Союзник

      Прошло несколько дней после спасения Эрена из рук бронированного и колоссального титанов. Было написано куча отчётов и докладов, допрошено много солдат, побывавших на поле боя, видевших титанов-предателей.       Ханджи составила отчёт по деревне Рагако, разрушенной титанами. Она пришла к выводу, что люди превратились в титанов, плюс Конни узнал в титане, лежащим на крыше, свою мать, а теперь ходил с потерянным лицом, не понимая, как помочь близкому человеку.       Леви навещал Петру, которая шла на поправку, но врачи сказали, что пользоваться УПМ она больше не сможет.       — Ничего, она найдёт другое занятие, — сказал Леви. — Ты ещё можешь пойти в чьи-нибудь ученицы.       Петра не слишком была рада этому, но слегка улыбнулась. Она заметила, что Леви будто обрадовался, когда узнал, что путь за стены ей заказан. Значит, в титаньей пасти она не сгинет.       Джина предложила пойти Петре в ученицы к Марии. Леви понравилась эта идея, ибо профессия швеи довольно тихая и спокойная. Уж укол иглой или недовольных сварливых клиенток пережить легче, чем постоянные маневрирования и убийства титанов, которые, ко всему ужасу, оказались бывшими людьми.       Петра же пожала плечами, не зная, чего она пока хочет.       — Поправляйся, а потом решишь, — сказал Леви, направляясь к выходу, толкая туда Джину.       — Прекрати пинать меня! — возмущалась Мур.       — Иди уже. Ей надо отдохнуть!       — Я без твоих пинков прекрасно найду дорогу в коридор.       — Иди уже. Хорош бубнить!       И их голоса сначала стали доноситься издалека, а потом и вовсе исчезли.       Вскоре Леви собрал новый элитный отряд из сто четвёртого, взял Эрена и поехал в небольшую деревушку. Микаса была ранена, но её сломанные рёбра шли на поправку. Ханджи продолжала тренировки с Эреном, а Джина оставалась с Эрвином в Тросте на штаб квартире, изредка навещая семью, либо Петру.       Дни были однообразными и тягучими, точно карамель или сыр, но в воздухе чувствовалось нарастающее напряжение, направленное, в основном, на Эрвина. Он почти целыми днями ходил по допросам, кому-то что-то объяснял и возвращался в штаб-квартиру без настроения. Джина листала свой дневник, который вела почти с первого дня прилёта сюда, особо не вдумываясь в окружающую обстановку, но, увидев вечером подавленного Эрвина, закрыв дневник, подошла к нему:       — Что случилось?       — Не знаю.       — В смысле?       — Меня спрашивали про пастора Ника. Помнишь его?       — Что-то слышала. И?       — Они явно заволновались, пытаясь узнать, что он успел нам рассказать. Культ Стен знает явно больше, чем говорит. Они знают и про титанов в стенах, и про секреты нашего мира. Скажи, Джина, твои родственники были из Культа Стен?       Джина сейчас бы засмеялась, но ситуация была серьёзна и смех был неуместен.       — Нет. Я вообще впервые о них услышала. Вернее, услышала о них всерьёз впервые, а до этого считала их толпой чокнутых фанатиков. Ну, знаешь, кто с ума сходит, веря во что-то… — Джина вздохнула. — Может, сходим поужинать? Я голодная!       — Пошли, — согласился Эрвин.       Однако весь ужин проходил под взглядом людей в полиции. Они явно наблюдали издалека, но не приближались близко. Джина кожей ощутила их холодные взгляды, от которых по телу пробежали мурашки.       После ужина, они вернулись в квартиру, болтая ни о чём почти до полуночи и легли спать в одну кровать, благо, могли это себе позволить без осуждений и косых взглядов. Хотя… Джина и не стремилась спать в одной постели с Эрвином, просто так вышло. Ей не хотелось лицезреть тренировки Эрена.       Утро встретило их неприятной новостью: пастор Ник был убит.       Ханджи предположила (она была уверена), что это рук столичной полиции. Тучи над Разведкорпусом сгущались. У Эрвина появились планы, но с Джиной он ими не делился, обсуждая их с Пиксисом.       Джина в это время слонялась по Тросту, замечая слежку, но относилась к этому спокойно. Её тайник они не найдут, а об остальном она не волновалась. Пару раз Джина сталкивалась со следящими почти лоб в лоб, насмешливо заглядывая им в лицо, а они, отворачиваясь в сторону, выглядели очень серьёзно, но было смешно. За шпионкой следят шпионы, что может быть смешнее?       Иногда в мыслях Джины мелькало имя лорда Райсса, его младшей дочери и украденном Прародителе. Перед носом была мозаика, в которой не хватало нескольких пазлов, но Джина не собиралась их искать, просто возвращаясь обратно. Внезапно она увидела Ротшильда, выходящего от Эрвина. Это насторожило, ибо Альфред выглядел взволнованным, но прошёл мимо Джины, делая вид, что не заметил её.       — Что он тут делал? — спросила Джина.       — Обсуждал финансирование, — ответил Эрвин.       — Ага. Сейчас как раз самое время! — она подошла к окну, скрещивая руки на груди. Альфред сел в свою карету и укатил. Джина нутром чуяла, что земляк был здесь не просто так, а Эрвин что-то не договаривает, но расспрашивать не стала. Меньше знаешь — целее будешь. Хотя, в случае Джины, она знала очень много. Возможно, больше, чем остальные жители стен, но делиться знаниями была не готова.       Хотелось спросить про возврат земель, но было очевидно, что сейчас не время. Судьба Разведкорпуса вообще сейчас под сомнением. Джина понимала, что весь нарастающий градус, убийство пастора Ника и бесконечные допросы Эрвина связаны с Прародителем. А это означало, что Эрена ждёт беда, но уже не от марлийцев, а от самих островитян. Кто-то смог выкрасть Прародителя из королевской семьи, а значит… Джина покачала головой, ничего не понимая. Она снова стала бесполезной в чужих интригах, которые, возможно, касались и её страны. Джозеф Мур говорил о титанах, которые однажды вылезут из стен и пойдут уничтожать все земли и людей. Дрожь земли дойдёт и до Ауторики, но сможет ли она противостоять огромному количеству колоссальных титанов? Да, Ауторика — развитая страна, может атаковать колоссальных с неба, но к чему это приведёт? Сможет ли Родина Джины дать отпор?       Вряд ли.       Что вообще творилось в Ауторике? Создала ли она оружие, которым так жаждала покорить весь мир? А что с её флотом? Армией? Существует ли она или Марлия её уничтожила?       На эти вопросы невозможно было получить ответ, и ситуация не располагала на подобное. Впереди было лишь туманное и непонятное будущее, ставящее под угрозу возврат земель.       На следующий день Эрвина и всех разведчиков арестовали. Джина слышала об убийстве Ривза, в котором обвиняли Разведкорпус. Естественно, ауторианке было понятно, что некто всеми силами старается заполучить Прародителя, не чураясь никакими методами, но мысль о казни — не радовала.       Однако, когда Джину вели в камеру, случилась неожиданность: к её носу прижали вонючую тряпку и куда-то поволокли.

за несколько часов до ареста

      Ротшильду было не всё равно на то, что происходило с Разведкорпусом, но больше всего его волновала судьба Джины. Она не должна была пасть жертвой интриг чужой страны, поэтому, быстро смекнув, что к чему, он явился к самому лорду Райссу.       — Я хочу забрать Джорджиану Мур. Если вы действительно хотите казнить разведчиков, то с ней я хочу поразвлечься. Она смазливая, а у меня после жены не клеится ни с кем. Как мужчина мужчину вы должны меня понимать, — говорил Ротшильд.       В его преданности и искренности ни у кого не возникло сомнений.       — Хорошо. Джорджиану можешь забрать, но если она выйдет за пределы твоих владений, то казнишь её сам! — кивнул лорд Райсс.       Ротшильд согласился.       Теперь Джина лежала у него в поместье в гостевой комнате, где уже ночевала пару раз. Голова разведчицы раскалывалась, а последнее, что она помнила — сырой подвал.       — Э… М. Аргх… — массируя виски, Джина издала несколько нечленораздельных звуков, жалобно постанывая. Рядом сидел обеспокоенный Альфред, щёлкая пальцами. Сейчас он не в силах был что-то изменить, как-то помочь Разведкорпусу, но мог спасти только Джину от казни. Ситуация была серьёзной и малоприятной.       — Очнулась?       Джина провела ладонью по глазами, приподнимаясь на второй руке, чтобы принять сидячее положение. Альфред протянул ей стакан с водой и таблетку от головы, а потом присел рядом, наблюдая, как она пьёт. Было странно, но Альфред чувствовал в ней что-то родной и близкое, но дело тут было совсем не в общей Родине или его симпатии к ней. В чём-то другом.       — Почему… я… здесь? — спросила она, облакотившись спиной на подушку, которую ей заботливо взбил Альфред. Голова была, как чугун, а глаза напрягались от яркого солнечного света, но в целом состояние Джины было удовлетворительным.       — Потому что завтра утром Эрвина и остальных разведчиков могут казнить. Я не могу отдать тебя на растерзание местной элиты, так как они не ведают, что творят, — Альфред поднялся с места, походил по комнате, подвинул мягкий уютный стол и присел в него, закидывая ногу на ногу.       Джина молча налила себе воды в стакан, чувствуя, что разговор будет долгим.       — Годы проведённые на Парадизе были трудными для меня. Я не привык жить за маской, постоянно боясь казни за действие или слова, являющееся здесь запретным. На Ауторике с этим проще — свобода слова и всё такое. Там даже в адрес правительства можно отзываться, с умом, конечно, но всё же, если ты чем-то недоволен, то тебя не казнят, как здесь. Твои товарищи задели гнездо с шершнями, а теперь и непонятно, к чему это приведёт. Я буду вынужден найти способ, чтобы помочь не только тебе добраться до твоего самолёта, но и выкрасть Эрена из лап Лорда Райсса, чтобы ты смогла увезти его отсюда. Пришло время для перемен. Так жить больше нельзя, однако, я хочу рассказать тебе одну историю, которая произошла со мной и моим братом много лет назад.       Мы были поздними детьми в семье, но родители всегда были с нами, как говорят, на одной волне, но в тот год всё изменилось. Мне было лет девять-десять, а моему брату, Берни, около двенадцати. Дело в том, что наш дед держал пивоварню, где варилось вишнёвое пиво — редкость, необычность и мерзость, как говорила мама. Благодаря неоднозначному напитку наша семья держалась на плаву. Отец был инженером, а мать курировала приёмные семьи, чтобы сиротам там было хорошо, посему в планы родителей не входило управление «БирКейн», но и отдавать дело в чужие руки никто не хотел.       Наш дед умер, а родители не умели управлять пивоварней. Мы с Берни хотели, конечно, важно расхаживать между бочками и отдавать приказы, но мы были детьми и могли лишь наблюдать, как родители, хватаясь за голову, пытаются вникнуть во всё это. Отец тогда работал над проектом «шпион», делая наработки по «А-126», но из-за смерти дедушки он начал забрасывать работу в дальний ящик, продолжая втягиваться в дела пивоварни. В конце концов, проект был выполнен без него, а отца просто вышвырнули из команды будто его там никогда не было, а наработки и схемы принадлежали не ему. Отец знал это, ему было очень обидно, но он продолжал жить. Мать поддерживала его, намного быстрее втягиваясь в дела пивоварни, впитывая информацию, как губка.       Однажды мы с Берни пошли на тренировочные площадки старого аэродрома, куда садились только что выпущенные «А-126». Они так красиво, легко и плавно маневрировали в воздухе, казалось, ничего не предвещало беды, но вдруг один за другим самолётики загорались, падая на землю, создавая панику среди зрителей. Мы с братом помчались домой, описывая отцу в красках, что только что увидели. Знали бы мы, к чему это приведёт, то никогда бы не стали рассказывать отцу. Он весь вечер слушал радио, где все новости только и были о долбанных «А-126», которые нагревались внутри настолько сильно, что вспыхивали, как спичка.       Ночью отец повесился в своём кабинете, а утром его нашёл Берни.       Альфред вздохнул, вспоминая отца, брата и мать. Дедушку он совсем не помнил, а бабушка умерла, когда ему было три.       — Жизнь круто изменилась после похорон отца. Матери пришлось ишачить, а брат подался в моряки в шестнадцать — тогда в море можно было заработать; страна только начала исследовать море, строить военные корабли, заманивая в морфлот побольше молодых и амбициозных парней. Мой брат был рождён для морфлота, а я просто пошёл по его стопам. Мать гордилась нами, но за полгода до моего девятнадцатилетия умерла. Берни закрылся в себе — они с мамой были очень близки, и ему пришлось найти управляющего в пивоварню, так как совмещать выходы с море с пивоварней он не мог. В вскоре он встретил Марлену — сироту из одного приюта, который когда-то курировала мать, но их свадьбу я уже не застал — оказался здесь в это время, но, думаю, они до сих пор вместе и хорошо если помнят меня.       Альфред потёр глаза и посмотрел на Джину.       — Прости за всё это… Накатило, а поговорить и не с кем. Знаешь, Джина, ты отдалённо похожа на Марлену. У неё тоже были сиреневые глаза, вот, наверное, и вспомнил её. Эх, жаль, конечно, что моя жизнь прошла так далеко от брата. Мы были дружны с ним, даже из-за игрушек не дрались. Не поверишь, но я бы с радостью променял и титул, и богатство на нищету, но ближе к брату.       — У вас в Ауторике есть пивоварня. Глупо говорить о нищете, — заметила Джина.       — Ага, детка, это ты верно подметила, — Ротшильд рассмеялся. — Кстати, а ты помнишь Бернарда Кейна? Или вас не знакомили с морскими приключениями нашей страны?       — Ну… Он один раз приходил читать нам лекцию, но я ничего о нём не знаю, — она пожала плечами, а головная боль начала немного отступать.       — Раз лекции читает, знает, не последний человек, — Альфред довольно вздохнул, — эх, мы, Кейны, умеем добиваться высот. Жаль, конечно, что мне пришлось взять фамилию жены, но так было безопаснее. Ладно, Джина, дождёмся утра. Вся надежда на разведку, а тебе лучше отдохнуть.       Джина покачала головой, не соглашаясь с этим. Ей нужно… помочь?! Да, ей нужно помочь Разведкорпусу, Эрену и самой себе, но как это сделать? Что она может сделать в одиночку?       — Вы обещали помочь выкрасть Эрена и добраться мне до Шиганшины. Нам нельзя медлить! — она поднялась с кровати, закидывая пряди волос за уши. — Нельзя пускать всё на самотёк!       — Если с утра разведчиков казнят, то я помогу тебе. Сейчас тебе нужно просто успокоиться и подождать. Джина, я не выпущу тебя из дома. Сиди смирно! До утра. Только до утра!       Джина вздохнула, чувствуя дрожь, расползающуюся по всему телу. Она понимала, что Альфред, возможно, прав. Нужно просто подождать, а не высовываться. Если кто-то её заметит, то у Альфреда будут серьёзные проблемы. Нужно просто подождать.       — Ладно, я подожду до утра. Уговорили, — вздохнула Джина.       — Ну вот и славненько. Ужин в семь, а пока можешь принять ванну с лепестками роз и расслабиться. Тебе это не повредит.       Альфред ушёл, чувствуя облегчение на душе. Наконец-то он смог выговориться, не боясь, что его казнят. Воспоминания о брате и родителях согрели душу, несмотря на сложную ситуацию на острове, Альфред Ротшильд чувствовал себя счастливым и обновлённым человеком.