cherry chapstick

Блеск для губ.       Нет, подождите, ему, наверное, показалось, разве может он… Блять, блеск для губ?! Недомерок Деку мажет свои чертовы губы блеском для губ?! Недомерок Деку мажет свои чертовы губы блеском для губ! Самым девчачьим, самым противным, самым гейским образом! Мажет свои чертовы губы блеском для губ! Знал ведь Бакуго, что совсем не зря его презирает. Не зря его отталкивает. Не зря Бакуго… Или это гигиеническая помада? Нет, это по-любому чертов блеск для губ!       Кацуки сидел в кабинете и скрипел зубами. Его одноклассники обсуждали — как обычно — какие-то очень насущные проблемы, которые не терпят отлагательств и так бесят его. Одноклассники громкие. Они раздражающие. Они надоедливые. Как мухи, кружат вокруг, лезут со своими тупыми шутками, бесконечно вертятся рядом и нарушают личные границы. И бесконечно бесят. Но больше, чем бесконечно, его бесит Деку. Когда-то бесполезный, сейчас он вечно лез вперед, куда-то рвался, метался в разные стороны, помогал чуть ли не всему, что движется. Словом, уже не был таким бесполезным, но был все еще раздражающим. Или даже больше. Он чересчур умный и расчетливый, иногда слишком сосредоточенный и внимательный, временами наоборот — до невозможности тупой, неловкий и рассеянный. Особенно когда с ним контактируют девушки. Они будто выбивают из него всю возможность быть нормальным одним только присутствием. Но с Круглолицей же этот придурок поладил! Так какого черта так бесит своим поведением в то время, когда около него вертятся эти тупицы? С высоты опытного знатока в делах сердечных — ага, Кацуки — хорошо видно, какие они все тупые, раз находят в Деку что-то, что заставляет их — очень часто, где-то раза три за все время — таскаться с ним за школу и рассыпаться в признаниях. Ничего не понимающие в Деку девчонки заставляют его становиться глупым. Он глупо краснеет, когда до него доходит, к чему движется диалог; он глупо улыбается, размахивая руками в неопределенных жестах; глупо отговаривается и не может сказать слово «нет». Уж Кацуки это замечает, не следит, не наблюдает, но замечает. Потому что он буквально все замечает. И все видит. Особенно то, что касается этого задрота. Только по одной причине. Иначе он рискует упустить что-то из виду и остаться позади, тогда недомерку ничего не будет стоить вырваться вперед, а Кацуки потом опять расхлебывать. Только поэтому.       Глупый Деку просто слишком раздражает Кацуки, чтобы тот мог позволить ему занимать более высокое место в его жизни, чем соперник или бесячий одноклассник. И как смеет он, не стесняясь, — не как с гребаными девчонками — разговаривать с Кацуки на равных, спрашивать о чем-то так непринужденно, заходить по утрам в класс, здороваться и по-доброму улыбаться своей глупой улыбкой? Глупая улыбка. Глупые, мерзкие, вечно сухие, не шибко красивые губы. Какого черта они сегодня такие влажные и блестящие, а? Какого черта он мнется, постоянно прикрывает рот ладонью, как будто никто не видит, кусает свои бесполезные губы чаще обычного и странно бегает глазами по классу? Пидором заделался? Эти чертовы… Хочется их… хочется стереть эту дрянь с его стремного лица. Может, он еще и краситься начнет, а?       — Эй, ты, — Бакуго поймал его после уроков в школьном коридоре. Мидория неспешно шел вместе с Ураракой, что-то обсуждая, не слишком заинтересованно, как могло бы быть, поэтому Бакуго посчитал уместным перебить Очако в самом начале ее нового монолога. Мидория коротко извинился перед ней и заверил, что все в порядке и он скоро ее догонит.       — Отойдем, — Бакуго прошел вперед по коридору, не обращая внимание на Изуку, будто его и не было, и свернул к лестнице. Он скинул сумку на пол, засунул руки в карманы и молча, не моргая, хмуро смотрел на одноклассника. Тот, напротив, растерялся и не знал, куда себя деть под пристальным взглядом. Он снова ляпнул что-то не то? Нагрубил? Слишком тупил на том дурацком вопросе учителя, и теперь Бакуго решил пристыдить его за это?       — Ну, Каччан, — перехватив поудобнее сумку и собравшись с силами, неловко заговорил Изуку, — ты что-то конкретное хотел или мы просто постоим? — он отвечал Кацуки таким же немигающим, но все еще взволнованным взглядом.       — Че за дрянь, а? — будто бы и ожидая того, что первым не сдержится именно Изуку, Бакуго решил начать с самого действенного способа узнать то, что ему, собственно, требовалось узнать, — с претензии. Изуку не догнал смысл столь очевидного, по мнению Бакуго, вопроса и поэтому выдавил из себя звук непонимания и состроил самое непонимающее лицо, от чего Кацуки начинал закипать.       — Че за дрянь у тебя на лице? — он ткнул пальцем прямо перед носом — а точнее, чуть ниже, чтобы точно было понятно — и продолжил смотреть, еще больше нахмурившись.       — Ой, Каччан, ты об этом… — вся вмиг появившаяся решимость вновь куда-то исчезла, оставив вместо себя дикую неловкость и тихий ужас, — я старался делать так, чтобы никто не заметил, нотывидимовнимательносмотришьнавещиразуж…       Ох, вот снова он это делал! Тараторил как конченый. Собирал все слова в кучу, размахивал руками, едва ли не доставая до носа и так раздраженного этим днем Бакуго; метался взглядом по пространству вокруг и не мог ответить ничего дельного! Только еще больше бесит. Так что Бакуго не выдержал и схватил его за левую руку, когда она в очередной раз оказалась в опасной близости с его лицом, грозя ненароком хлопнуть по лбу или щеке.       — Эй, придурок, заткнись уже и скажи нормально!       — М-мне заткнуться или отвечать, К-каччан? — нервно хихикнул Изуку, на пробу пытаясь выдернуть руку из хватки.       — Какого черта ты мажешь свои губы блеском для губ, как самый настоящий пидорас? Ты учишься в геройской академии, а не в гейской, идиот! — Бакуго небрежно выпустил его руку из захвата и обтер свою о штаны, будто Изуку заразный.       — Что ты, Каччан! Это не блеск, нет, конечно! — будто бы понимая отношение Кацуки к подобным вещам выпалил Мидория и принялся неуклюже копаться в своей сумке, — вот! Это бальзам для губ, что-то вроде гигиенической помады, — он вытянул из среднего кармана белый предмет вытянутой формы. Окей, действительно, гигиеническая помада.       — На кой черт тебе эта девчачья дрянь? Ничем не лучше того, о чем я изначально подумал! — честно говоря, поняв, что эта штука является бальзамом, а не злоебучим блеском, Кацуки почему-то немного успокоился. Его все еще бесило, что губы Деку сверкают как начищенный чайник, но это уже не казалось таким мерзким; в конце концов, Кацуки и сам ухаживал за собой, использовал дорогие шампуни и кондиционеры для волос — для его-то волос — и увлажняющие крема для рук, — взрывы ужасно сказывались на его коже — но губы! Это другое!       — Урарака-сан заметила, что я часто кусаю свои и так потрескавшиеся губы и посоветовала использовать что-то подобное, чтобы они хоть иногда возвращались в норму, — он стушевался и, смутившись, почесал затылок, смотря то в пол, то в стену позади Бакуго — куда угодно, но не ему в глаза. Отчего-то признаваться было до жути неловко, ведь это был именно Каччан. В чем-то признаваться ему было чересчур легко, и делалось это настолько непринужденно, насколько вообще было возможно, в чем-то — наоборот, как сейчас, боясь осуждения с его стороны и видя это самое осуждение в его глазах, слова давались тяжело и не без дополнительных усилий. По этой причине Мидория весь учебный день старался, как мог, прикрывать нижнюю часть лица кулаком или ладонью, будто чесал щеку, думал о чем-то или смеялся. Всей душой надеясь, что Кацуки не заметит, он облажался. Вы забыли? Кацуки все видит и замечает, ему не надо прилагать к этому особых усилий.       — Круглолицая, ну кто бы сомневался! — он закатил глаза. Почему-то еще больше Бакуго взбесил тот факт, что именно Очако предложила Изуку использовать бальзам. И как она, интересно, заметила, что его губы сохнут? Разглядывала? Неудивительно! Пусть сама увлажняется и на себя использует бальзам, раз так сохнет по Деку! Или целовать его сухие губы не так приятно, как увлажненные, а? Противные Круглолицая и Деку!       — Что тебя так злит, Каччан?       — Ничего меня не злит! Не трезвонь о ваших с Круглолицей отношениях на каждом углу и наноси меньше долбаного бальзама, если не хочешь, чтобы люди видели, или наноси на ночь! Глаза слепит от твоих дерьмовых губ, — он подобрал свою сумку, обошел Изуку по дуге и завернул за угол, идя прочь из академии.       — Но, Каччан, стой! — он выбежал за ним, все еще смущенный ситуацией и фразой Кацуки о них с Очако, но тот не планировал даже на миг оборачиваться или слушать Изуку, — просто… у нас нет никаких отношений с Ураракой-сан, кроме дружеских! И-и спасибо за совет, я им воспользуюсь!       — Отвали, Деку, — бросил, не оборачиваясь Кацуки, и скрылся за следующим углом, — тебе не мешало бы еще и для рук что-то использовать.       Весь оставшийся день мысли о намалеванных губах Деку вызывали только раздражение, и Бакуго старательно их избегал. Он посчитал, что долбаный Деку нашел очередной способ его бесить. К тому же, Кацуки даже не знает, каким именно бальзамом он пользуется. И с каким вкусом. Его это волнует только потому, что, если Круглолицая посоветовала ему какое-нибудь дерьмо, этот болван будет жаловаться на аллергию или отсутствие эффекта! Уж сам-то он точно не сможет подобрать себе что-то стоящее, потому что дурацкий Деку не умеет заботиться о себе — он, блять, пальцы нарочно ломает!       Следующий учебный день встретил Бакуго уже не таким сияющим Мидорией. Спасибо, блять! Хоть не так бесит. Он пришел, судя по всему, не многим позже Изуку, раз тот только выкладывал свои вещи, и лениво сел за парту, откидываясь на спинку стула.       — Каччан, — услышал он сзади шепот. Кацуки хотел было уже огрызнуться и по-обычному сказать «Отвали, тупой Деку», но Изуку продолжил говорить раньше, чем первый успел что-либо выдавить из себя, — я последовал твоему совету и заметил, что эффект лучше, когда наносишь бальзам на ночь, так что спасибо, Каччан! — прежде наклонившийся вперед Мидория вернулся на свое место.       — Мне пофиг, я это сказал только для того, чтобы ты меня не бесил, — и отчасти это было правдой. После уроков, когда все собирались в общежитие, Кацуки ненароком услышал, как Круглолицая советовала Деку какой-то новый бальзам, который она недавно купила, и спрашивала, использовал ли он тот сегодня, на что Изуку коротко отмазался и вышел вместе с ней из класса, махнув Бакуго с Киришимой рукой. И, думается Кацуки, Круглолицая на что-то надеется, обхаживая подобным образом Деку. Бесит.       — Как ты думаешь, Бакубро, Мидории нравится Урарака? — Киришима вдруг внезапно перескочил с нового боевика, о котором рассказывал секундами ранее — до того, как проследил за взглядом Бакуго — на этих двоих. Интересно, и почему его должно волновать, на кого дрочит Деку?       — Я думаю, что эти придурки стоят друг друга, но тупой Деку в упор не замечает, что Круглолицая по нему торчит, — тем не менее ответил Бакуго и вышел из класса, игнорируя следующие реплики одноклассника.       Дерьмоволосый подсадил Кацуки тупые мысли о том, что эти двое, действительно, могут начать встречаться, и от этого становилось особенно мерзко. Представлять эти их телячьи нежности было вовсе не обязательно — достаточно было подумать о них, и уже тянуло блевать. Лучше бы он вообще не обращал внимание на этот тупой бальзам для губ, который принял за блеск из-за того, что Дерьмодеку не додумался намазать чуть меньше. Его так же не оставляли в покое мысли о том, почему Круглолицая вдруг решила так позаботиться о Деку, а тот без раздумий воспользовался ее непрошенной помощью. И чего, вообще, несносная девчонка понимает в нормальном уходе за собой, а? (Да, действительно) Наверняка подсунула ему какую-то дрянь, а у Деку мозгов не хватило отличить дерьмо от стоящей вещи.       Именно поэтому Кацуки решил наведаться после второго ужина к Изуку. Когда все разбежались по комнатам, а в общежитии установилась тишина, нарушаемая лишь тихим хихиканьем девочек в комнатах, что собрались посплетничать до комендантского часа, и сдавленным гоготом парней, играющих в приставку, Бакуго вышел из комнаты, взбешенный тем, что его не отпускают долбаные мысли о долбаном Деку и его долбаном бальзаме для губ, который может оказаться очередной дрянью. Он шел по коридору второго этажа, размахивая руками и скрипя зубами от злости, грузно топая ногами по полу, грозя разбудить тех, кто уже сопел в подушку, вымотанный тяжелым днем.       Изуку готовился ко сну, расчесывая, стоя у стола, непослушные волосы. Он почти выронил расческу, с коротким визгом подпрыгнув на месте, когда неожиданно услышал голос за дверью.       — Эй, Деку, открывай свою дерьмовую дверь, пока я ее не выбил!       — Каччан?! Так поздно, я, вообще-то, уже никого не ждал, — Мидория поспешил к двери. На пороге стоял снова чем-то недовольный Кацуки, держа руки в карманах. Он протолкнулся мимо Изуку в его комнату и встал посередине, оглядываясь и морщась.       — Что за склеп, мне глаза слепит! Ты хоть на чем-то другом можешь сосредотачиваться в этой комнате, кроме Всемогущего?!       Мидория прикрыл дверь, смущенно улыбаясь.       — Так ты что-то хотел?       Да, он хотел узнать, нормальный ли у тебя бальзам для губ и послушал ли ты его совета и купил себе что-то для рук, потому что никому не нужно чужое нытье во время уроков или боя из-за того, что кто-то пользуется дерьмовыми средствами и у него теперь какая-нибудь аллергия. Это главная причина, другой нет.       — Какой вкус у твоего долбаного бальзама для губ? — что?! Это точно то, что он хотел сказать? — То есть! БЛЯТЬ! Я имел в виду, что…       — Вишневый. Вот, хочешь себе такой же? Я как раз только-только намазал, потому что собирался спать, — Изуку взял со стола коробочку, в которой находился бальзам и протянул ее Кацуки, — на упаковке написано название и номер вкуса. Правда, это Урарака-сан купила его для меня, так что я не знаю, в каком магазине. Но я могу у нее узнать, если ты хочешь. Кстати, я удивлен, что от такой незатейливой штуковины, действительно, хороший эффект…       — А ну, заткнись!       Болтовня Изуку его раздражала. Он вообще пришел не за этим! Ему просто надо убедиться, что Деку не будет доставлять потом проблемы ему и остальным из-за своей беспечности, и уйти! Так какого черта он, вообще, заговорил про вкус?! И какого черта Круглолицая купила ему бальзам с вишней, если это даже не его любимая ягода?!       Так что он просто выхватил коробочку из рук Изуку, покрутил, убедился, что это не самое плохое, что могло быть и сунул ее обратно в руки Мидории.       — Каччан, все точно в порядке? Ты какой-то… взвинченный, что-то произошло? — он был обеспокоен поведением друга, и в свете настольной лампы — возможно, ему казалось, возможно, нет — лицо Кацуки выглядело покрасневшим, что настораживало еще больше. Внезапное появление на пороге комнаты Изуку, странное поведение, одержимость несчастным бальзамом для губ — все это не складывалось в общую картинку, и Мидории становилось не по себе.       — Эй, со мной все нормально. Это ты всегда попадаешь в какие-то нелепые передряги. Я пошел, — он двинулся к выходу, но Изуку остановил его, схватив за запястье.       — Подожди, Каччан! Я, честно говоря, так и не понял… зачем ты приходил. Тебе было нужно название бальзама?       — Отстань, — он выхватил свою руку из цепких лап Деку и развернулся к нему, сложив руки на груди, — да, что-то вроде того. Я хотел убедиться, что ты не используешь какое-то дерьмо, из-за которого у нас всех могут быть проблемы!       — Какие проблемы из-за бальзама для губ, Каччан… — Мидория, действительно, не понимал проблемы. Бальзам — есть бальзам. Он же никому не мешает, так в чем беда!       — Это неважно! Я сказал, что хотел сказать! Но, блять, какого черта у тебя вишневая помада, если ты не любишь вишню, идиот, а? Круглолицая не додумалась взять что-то, что тебе подходит?       — Ну, вообще-то, — он подошел на шаг ближе, смотря в пол и выкручивая пальцы на руках, явно о чем-то волнуясь, — это я попросил ее взять именно такую, потому что вишня нравится тебе, Каччан, — Изуку поднял смущенный взгляд на Кацуки и встретился с его полными непонимания глазами. Кажется, будто даже былая злость уступила место искреннему удивлению и неясности, — ты же спрашивал о вкусе, Каччан? Я могу дать тебе на пробу. У него приятный вкус и запах, и хороший эффект, так что, я думаю, тебе понравится.       — Че?! Какого черта?! Я не врубаюсь, что ты мелешь, Деку! — он отошел на пару шагов назад и с каким-то смутным волнением отметил, что Изуку приблизился на столько же, теперь терпеливо и решительно смотря прямо ему в лицо. Их все еще разделяло расстояние, так как Изуку не позволял себе вторгаться в его личное пространство и стоял несколько поодаль, продолжая буравить Кацуки взглядом.       — Подожди, Каччан, я все же думаю, он должен тебе понравиться. Используя Один За Всех, — зная, что Бакуго постарается улизнуть — Мидория притянул его к себе за лямки черной майки и впечатался в его губы своими. Комнату озарили слабые вспышки зеленых молний. Хотя слабые — мягко сказано. Кацуки был готов поклясться, что из-под двери с той стороны сочился зеленый свет настолько, что можно было без раздумий понять, что в комнате происходит какая-то схватка, в которой Изуку использует свою причуду. Вот именно! Схватка! Но вряд ли бы кто-то подумал, что это схватка губ!       Мидория стоял чуть на носочках, мягко прижимаясь грудью к груди Бакуго. Все еще держа его майку в своих руках и не дезактивируя причуду, он медленно выцеловывал губы Кацуки, который смотрел на него широко раскрытыми глазами и не смел двинуться. Он был слишком шокирован, слишком обездвижен Деку, слишком… заворожен? Нет, он просто был в ахуе! Чем тут, вообще, можно быть завороженным?! Тупыми длинными ресницами Деку? Вкусом вишневого бальзама для губ? Сильными руками, прижимающими к себе так крепко, держа за одну только футболку? Или мягкими — не по природе своей, а из-за бальзама, очевидно, — губами, целующими так неумело? Если кто-то так думает, то он не лучше тупого Деку!       Кацуки поднял руки и схватил Изуку за плечи, на секунду почувствовав, как тот вздрогнул, потерял хватку, но тут же снова спохватился и вернулся к тому, что делал. Казалось, Кацуки вот-вот взорвет его и откинет в противоположную стену, однако он лишь громко выпустил воздух носом, наклонился чуть ниже, возвращая Деку, стоящего до сих пор на носочках, на пол, перехватил поудобнее его губы и прикрыл глаза, хмурясь и так же неловко целуя в ответ. Возможно, Кацуки показалось, но он услышал странный писк с стороны Изуку и почувствовал сквозь опущенные веки, как свет от молний становится чуть слабее, как и хватка Мидории.       Может, это было именно то, что нужно. Может, этого и не хватало Кацуки. Может, это было отправной точкой. Может, да, может, и нет, но он переместил руки с плеч Деку на его лицо и потолкал к шкафу, придавливая к нему спиной и выбивая воздух из легких.       В те недолгие минуты, что он целовал Изуку, не было мыслей о противном Деку с его новой противной гейской привычкой мазать губы гигиенической помадой, о странной тяге Кацуки принять в этом участие, о дурацких руках, лежащих теперь на его плечах и сжимающих все крепче, — подонок Деку сильный и без своей причуды — в голове крутилось лишь одно: «ебаная вишня».       Дурацкий Деку все спланировал! Специально привлекал внимание этой дрянью, вынудил сюда прийти и теперь бесстыдно целовал, как будто ему это было позволено! Но раз Кацуки ему отвечает, не значит ли это, что теперь позволено? Нет, это, вообще-то, ничего не значит! Кацуки сам решил ответить, поэтому сам и решит, позволено этому придурку повторять или нет! Он всегда все сам решает! И именно поэтому он решил сейчас перехватить инициативу, сильнее вжать подонка в дверцу шкафа и яростнее сминать его губы, на которых теперь не так уж и отчетливо чувствовался вкус дурацкой вишни.       Изуку же, отметив, каким податливым и своевольным стал Каччан, подумал, что самое время стать чуть более нежным и углубить поцелуй, подключив язык. Он скользнул языком по нижней губе Кацуки, и это было его ошибкой. Даже хуже, чем то, что он сам начал.       — Эй, какого черта ты делаешь?! — Бакуго отстранился и вжал Изуку плечами в шкаф со всей силы, отчего парня нехило тряхнуло.       — Ну… кажется, то, что и до этого делал, — он смотрел на Кацуки, туго соображая своим затуманенным и влюбленным разумом, и поэтому не сразу понял, что первый, вообще-то, был против этого, и все это какая-то случайность!       — Я не разрешал тебе доставать свой мерзкий язык! Я вообще не разрешал тебе трогать меня, болван! — осознание ударило обухом по голове, нужно было как-то выкручиваться. И лучшим решение было спихнуть все на Деку. Да это вообще не то, зачем он пришел! Как только додумался он сам ответить этому придурку на его непотребства?! Это было какое-то помутнение рассудка, не иначе!       — Н-но… — Изуку все еще был несколько ошарашен происходящим, поэтому покорно стоял, вглядываясь в красное — теперь ему точно не казалось — лицо напротив и пытаясь составить пазл.       — Никаких «но»! Я сваливаю, а ты забудь о том, что здесь было, и не трепись, иначе я тебя убью! И даже не думай, что это когда-то повторится! — он ткнул пальцем ему в грудь и вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью — теперь точно кто-нибудь проснется.       — Каччан такой Каччан, — усмехнулся Изуку, мягко улыбаясь, и, подойдя к кровати, упал на нее спиной. Он коснулся припухших губ пальцами, прикрывая глаза и вспоминая эти ощущения. Приятные ощущения грубых губ Каччана на его губах. Наверное, это было лучшим, что он когда-либо пробовал.       Кацуки ворвался в свою комнату, перебудив громкими шагами, бурлящими ругательствами и хлопком собственной двери половину этажа. Он еще долго мерил длинными шагами комнату, грозя разнести в щепки буквально все, что находится в ней и за ее пределами; он ругался, злился, испускал искры ладонями, материл Изуку, на чем свет стоит. В конце концов, мысленно расправившись с Деку, он вновь вернулся к бальзаму со вкусом вишни и принялся материть гениев, которым — подумать только! — пришло в глупую голову создать вишневую гигиеническую помаду, которую Деку потом будет использовать в своих гнусных целях!       С каждым выпущенным матом и каждым ударом по подушке, которую постигла ярость Кацуки, гнев уходил, оставляя только саднящее, высушенное жаждой горло и события вечера, паутиной опутывающие мысли. Он все еще ходил по комнате, но уже более спокойный, и отказывался искать причину своему порыву, все это — дело рук одного лишь Деку! Коварного ублюдка Деку! С его гейскими замашками. Спустя неизвестно сколько времени он более или менее успокоился и стоял в середине комнаты, тяжело дыша и смотря в пол. Любая мысль неотвратимо возвращала его в гейское убежище Деку. Он закрыл глаза, в который раз глубоко вдыхая и выдыхая будто грязный воздух, и коснулся пальцем губ. На них все еще ощущалась текстура бальзама и невесомая отдушка, даже спустя столько времени. Открыв глаза, в кромешной темноте, — ведь он так и не включил свет — Кацуки вдруг почудилось лицо Деку. Улыбающееся, тянущееся к нему за поцелуем. Он с испугом смахнул рукой место перед собой, где мгновение назад ему привиделся Изуку, убеждаясь в том, что это, действительно, были лишь игры разума, и опустился на кровать, закрывая лицо руками. Эта ночь для него будет тяжелой.       Как и последующие.       После внезапного появления Бакуго в комнате Мидории и такого же внезапного исчезновения прошло не больше недели. Изуку вел себя, как обычно, будто ничего не было. Он все так же, сияя, улыбался Каччану при встрече, тренировался с ним в совместных боях и, казалось, совершенно не испытывал никакой неловкости за произошедшее. Для Кацуки дела обстояли иначе. Он каждую ночь просыпался от кошмаров, в которых видел себя и Деку, занимающихся все тем же, что и в тот злополучный вечер; он с ужасом отмечал, что во снах ему было… не неприятно… не плохо… но тут же отметал эти мысли и старался уснуть под образы открученной головы Деку, перед самой отключкой неизбежно возвращаясь к тем же событиям, и засыпал.       Он не мог смотреть на Изуку, не опуская взгляда на его губы и не краснея так очевидно. Поэтому он старался, в принципе, не смотреть на него и избегать прямого контакта глаза в глаза. И это бесило еще больше. Его собственная долбаная реакция бесила, как ничто другое! И он не мог найти ей причину. Или не искал. Гораздо проще было спихнуть все на Деку и не пытаться разобраться в себе и своих несуществующих, как ему казалось, чувствах.       Это случилось ночью. Снова. Он вновь пришел к комнате Изуку и стоял на пороге, не стуча, но сразу предупреждая о своем визите.       — Открывай, пока я не выломал тебе дверь.       — А ты, Каччан, не меняешь способов, — Изуку приветливо улыбался, открывая дверь своей комнаты непрошенному, но желанному гостю.       — Не умничай, пока я не взорвал твое тупое лицо! — он снова прошел без спроса в чужую комнату, встал в середину и выжидающе смотрел.       — Я вроде делал, как ты говорил, ни о чем никому не рассказывал, так что случилось, Каччан?       — Вот и правильно! Продолжай в том же духе, Деку! Но я пришел за другим, — он отвернул голову к одному из плакатов и запустил руку в волосы на затылке, о чем-то напряженно думая, — значит так, слушай сюда, — он подошел ближе к Изуку, чуть наклоняясь вперед для пущей убедительности, — я не буду повторять два раза. Не задавай тупых вопросов. Сейчас я сделаю то, зачем пришел, и уйду, а ты опять никому ничего не будешь трепать, ясно?       Перед приходом сюда Кацуки не сдержал поток мыслей и не смог уснуть. Последовательность тупых домыслов привела его к тому, что он снова вспомнил тот вечер и злополучные минуты поцелуя с Деку. Он все никак не мог простить себя за то, что ему не было противно. Он старался вообразить себя вместе с Киришимой и Каминари, но его потянуло блевать. Тогда он решил, что это из-за того, что они парни, очевидно! Но Деку тоже… И он представил себя с Ураракой и Пинки. И его снова чуть не вывернуло. И вот он здесь. Опять. Ради эксперимента и желания понять себя! Не иначе.       — Н-но… что ты хочешь? — он растерянно смотрел на Кацуки.       — Я сказал, никаких вопросов! — Бакуго схватил Изуку за ворот его футболки, норовя порвать несчастную, — ты уже мазался этой хренью?       — Что? Бальзам? Ну, да, а зач… — сказано же было — без вопросов! Кацуки заткнул Изуку поцелуем, притянув к себе за футболку. Он целовал для начала коротко, отстраняясь на самый короткий миг и вновь припадая к вишневым губам Изуку. От неожиданности перехватило дыхание, и Мидория вцепился руками в руку Бакуго, что держала его, бесконтрольно активируя причуду.       — Молчи, Деку, и не произноси ни слова своим поганым ртом, — оторвавшись лишь на мгновение, яростно прошептал Кацуки и, переместив руки на шею Изуку, превозмогая силу его причуды, вновь поцеловал его.       До Мидории все никак не доходил посыл действий друга, но он, сомневаясь и наблюдая за Кацуки сквозь полуприкрытые веки, приобнял его за бока, вцепляясь до белых пятен. Кацуки хмурился, но поглаживал шею Деку дрожащими пальцами, целовал уже медленно, тягуче, вслушиваясь в собственные ощущения, короткие причмокивания и шум тихого сопения напротив.       Сколько прошло времени, никто из них не знал, да и следить особо не хотелось, однако ребра Кацуки ощутимо ныли от крепкой хватки Изуку, а кожа на шее второго, кажется, пропиталась нитроглицерином от вспотевших ладоней и грозила взорваться в любой момент. Они целовались, смакуя каждую секунду, размазывали вкус вишни на губах обоих, ловили чужие вздохи, угадывали, когда стоит сменить темп, чтобы чуть восстановить дыхание, или быть напористее.       Бакуго молча отстранился от Мидории, все еще оставляя руки на его шее, будто им там самое место, и хмуро глянул в глаза напротив, отмечая в них желание продолжить. Которому он не поддался. Они стояли, не разрывая зрительного контакта, до тех пор, пока Кацуки не увидел, что Изуку рвется что-то сказать, открыв рот в немом звуке.       — Молчи, — отрезал Бакуго, отошел к двери и, не оборачиваясь, бросил, прежде чем выйти из комнаты: — и ни слова никому из этих придурков. Убью.       И вот он снова оставил Изуку одного наедине со своими чувствами и фантомным ощущением чужих губ на своих губах. Что творилось в голове Кацуки, он все так же не понимал, как и не понимал того, зачем он приходил и почему делал это с Изуку. Что произошло после той ночи, когда Мидория позволил себе небольшую вольность и глупость, о которых позже пожалел и сделал вид, будто ничего не было, думая, что Кацуки так будет лучше? Нужно было все же с ним поговорить? Извиниться? Пообещать, что такого не повторится? Но… теперь он сам это сделал. И что остается Изуку? Каччан с каждым разом все больше и больше вводит в замешательство. И это пугает.       Следующая неделя прошла аналогично предыдущей. Словно ничего и не было. Каччан все так же не обращал на него внимание, огрызался на все попытки завязать адекватный диалог и, в целом, вел себя как раньше. Мидория следовал его примеру и предостережению, никому ни о чем не рассказывая и позволяя себе лишь воображать невозможное. В такие моменты Изуку начинало казаться, будто это все ему приснилось и он просто сходит с ума от чувств к Каччану, сдерживать которые становилось с каждым днем все сложнее.       В один из вечеров Изуку напряженно буравил взглядом стену, сидя на кровати и сжимая кулаки. Сегодня он решил наведаться к Кацуки в комнату и вытянуть из него ответы на свои вопросы. Ну, и извиниться, если все пойдет не по плану. Но только он встал с кровати, собираясь пойти к выходу, как в дверь постучали. На Каччана это было не похоже, ведь обычно он без стука грозил выбить дверь, но, тем не менее, Изуку поспешил открыть. На пороге, к его удивлению, был именно тот, кого он ждал каждый вечер всю прошедшую неделю.       — О, Каччан! Я-я как раз к тебе… — Кацуки молча, по уже сложившемуся обыкновению, прошел в комнату и встал лицом к Изуку, пряча руки в карманах, — собирался. Давай поговорим, Каччан?       — Нет. Я тут… принес. Короче! — Бакуго выудил из кармана своих штанов светлую коробочку и протянул ее Изуку, — вот! Я взял тебе нормальный бальзам для губ с клубникой, который тебе подходит! Так что молчи и бери!       — Ч-что? С клубникой? — Мидория взял коробочку и покрутил ее в руках, рассматривая. Глаза его засияли, — ого, Каччан! Это так здорово! А почему с клубникой, Каччан?       — Потому что ты любишь клубнику, идиот! Это настолько не очевидно?       — Точно! Это так мило с твоей стороны, Каччан! А можно я попробую его? Кацуки оскалился, приближаясь к Деку.       — Попробуешь. Но по-другому, — он притянул Изуку к себе за талию, выхватывая бальзам из его рук и швыряя куда-то в сторону кровати. Мидория встрепенулся и даже подумать не успел, как оказался в плену каччановских губ.       Он предпринимал попытки вырваться, толкался в плечи, — без активации причуды, почему? — сбивчиво бормотал что-то о том, что им нужно поговорить, но Кацуки не слушал, крепко держа его одной рукой за талию, а второй за шею, и целуя — или, правильнее сказать, терзая — его губы. Какое-то время Изуку все еще пытался отвернуть голову и что-то сказать, но, почувствовав на губах вкус клубники, обмяк и сообразил, о чем пытался сказать ему Каччан. Хорошо, он принял поражение в этой схватке. В следующий раз Изуку предложит ему бальзам с другим вкусом, и тогда они точно все обсудят. Или нет.