Снежные вьюги

Выйти из лаборатории Доктора, уже огромная привилегия. Особенно когда ты подопытный. Простая лабораторная крыса. Про нормальное состояние заикаться даже смысла нет. Он чувствует, будто из него достали все вены и капилляры, а после положили назад в каком-то неверном порядке. А это всего лишь заменили жидкость, которая позволяет его органам работать, на более подходящую, для миссии в Сумеру. Пиная снег и шмыгая носом скорее по привычке, принятой от людей, чем правда по необходимости, он впервые задумывается о том, что до страны мудрости может буквально не добраться. В Инадзуме его вполне себе может поймать Синьора при побеге, а ведь она легко может оказаться сильнее него. Кто знает, что она скрывает? А если случится что нибудь похуже? Если у него не получится забрать Сердце Бога у Архонта, то весь план можно будет сворачивать. Даже со снятыми ограничителями, не факт, что Эи слабее него. Он ведь всего лишь шестой из одиннадцати. Сейчас уже не светит приятное солнышко, как вчера. Лишь чёрствые тучи на небе и колючий ветер встречает его на улице. Да и тёплой куртки сейчас нет. Кажется, будто сама погода пытается остудить его, затушить пожар из эмоций в душе, но не понимает, что лишь раздувает его. Отвращение тоже ведь эмоция из человеческого спектра. Как и грусть, как и злость. Безымянной кукле не верится, как он мог считать себя чем отличным от человека, когда он испытывал столько нежеланных чувств. Тело пробивает неприятная дрожь от холода, из-за чего глаза шестого Предвестника раскрываются неверяще. Он так давно не чувствовал тепла, что успел и позабыть про мороз. Хочется упасть и свернуться калачиком, чтобы согреться, чтобы вернуть то, что он оставил в лаборатории. Свою человечность. Душу, которая у него когда-то была. Само здание находится не далеко. Метров пятьсот от того места, что успело стать временным домом. Помещение встречает тёмным и холодным залом, с такой же холодной плиткой на полу. Стук сандалей слышен, наверное, на все два этаже, а Сказитель будто специально идёт как можно медленнее, как можно громче стукач обувью о пол, пытаясь разбить мрак, что затаился по углам. Оглушить ту скуку, которой было пропитано помещения. Но как бы он не старался, никто из завсегдалых жителей даже и не пошевелился, провожая Скарамуччу не добрым взглядом в спину, когда тот вступает на деревянные ступеньки. Стук дерева о дерево приятный, даже успокаивающий, в каком-то смысле. Будто тёплая колыбельная матери. Шестой проводит подушечками пальцев по лакированным перилам, но они также оказываются холодными. Простая фальшивка заботы пропадает из его головы, и он снова остаётся в холоде. Нужный этаж встречает какой-то болью одиночества. Когда-то в его комнатах оставались много послов, часто заходили рабочие, всегда слышались разговоры. Сейчас же лишь пару фатуйцев живёт здесь, и то не всегда, а уборщица заходит, дай Архонт, чтоб раз в месяц. «Наверное, когда-то он был тёплым приятным»,— думается Скарамучче, когда он смотрит на холодные стены, выкрашенные в оранжевый цвет. Дойдя до нужной двери, Сказитель долго мнётся, думает о минусах и плюсах, хочется развернутся и убежать в свою комнату, но ведь Аякс вчера вечером сам показал, где его комната. Сам сказал приходить в любое время. Значит ждёт же? Наконец, шестой дёргает ручку, аккуратно заглядывая внутрь. Пусто. Взгляд бегает по комнате в какой-то странной надежде, но, ожидаемо, ничего не находит. Тогда Скарамучча подходит к незаправленой кровати и проводит по ней рукой, расправляя складки на мятой простыне. Она уже давно остыла. Да и само помещение кажется давно остывшим. Будто несколько лет в нём уже никто не живёт, а лишь грязная пыль сбивается по углам, поглощая всё тепло. Сказитель присаживается на корточки, утыкаясь макушкой в матрас. В руках сминается одеяло до боли в пальцах. На глазах наворачиваются слёзы от безысходности. Конечно, Тартальи уже нет в столице. Пусто. В груди нет того сердца, которое ему нужно. Того, которое Чайльд… Нет! Аякс ему почти дал. И когда до него оставалось буквально один слабенький рывок, его вырывают и со всей грубостью кидают об пол. Разбивают на мелкие кусочки прямо у куклы на глазах. Неужели он снова вступил на те же грабли? Довериться хоть кому-то была плохая идея. Просто отвратительная. И всё же он сделал это. Скарамучча знал, что так делать категорически нельзя, но безымянную куклу предупредить об этом забыл. Не смог разрушить её детские надежды и мечты. И теперь расплачивается за свою беспечность. Звук. Пустота разбивается о колкий скрип двери. Сказитель никак не реагируют, лишь дёргает плечами в новом всхлипе. Ему уже плевать, кто там заходить. Слёзы сразу с глаз падают на давно некрашеный пол. Лишь когда тёплая рука ложится на плечо, он смеет повернуть голову и перед его взором предвстаёт взволнованный Аякс, который молча открывает рот, не в силах хоть что-либо сказать, а брови его сведены в непонимании. Он пытается понять, что вообще происходит. Обдумать картину, что рисуется перед его глазами. А шестой вообще не думает. Кидается без раздумий в объятия, сбивая с ног парня и обнимая его, обхватывая руками, и тычется куда-то в грудь. Снеженец, кажеться, совсем от такого теряется. Даже не знает как реагировать. Лишь молча сидит, наблюдая, как Сказитель потихоньку сползает из-за того, что ослабляет хватку и непонятного из-за чего. То ли из-за того, что слишком уже устал, то ли из-за того, что себя уже плохо контролирует и полностью отдался эмоциям. Младший видел истерики детей, когда Тевкру что-то запрещали, но истерика у взрослого это страшней. Дети часто плачут из-за каких-то мелочей, но чтобы довести до истерики взрослого человека, тем более такого, как Скарамучча, нужно сотворить что-то серьёзней запрета есть грязь. И Аякса пугает это. Что могло произойти, чтобы шестой Предвестник жался к нему в слезах? Лишь когда инадзумец спадает уже почти к поясу, тихо хныча, то одиннадцатый выходит из своих раздумий и подхватывает парня под руками, подтягивая к себе. А шестой снова впадает в истерику, рыдая Снеженцу в пиджак, и сжимая ткань на спине. — А-Аякс!— младшего дёргает. Его имя запомнили. И не просто кто-то, а шестой Предвестник. Даже приятно на душе становится, но вся радость испаряется, когда Скарамучча с новой силой завывает, прижимаясь настолько, насколько это возможно. Снеженец гладит его нежно по спине и трепет жёсткие чёрные волосы,— не бросай меня! — Я рядом,— успокаивает младший, утыкая свой подбородок ему в макушку, а руку с головы перемещает на талию, зажимая парня в объятиях, — я тут. Но Сказитель будто не слышал. Продолжает, будто в бреду шептать имя одиннадцатого, да просить его остаться, а Аякс уже не отвечает. Просто молча гладит по спине, чувствуя, как парня дёргает чуть ли не от каждого прикосновения, срывая на новые всхлипы. Хотя в конце концов всё сходит к тихому плачу. Младший не может сказать сколько времени они так сидели и будут сидеть. Наконец из глаз старшего перестают литься слёзы и он немного отдаляется от Аякса, подставив руки ему в грудь и отталкиваясь. Снеженец такими действиями удивлён, но не сопротивляется. Наблюдает. А Сказитель лишь устраивается поудобнее и прикрывает красные опухшие глаза, кладёт голову на грудь младшему, кротко кашляет, а после неподвижно лежит до тех пор, пока не начинает тихо посапывать. Заснул. Снеженец грустно смотрит на него. Сочувствующе. Сколько же ему приходится переносить? Аякс мотает головой, а после приобнимает Скарамуччу, а после садится в присядь и встаёт с телом на руках. Медленно он подходит к кровати и укладывает шестого Предвестника на постель, а сам присаживается рядом. Ладонь Аякса накрывает ладошку Сказителя, который уже успел свернуться в калачик. — Прости,— одиннадцатый предвестник колеблется между выбором. Но по итогу, всё же, неуверенно наклоняется над лицом старшего и чмокает в лоб. Вещи давно уже были собраны, а подарки родным упакованы, так что парню остаётся лишь оставить краткую записку и удалится с сумкой, окидывая комнату и гостя, что спокойно спал, прощальным взглядом.

***

Скарамучча просыпается к часам восьми. Как и всегда. Разлепляет сонные глаза и протирает их кулачками, сладко потягивается и зевает. Почему-то на душе спокойно. Солнышко приятно светит в окно. Есть ощущение, что с ним кто-то есть рядом. Кто-то, кто всегда поддержит. Но вот незадача. В комнате он один. Приятное тепло после пробуждения резко испаряется. Да и солнце уже раздражает. Будто насмехается. Смотри, кого греет, а тебя нет. Кому-то хорошо, а тебе нет. Сказитель бегает глазами по незнакомой комнате. Как он сюда попал? Из воспоминаний о вчерашнем остаются только его дикие вопли и приятные тёплые руки, что обнимали его, даже не смотря на его не лучшее поведение. Но вот только кто это мог быть? Из таких тёплых и приятных личностей на ум всплывает только Аякс. Сказитель закутывается в одеяло, пытаясь воспроизвести человеческое тепло, но одеяло лучше не делает. Только становится душно. Шестой поджимает коленки и обнимает их. Грустный вздох раздаётся в комнате. Она выглядит не жилой. Будто никто здесь никогда и не был. Совсем, как его. Лишь записка на столе показывает, что тут хоть кто-то был. Пальцы быстро хватают бумажку, но на этот раз она с одной стороны пустая. Без смешных рожиц. Глаза бегают по быстро-написанному тексту. «Доброе утро. Извини, что оставляю одного в такой момент. Тебе, наверное, тяжело. Я бы хотел остаться ещё с тобой, но боюсь дети не поймут. Мне бы не хотелось младших расстраивать. Я надеюсь, что нам ещё удастся встретится в честном бою. А до тех пор, береги себя. Тарта Аякс» Скарамучча сжимается над бедной бумажкой, комкает края и прижимает к груди, будто это новое сердце. Но как жаль, что оно так и не приживалось. Как жаль, что они больше никогда не встретятся.