужасающей эффективности. Сильная лапа, покрытая инеистой шерстью, обхватила шею сзади для фиксации. Мощные когти легли с хирургической точностью. Там, где коснулся пронизывающий иней её шерсти и ледяное железо когтей, мгновенно выступили белые, растущие кристаллы изморози.       Ломка.       Короткое, сокрушительное, неотвратимое давление вниз и вперёд. Чистый, хрустальный звук — сухой, отчётливый хруст-щёлк — прозвучал оглушительно громко в мертвой тишине переулка. Звук рвущихся связок, ломаемого хряща, дробящихся позвонков под рассчитанной силой. Быстро. Эффективно. Безвозвратно. Работа сделана.       Дмитрий обмяк, как тряпичная кукла. Глаза остекленели в вечном удивлении. Слюна, смешанная с чем-то тёмным, вытекла из полуоткрытого рта. От точек контакта по телу побежали молниеносные щупальца инея. Они сковывали кожу, проникали вглубь, замораживали кровь, превращая её в ломкую красную крошку. За секунды тело превратилось в хрупкую статую, покрытую толстой, мутной коркой льда. Последняя испарина, въевшаяся грязь, отчаяние — всё было навеки запечатано под ледяным саваном. Вечный памятник собственной низости и расплаты.       Луна отпустила статую. Заледеневшее тело, внезапно ставшее тяжелым и хрупким, застыло в неестественном полупадении, прежде чем рухнуть в ближайшую лужу мутной воды и машинного масла с глухим ледяным звоном. Тишина вернулась, но теперь она была отягощённой запахами смерти и резким, чистым холодом, вытесняющим смрад. Луна отступила на шаг. Алые глаза, бездонные, как космическая пропасть, холодно скользнули по ледяному кокону. Ни отвращения, ни торжества. Лишь констатация: работа завершена. Чисто. Гнойник удалён. Она сделала лёгкий шаг вперёд, и её нога с небрежной уверенностью коснулась замерзшей, скованной льдом груди.       Треск.       Резкий, сухой, звонкий. Ледяной панцирь не выдержал даже мимолётного касания. Рассыпался на мириады мелких, сверкающих осколков и ледяной пыли, мгновенно смешавшись с грязью лужи. От тела не осталось целостности — лишь бесформенная, отталкивающая масса, скованная остатками льда внутри, припорошённая сверху ледяной пылью. Теперь уж точно — не осталось ничего, что могло бы сгнить или напомнить о Димоне Ключе.       Она плавно повернулась, чтобы раствориться в тени. Белоснежный мех, не вобравший ни капли крови, ни пятнышка грязи, сиял с прежней чистотой. Вечный хирург, покидающий свою операционную под названием «Город». В переулке остался лишь медленно рассеивающийся морозный выдох и горстка тающего ледяного праха.       Луна ступала по самым тёмным местам мегаполиса. Её призрачное сияние скользило по ржавым конькам крыш, разбитым окнам, слепым фасадам. Пустота. Она была древним, холодным океаном, в котором бесследно тонули мимолетные мысли. Дмитрий — жалкий комок грязи, страха и замороженной плоти — был уже забыт. Лишь бесконечный ритм возмездия в городе, где грех плодился с неистощимой плодовитостью.       И вдруг, как луч прожектора в кромешной тьме, в этой вечной пустоте возникла одна единственная, яркая мысль:       «Какая же глупая, добрая, по-детски беззаботная улыбка будет сегодня у Антона?»       Этот вопрос, такой простой, такой нелепо человечный, стал единственной искрой, единственной теплой точкой во вселенной её вечного холода. Почти неуловимо Луна ускорила шаг. Она шла к Антону. Не за душой. Не за возмездием. Не за смертью. Она шла за теплом его присутствия. За ещё одним лучом его света в её бесконечном, звёздно-холодном сумраке.

***

      Вечернее озеро дышало глубокой, почти осязаемой безмятежностью, раскинувшись огромным зеркалом, в котором медленно угасал день. Последние лучи солнца, канувшего за зубчатый горизонт, поджигали кромки редких облаков, превращая их в багровые угли и расплавленное золото; этот пожар неба отражался на водной глади дрожащими удлиненными полосами.       Воздух, остывший после дневного зноя и набравший влаги, звенел хрустальной тишиной, нарушаемой лишь размеренным шелестом камыша да редким всплеском рыбы. На гладкой поверхности плавали утки. Их темные силуэты с яркими, будто лакированными клювами двигались неторопливо, с достоинством водоплавающих аристократов, оставляя за собой расходящиеся клинья мелкой ряби. Порой одна из них, резко кувыркнувшись, исчезала в черной глубине, чтобы через миг всплыть с мокрой головой и издать довольное, булькающее кряканье. Весь мир засыпал, укутанный в прохладные бархатные объятия сумерек.       Антон сидел на деревянной скамейке у самой кромки воды. В руке он сжимал половинку хлеба, отламывая неровные кусочки и швыряя их туда, где темнела вода. Птицы, почуяв угощение, оживились, заспешили к берегу, толкаясь широкими корпусами и переговариваясь тихим, деловитым кряканьем. Каждая крошка, падая с легким «плюхом», вызывала крохотный всплеск и азартную возню пернатых.       Антон наблюдал с усталой, но искренней улыбкой. После долгого, изматывающего дня на заводе, эта простая рутина была бальзамом для издерганных нервов. Тяжесть в мышцах, навязчивый привкус краски — все отступало здесь, растворялось в вечерней прохладе и утином кряканье.       «Она стала приходить чаще» — промелькнуло в голове Антона, пока он следил, как крупный селезень с изумрудной головой ловко выхватывает кусок прямо из-под носа утки поменьше.       Мысленно мужчина перебирал события последних дней. А вчера… вчера Луна ворвалась в его квартиру с внезапностью кошмара, явившись из сгустившейся тени, и потребовала немедленных «доказательств завершения марш-броска» — фотографий розовой стены и, что было особенно странно, улыбающейся Маринки. Он показал. Она долго, пристально вглядывалась в экран его телефона, ее морда оставалось каменной, не выдавая ни мысли, ни эмоции, а потом, не проронив ни слова, она просто растворилась в воздухе, оставив струйку ледяного воздуха. Странно. Сюрреалистично до мурашек.       «Нормальные отношения?» — мысленно фыркнул Антон, бросая горсть крошек в скопление активных уток. Даже мысль об этом казалась абсурдной. Она была как живая гроза, поселившаяся по соседству. Непредсказуемая. По сути — опасная. Но… Он ловил себя на мысли, что начал привыкать к этому хаосу. К ее внезапным явлениям, к пронизывающему взгляду, который видел его насквозь, к грозному молчанию. Страшно? Безусловно. Но в этом страхе таился и дикий, необъяснимый интерес. И… странное ощущение, что он не один? Когда знаешь, что где-то рядом бродит это непостижимое существо, мир кажется менее пустым. Или это признак пошатнувшегося рассудка?       И тут, как острая заноза, вонзилась мысль:       «А вдруг… ее и нет вовсе?»       В принципе, самая логичная мысль, но…       Физический контакт был. Он чувствовал ледяную, плотную шерсть, когда она толкала его плечом. Слышал ее шаги — нечеловечески тихие, но ощутимые вибрацией пола. Видел, как ее когти впиваются в асфальт. Но так сложилось, что его жизнь и до появления Луны не блистала стабильностью. Тяжелая работа, недосып, стресс, одиночество… Мозг, доведенный до предела, мог дать сбой. Выдумать… Компаньона? Сверхдетализированную галлюцинацию? Столь мощную, что она обладала запахом, осязаемостью? Он смутно припоминал, что где-то об этом вычитывал.       «Как объяснить доктору, что твоя галлюцинация ворует чипсы?» — горькая усмешка скривила его губы.       Он нервно сжал оставшийся кусок батона в ладони.       Именно в этот миг пространство рядом с ним на причале сморщилось, сжалось. Знакомое давление на барабанные перепонки — и она возникла. Луна. Просто явилась из пустоты и опустилась на деревяшку рядом, скрестив мощные задние лапы. Ее белоснежная шерсть светилась призрачным сиянием в сгущающихся сумерках. Алые глаза, подобные тлеющим углям, были устремлены на уток, но без привычной отстраненности или ярости. Лишь чистое любопытство.       Антон замер. Сердце екнуло, потом застучало с новой силой. Он внутренне сжался, ожидая приказа, тирады. Но Луна молчала. Сидела неподвижно, лишь легкое движение груди под шерстью выдавало дыхание. Утки на мгновение затихли, насторожились, но соблазн добычи пересилил страх.       Тишина тянулась, наполненная плеском воды, гулом города и кряканьем. Антон нервно сглотнул.       «Может, просто сидит? Наблюдает?» Осторожно он протянул руку, чтобы бросить крошку.       И случилось нечто, от чего сознание Антона померкло (в который раз).       Быстро, как удар кобры, Луна повернула к нему морду. Ее лапа метнулась. Он ощутил пронизывающий холод и легкое царапанье когтей по коже пальцев. Оставшийся кусок хлеба исчез.       Он остолбенел. Луна держала добычу, подняв ее к алым глазам, и разглядывала зачерствевший хлеб с видом ученого. Потом поднесла к пасти. Белые острые клыки блеснули. Откусила. Раз. Два. Жевала методично, без выражения, глядя поверх озера. Звук ее челюстей, перемалывающих мякоть, был громким, грубым и дико нелепым в вечерней тишине.       Антон просто смотрел. Рот полуоткрыт. Все рассуждения о галлюцинациях испарились, сменившись немым шоком. Она… Съела… Хлеб? Утиный хлеб? Зачем?! Эта нелепость не укладывалась ни во что.       Луна доела. Облизала когтистую лапу быстрым движением и снова обратила взгляд к озеру. Ни удовольствия, ни отвращения. Лишь констатация факта. Она поела.       — Э-это… — Антон попытался выдавить что-то, голос прозвучал хрипло, — Это для уток было…       Луна медленно повернула к нему морду. Алые глаза встретились с его растерянным взглядом. Ни гнева, ни насмешки. Лишь ледяная глубина с едва уловимой искоркой вызова. Или простого: «Взяла. И что?»       Она не ответила. Просто смотрела. Словно взвешивая его. Потом ее взгляд скользнул обратно к воде.       Антон опустил глаза на пустые ладони. Ощущение сюрреалистичности накатило с новой силой. Холод от прикосновения все еще чувствовался. Запах ее — холодный, чистый, как вакуум, смешанный с хлебным духом — висел в воздухе. Она сидела рядом. Материальная. Реальная. И съевшая его батон.       Он медленно полез в боковой карман рюкзака. Достал еще один, чуть помятый батон. Утки закрякали громче.       Антон отломил большой кусок. Бросил уткам, вызвав возню. Отломил еще один, поменьше. И, не глядя прямо на нее, почти неосознанно, протянул его в сторону белого существа.       Напряженная тишина сгустилась. Луна не двигалась. Антон не отдергивал руку. Он смотрел на уток, на гаснущие отсветы заката, ощущая невероятную странность момента. Но он уже начинал привыкать. Если это древнее божество или порождение безумия ест хлеб… Почему бы не дать еще?       Прошло несколько вечных секунд. Потом он ощутил легкий холод у кончиков пальцев. Легкое прикосновение чего-то твердого и ледяного. Кусок хлеба исчез. Он не видел, как она взяла — лишь мелькнуло белое движение. Но через миг донесся уже знакомый звук методичного чавканья рядом, почти у плеча.       Антон не обернулся. Просто отломил кусок для селезня и бросил в воду. Птицы ринулись к месту падения. А рядом древнее божество спокойно жевало хлеб, наблюдая за утиным царством алыми глазами. И в этой невозможной тишине Антон вдруг осознал с кристальной ясностью: сомневаться в рассудке — непозволительная роскошь. Здесь и сейчас, с хлебом в руке и Луной, ворующей угощение у него из пальцев, эта реальность была единственной. Странной. Пугающей. Непонятной. Но — его. И, возможно, в этой безумной реальности он был не так уж одинок.       Тишина озера, нарушаемая шепотом воды и размеренным, чуть влажным чавканьем Луны, обрела новое измерение. Она стала густой, пропитанной невысказанными вопросами и странным спокойствием. Антон машинально отламывал куски: один бросок — для уток, следующий — протянутая в полумрак рука, откуда хлеб исчезал в мгновенном прикосновении ледяных когтей. Первоначальный шок сменился удивлением и усталой покорностью. Он существовал в этом моменте, между утиным кряканьем и звёздным чавканьем.       — Почему ты все время один? — голос Луны возник внезапно, разрезая тишину. Он был низким, вибрирующим, как отдаленный гул, и кристально четким. Ее морда оставалась неподвижной, глаза прикованы к утке, неуклюже шлепавшей крыльями. — Твои родители тебя не обучали коммуникации с социумом？       Вопрос повис в воздухе, оглушительный в своей прямоте. Антон замер. Он ждал чего угодно — только не этого.       — Так вышло, — пробормотал он, швырнув крошку в воду. — Я не всегда был один. Но теперь… Да. Так получилось.       Он ощутил смещение ее внимания, сгущение невидимого поля. Молчание висело тяжело.       — Родителей как таковых… — Антон начал снова, голос ровный, — …У меня и не было. Отец… — Он махнул рукой. — …Просто призрак. Ушел рано, мать… — пауза. Он отломил кусок батона, не для уток, а протягивая его в сторону белого силуэта. Мгновение — и когти забрали дар. — …Мать была очень доброй. Я бы сказал, cлишком мягкой. Но мир ее перемолол. Сначала медленно, а потом — разом и окончательно. Теперь она там, за высокими заборами и смирительными рубашками. В псих больнице. Лет так… — он замолчал, махнул рукой. — Я был сопливым несмышленышем. А она не помнит уже никого. И меня — особенно. Я для нее пустое место. Чужой.       Антон улыбнулся. Кривой, тонкой, безжизненной улыбкой. Последний луч света с набережной скользнул по его лицу, подчеркнув морщины усталости, превратив его в иероглиф боли. Луч погас — и улыбка растворилась в нарастающей темноте.       Внезапно Антон почувствовал, как весь мощный корпус Луны начал плавно разворачиваться в его сторону. Это был не просто поворот — вся ее масса сместилась ближе. Ее крупные бедра скользнули по доскам скамейки, освобождая место, и невольно задели его колено. Он ощутил сквозь джинсы плотную мускулатуру под шерстью, неожиданное тепло, контрастирующее с холодной аурой.       Антон инстинктивно отодвинулся, но места было мало. Ее присутствие внезапно стало осязаемо тяжелым. Ее пушистый хвост, до этого лежавший неподвижно, тяжело приподнялся и мягко лег поперек его спины, чуть ниже лопаток. Антон ощутил плотный холодный мех и живое тепло под ним. Хвост лишь слегка шевельнулся, но его вес ощущался отчетливо, как мягкий груз на плечах и спине.       Тем же временем ее алые глаза, теперь почти на уровне его лица, смотрели прямо на него. Близость была подавляющей. Но в позе Луны не было ни вызова, ни демонстрации силы. Она просто заняла удобное положение, как заняла бы его рядом с камнем. Места мало — нужно подвинуться. Для нее это было естественно, как закон физики.       — Хм, — прорычала она.       Короткий, гортанный звук, словно подземный грохот, лишенный сочувствия или осуждения. Простая констатация его присутствия. Пауза натянулась колючей, ожидающей тишиной. И затем вопрос, прямой и безжалостный, как удар копытом по льду:       — Незачем было так подробно вдаваться в этот вопрос. Слишком много времени и воздуха на это ушло. Но пусть. Тебе хоть полегчало?       Антон закрыл глаза. Вечерний воздух леденил кожу, но внутри что-то сдвинулось. Не облегчение. Горькое признание. Признание того, что слова — тяжелые гвозди его истории — были выдернуты и выброшены наружу. Вслух. Хоть кому-то. Пусть этому существу, рожденному из космической пустоты, воровке утиного хлеба и чипсов. Сам факт произнесения стал освобождением. Тяжесть хвоста на спине, тепло бока — все это было слишком реальным якорем в смятении. И поразительно обыденным для такого пугающего существа. В этом парадоксе заключалась новая нормальность.       Он открыл глаза. Ночь поглотила озеро, превратив воду в бездонную черноту. Лишь робкие отблески фонарей маячили на поверхности, как утонувшие звезды. Утки давно утихли. Белоснежная громада Луны занимала почти половину его пространства на скамейке, не посягая агрессивно — она просто была там, как неотъемлемая часть этой ночи, часть его абсурдной реальности.       Он кивнул. Один раз.       — Да! Спасибо!       Алые глаза, светящиеся изнутри, сузились в щелочки, изучая его лицо в темноте. Ее фарфоровая морда оставалась бесстрастной, но в голосе появились бархатисто-язвительные нотки:       — Мне не нравится, как это звучит. Будучи искренним, на удивление ты благодаришь… отвратительно неискусно.       Она небрежно отряхнула лапу, но Антону показалось, что в жесте была нарочитая театральность.       — И что же мне делать? — тихо спросил он, уловив странный оттенок.       Луна отвела взгляд к озеру, ее сияние в темноте показалось ярче. Пауза.       — Репетируй. Пока не научишься звучать приемлемо. — В требовательности сквозило капризное желание услышать благодарность снова.       Она повернулась к воде, ее силуэт сливался с ночью.       Антон замолчал, подавленный тишиной и тяжестью хвоста. Вода была зеркалом его неопределенности. Сумерки спрессовались в густую ночь.       Тишину грубо разорвали, шаркающие, неуверенные шаги. Хриплое, бессвязное бормотание. Из темной щели между причалом и камышом вывалилась фигура. Пьяный. Очень пьяный. Телогрейка сползла с плеча. Лицо расплывчатое, глаза мутные. Он шатался на краю воды. Его взгляд скользнул мимо гигантской белой волчицы, как мимо галлюцинации, и наткнулся на юношу.       — Пацан! — выдохнул он, спотыкаясь. Волна тяжелого запаха перегара, немытого тела и гнили накрыла Антона. — Слышь… Дай на опохмел… Совсем крыша едет… — Голос сорвался на плач. — Женушка с дочкой… год назад… Под поезд… Вот бывает же такое… А я, слабак этакий, взял и запил… А работы в стране нормальной у нас нет… Жить нечем… Дай, а? Христа ради!       История, вырванная из пьяного горла, была грязной, но в ней пробивалась отчаянная боль. Антона кольнуло острой жалостью. Его одиночество показалось привилегией. Но сильнее ударил страх: Он ее не видит? Совсем? Мысль о галлюцинации впилась с новой силой. Он судорожно полез в карман за кошельком.       — Сейчас, дед… — начал он, вытаскивая деньги.       Пространство рядом с бомжом сжалось с ледяной силой. Антон краем глаза уловил перемену. Алые глаза Луны, до этого отстраненные, сузились в раскаленные щелочки, устремленные на незваного гостя. В них вспыхнула хищная ярость. Помеха прервала хрупкую тишину, течение спокойствия, момент.       Луна возникла не из тени, а из самого воздуха за спиной пьяницы. Белоснежный призрак. Алые глаза, полные ярости, приковались к его спине. В них — абсолютное отторжение.       Бомж не успел обернуться. Он лишь ощутил ледяной вихрь в спину, дернулся — и рухнул наземь. Не крик, лишь глухой звук падающего тела. Луна не нанесла удара. Ее лапа лишь коснулась шеи в одной точке с хирургической точностью. Мгновенный паралич? Отключение сознания? Антон видел итог: мужчина обмяк и затих.       Все заняло меньше нескольких секунд. Луна не наклонилась. Она стащила тело легким движением в густые кусты. Движение было отточенным, бесшумным. Антон уловил едва заметное напряжение в ее плечах, мгновенно отпустившее.       «Жив ли он? Дышит?» — мысль вонзилась в мозг Антона. Порыв проверить пересилил страх. Он резко подорвался, рванувшись к кустам.       Он не успел сделать шаг.       Нечто невероятно твердое и стремительное вцепилось ему в шиворот куртки. Рывок был резким, мощным, точным. Антон ощутил, как ноги оторвались от земли, и его с глухим стуком усадили обратно на место.       Он ахнул от шока. Прежде чем крик сорвался, низкий, спокойный голос прозвучал у уха, холодный и неумолимый:       — Сиди, — микроскопическая пауза, а затем зловещее продолжение: — Все в порядке. Такие жуки как он, к сожалению, не умирают так просто.       Эти слова не принесли облегчения. Напротив, они обрушились новой тяжестью. «Все в порядке». Для нее порядок — тишина. То, что он хотел проверить, либо неважно, либо решено.       Ее лапа разжала хватку. Она не повернула морду в сторону шокированного Антона. Лишь хвост слегка шевельнулся — словно отгоняя назойливую муху. И его попытку вмешаться.       Антон замер, чувствуя дрожь. Теперь это был шок от подавляющей силы, от утверждения: все в порядке. Он знал: попытка двинуться к кустам — самоубийство.       Тишина сгустилась, пропитанная сырым холодом и леденящим ужасом от ее спокойствия. Лишь черная вода равнодушно отражала мерцание звезд.       Антон вдруг резко повернул голову, будто ловя призрак тепла. В этот миг последний луч света коснулся его лица. Он лег на скулу, высветив карту усталости и недосыпа, резкие складки у губ.       Механически Антон развернул последний помятый кусок батона. Почти ничего не осталось. Он отломил две горбушки. Одну бросил наугад в темноту. Другую, преодолевая страх, протянул в сторону белого призрака на другом краю скамейки.       Холод коснулся пальцев — легкий, но обжигающий. Затем хлеб исчез. И тут же из темноты донеслось размеренное, чуть влажное чавканье.       Так они и сидели у безмолвного озера во власти ночи. Два одиночества во мраке: одно — человеческое, иссушенное жизнью; другое — непостижимое, из звездного холода. Между ними висело безмолвие, нарушаемое лишь грубостью последнего куска хлеба и немым согласием, что в этой странной тишине стало чуть легче дышать. Хотя бы на этот миг. В реальности, где один человек лежал без движения в кустах, а другой сидел рядом с той, кто его туда бросил, деля с ней последние крошки под равнодушными звездами.