Gegensatz

Гилберт подпинывает попавшийся под ноги камушек, глядя на пристально следящего за утками Тома, и улыбается. Слабо так, с фырком в конце, но смотреть на Лондона он не перестаёт. Его откровенно говоря удивляет то, как Томас взаимодействует с миром, будто тот не может ему угрожать и только подставляет спину, как ласковая собака, но Гил к такому не привычен. Гораздо привычнее выбивать себе удобное местечко и рвать клыками всех, кто хоть сколько-то представляет угрозу. А Лондон... Это Лондон. Добрый, весёлый, активно краснеющий на разного рода похабщину и настолько стеснительный, что монашки в ближайших монастырях и церквях ему могут позавидовать. В таких людей сложно не влюбиться даже будучи сам Великим Пруссией. Только Томасу об этом знать необязательно. Отсутствие отношений и хоть какой-то базы в романтике привели к тому, что Лондон не отличал близкую дружбу от заметного флирта и заботы. Все остальные видели — Артур метал невидимые молнии в Гилберта каждый раз, как подобное попадалось ему на глаза, — но молчали. Или пытались намекнуть, но как намекнуть о чём-то поистине взрослом по сути ребёнку, хлопающему длинными ресницами, обрамляющими взгляд истинного непонимания? И это настолько очаровательно, что Гил не позволял себе идти дальше — слишком был велик соблазн насладиться этой невинностью подольше. Он ведь даже не планировал ничего подобного, просто хотел посмотреть, насколько далеко столица Англии зайдёт в желании подружиться. Зашёл он настолько далеко, что Гилберт удивлён и испытывает уважение. Одно дело напиться вусмерть, а другое поехать в другую страну, остаться там надолго и привыкнуть к периодическим всплескам стыда из-за чужих слов. Но если посмотреть чуть иначе, то можно увидеть живую осень Пруссии, уютные закаты под бокал вина, выделенную комнату ближе к тёплому углу дома и отсутствие вопросов. Классических вопросов, наглых и отдающих резью в груди: вопросы о семье, о перчатках, о детстве. Гилберт их не задаёт, объясняя это тем, что если захочет, Том всё расскажет сам. Остальное же, привычное и будничное, прусс узнавал и узнавал быстро, запоминая в воображаемый дневник. Какой кофе Лондон любит, когда он обычно выбирается из тёплой постели, любимые занятия, животных, цвета — всё то, что показывает заинтересованность в личности человека, а не просто вопросы в воздух. И Томасу от этого становится приятно настолько, что он медленно раскрывается, фрагментами выдавая кусочки информации. Рассказывает на прогулке в парке о том, какой у него хороший приёмный отец в небольшом городке при столице. Вечером, разморенный тёплым ужином и хорошей компанией, он говорит о пожаре и о шрамах, о том, как ему из-за них страшно показывать руки и что они не красивые от слова совсем. Гилберт не был бы Великим, если бы не проигнорировал последнее и не убедил Лондона в обратном. Шрамы... Ха... Они есть у всех. Вопрос лишь в том, откуда они и чему можно научиться после их получения. И никакие шрамы на тонких и аккуратных, покрытой раненой розовой кожей, руках не делали Томаса хуже. Они делали Тома Томом — столицей Великобритании с по-оленьему большими чёрными глазами и слабой улыбкой, которая становилась ещё шире, когда он пытался её скрыть. Лондон был одним из тех, кто несмотря на свой характер проявлял нечеловеческую доброту и мог терпеть присутствие Пруссии гораздо более долгое время, чем некоторые другие Страны. Терпел он присутствие прусса не потому, что ему требовалось это делать, нет. Ему нравилось. Все эти смешные и абсурдно похабные шутки, мимика лица — весёлая и одновременно с этим гордая — и эта напускная серьёзность. Гилберт не лез туда, куда его действительно не хотели пускать, и помогал тогда, когда в помощи нуждались, даже просить о ней не требовалось. Несмотря на Величие, у него не было гордыни. От слова совсем. И он видел в Лондоне равного себе, а не молоденького парня, которого можно бросить или унизить, потому что он младше и не прошёл то, через что прошёл Пруссия. Ну, ещё может быть он очень хорошо готовил, по мнению Томаса. Может быть. Так что не удивительно, что он влюбляется. И не в кого-то, а Гилберта. Того самого Пруссию, который имеет определённого рода славу, но который ей полностью не соответствует. Том не видит эгоиста, который думает только о себе и своём Величии, он видит заботливого мужчину, который готовит англичанину завтраки чуть ли не в постель, помогает обрабатывать руки кремом и найти перчатки, а потом внимательно следит а Лондоном на прогулке, чтобы тот не замёрз, не проголодался и не устал. Это слишком легко покоряет неготовое к чужому вниманию сердце столицы. Одно дело приёмный отец, который в любом случае отец, а другое Гил. Который ему никто, максимум друг. Должен бы быть другом, но Томас против своей воли решает иначе. И слава Богу, что Гилберт этого не видит.