Снежные вьюги

Утреннее солнце беспощадно начало бить в глаза, как только парни вышли из тёмного здания. Сказитель аж прижмурился. Зачем он вообще согласился идти на ярмарку с этим идиотом? Наверное, потому что, когда к тебе заваливаться прям с утра и начинают тащить смотреть на какую-то непонятную ёлку и начинаю заваливать тонной информации про неё, мозг сам по себе не успевает обработать всю информацию. — Смотри! — окликает своего коллегу Чайльд, как только они выходят во двор. Скарамучча переводит на него взгляд и видит, как тот пускает пар из-зо рта, — я дракон! — Ты идиот, — заключает шестой Предвестник и ёжится от неприятного ветра, что бьёт по голой коже. — Бяка! — хмыкает наигранно Тарталья, а после уходит вперёд, утыкаясь в красный шарф, после чего они пару минут идут молча, чему Скарамучча, несомненно, рад, но когда они выходят на дорогу в город, снова начинает говорить,— Вот скажи мне, в чём радость всю жизнь быть занудой? — Что ты имеешь ввиду? — негодующе спрашивает Сказитель, поднимая свой взгляд к рыжим волосам. — Знаешь, у многих есть то, от чего они получают удовольствие. И многие уходят с этим в отрыв, не жалея времени и сил. Но ты, — шестой Предвестник его внимательно слушает, а Тарталья запинается, обдумывая, как выразится и при этом остаться в живых, — ты будто ничем не увлекаешся. Всегда злой ходишь. Вот я и подумал, что вытащить тебя куда-нибудь станет хорошей идеей, — оправдывается Чайльд. — Ты идиот, —снова строго произносит Сказитель. Впринципе, ничего другого сейчас говорить и не требуется. Тем более Тарталья успел уже уйти вперёд. Скарамучча задумчиво отвёл взгляд куда-то вглубь леса, что был прямо у дороги. Белая кофта укрывала землю и ёлки, согревая их от гибели. Шестой Предвестник никогда не понимал, как холодный снег может согревать семена в земле? Раньше кузнецы говорили ему, что это просто тепло, которое не познать людям. Но почему? Разве что-то настолько холодное, как зима, может согреть? Может быть тогда и он, когда нибудь сможет согревать кого-то? Шестой Предвестник сразу же мотает головой, отгоняя ненужные мысли. Он не позволит себе, попытаться согреть кого-то, ведь сам может растаять. Дальше Тарталья отдалился ещё вперёд, Сказитель решил не догонять, а остаться на дистанции. Прокрутив в голове слова Чайльда несколько раз, он набрал побольше воздуха в лёгкие, а после выдохнул, но как и ожидалось, ничего не произошло. Из груди холодной куклы не вылетит горячий пар. Бесполезно пытаться снова. Ему не понять эти глупые радости смертных. Сказитель с самого своего рождения был выше простых людей. Когда-то он наивно полагал, что он может жить с живыми вместе, не выделяясь, но сейчас он стал взрослее, наконец понимая: ему не ужиться среди людей. По крайней мере, как человек. Ведь что такое тридцать лет для бессмертного существа? Пыль. Они пролетят незаметно, и за них ты вряд ли ещё вспомнишь. А тридцать лет для человека это чёртовы полжизни, а может даже и вся. Так в чём смысл общаться с ними, заводить какие-либо отношения? В конце концов человек всё равно умрёт, что бы ты не сделал. Как бы не старался, по итогу всё равно останется один с надгробной плитой. А через сотню и её уже не будет. Нос щекочет мороз. Всё таки на улице был минус и снег даже не собирался таять. На самом деле мороз уже облапал всё его кукольное тело, даже под одеждой, но вида подать было нельзя. Снова показать Тарталье свою слабость будет слишком неправильно. Нельзя дать Чайльду больше козырей в рукав. Но из размышлений его выводит куртка, падающая на его плечи. Шестой Предвестник аккуратно придерживает её край рукой, не давая ей упасть, а после переводит вопросительный взгляд на Одиннадцатого. — Кажется, тебе всё таки нужнее, — говорит Тарталья, оставаясь в сером свитере и шарфе. А руки у него уже всё красные, холодные. Да и щёки тоже уже всё в румянце от мороза. Тепло. Сказитель даже на секунду расслабляется, прикрывает глаза и зарывается в мех куртки, давая себе насладится ещё тёплой после Чайльда тканью, а после снимает и протягивает её назад владельцу. — Мне это не нужно, — говорит Скарамучча, держа предмет и обходя взглядом Одиннадцатого. — Я это назад не возьму, ты замёрз! — Тарталья, кажется, и вправду за него волнуется, без наигранности. Но почему? Не для того ли, чтобы потом вгрызться в шею, когда никто не будет ожидать? А Сказитель, услышав такой ответ, лишь отпускает куртку и та падает в белый холодный снег, а парни лишь смотрят друг другу в глаза, будто выжидая реакции от собеседника. Наконец, Чайльд громко выдыхает, поднимает одежду со снега, отряхивает её от белых пушистых снежинок, а после снова накидывает её Скарамучче на плечи. — Я понимаю, что ты хочешь казаться крутым, и всё такое, но ведь нельзя зимой вот так ходить, простынешь ведь, — говорит Тарталья, прихватывая вещь на плечах шестого Предвестника, чтобы та не упала. — Забыл с кем разговариваешь?— говорит Сказитель, хватая руку Одиннадцатого на уровне запястья, а после переводит убийственный взгляд из под шляп в голубые глаза, — Или жизнь недорога? Тарталья выдёргивает руку из хватки, в которую тут же прилетает куртка. Чайльд накидывает одежду уже на себя, и они снова идёт в тишине. Снег приятно хрустит под ногами, заполняя мёртвую тишину, что образовалась между ними. Несколько птиц из леса распевают незамысловатые мелодии, что доносятся тихим писком. На пути никого нет, но где-то сзади вдалеке слышится шорох повозки, и голос лошади. Чайльд смотрит на свои сапоги и пинает снег, который успел притоптаться, Сказитель же снова отпускает Тарталью вперёд а сам держится позади, внимательно рассматривая спину Одиннадцатого. На небе не было ни единого облачка, но солнце не грело совсем. Его золотистые лучи будто с издёвкой скользили по поверхности, давая крохотную надежду на тепло, но сразу же обжигая морозом. Сзади послышался более громкое ржание лошади и хруст снега под копытами животного. — Папа, смотри! — послышался завороженный детский крик сзади. Наконец сани нагнали их. В них лежало мешка три с чем-то неизвестным, а так же сидел мальчишка лет десяти, что смотрел своими глазами на всё вокруг, запоминая местные пейзажи. Мужчина, что вёл её, косо посмотрел на Сказителя, хмыкнул себе под нос что-то по типу «Понаехало чудаков», а после ударил лошадь, заставляя бежать ту быстрее, забыв про странных людей, наверное, через секунд десять, а вот ребёнок не мог отвести взгляд от Скарамуччи, заинтересованно смотря на столь странное существо. Но вскоре они отдалились настолько, что пропали за некрутым поворотом, и теперь о них напоминал только след от полоз. Собственно, по пути они больше никого не встретили. Первые люди появились только на входе в город, и все они с удивлением пялились на Сказителя, перешептываясь о чём-то, но его это совершенно не волновало. Дойдя до окраин ярмарки, можно было заметить кучи народа, что раскладывали товар, а ещё больше было зевак что заглядывались на эти самые товары со всей страны и не только. Новогодняя ярмарка была самой крупной и длилась несколько недель. На неё часто съезжались люди с разных стран, чтобы купить себе всяких интересных вещей и попробовать разных диковинных блюд. Конкуренция была сумасшедшей, поэтому даже обычные леденцы были сделаны разными способами, во всяких необычный формах, чтобы заинтересовать покупателей, что уж говорить про блюда, которые состоят из множества ингредиентов. Сказитель решил держаться ближе, так что быстрым шагом, чуть ли не бегом, нагоняет Чайльда и хватает его за руку. Тарталья останавливается и шокировано смотрит на парня. Кажется, в его голове крутится множество вопросов. — Не хочу потеряться здесь, — первое что выдаёт Сказитель после того, как одиннадцатый Предвестник не двигался с полминуты, чувствуя холод чужой руки. Тогда Чайльд сжимает руку в ответ, кивает, и продолжает двигаться куда-то вглубь рядов. Чем ближе они подходили, тем больше людей было. Скарамучча давно не видел столько людей в одном месте, если видел когда-нибудь в принципе. Множество лавок не слишком привлекали его внимание, как и люди в одеждах разных стран. А вот он привлекал внимание всех. В шляпе с широкими полями, в кимоно с короткими рукавами ещё и в шортах, да без верхней одежды, и это всё в минус, когда остальные накутывались по несколько слоёв. — Хочешь петушка? — спрашивает Тарталья, завидев торгующего ребёнка лет тринадцати. Но увидев непонятливый взгляд Сказителя, решил дополнить— я заплачу. — Петушок? — Спрашивает Скарамучча, подставив свободную руку к подбородку и нахмурив брови, прокручивая все возможные варианты, но когда понял, что не один не совпадает, решил спросить, — Это что? Тарталья как-то странно посмотрел на шестого Предвестника. На лице Сказителя сразу отобразилось недовольство из-за взгляда. — Леденец, — говорит наконец Чайльд, наконец замирая и разворачивая корпус, чтобы лучше слышать. Теперь на его лицо нет какого либо выражения лица. Кажется, он просто принял, что Скарамучча, как никак, иностранец, и знать все блюда Снежной наизусть не обязан. Сказитель переводит полный непонимания взгляд на Тарталью, а после пропускает ухмылку, насмехающе хмыкая. Чайльду не слишком понятна эта реакция. — Я сладкое не ем. — отвечает Скарамучча, и пожимает плечами. Тарталья быстро делает пометку у себя в голове, и быстро осознаёт, почему Сказителю не слишком понравился его сюрприз. Чайльд понимающе кивает, а после разворачивается и идёт дальше, — чай люблю, — зачем-то тихо дополняет шестой, хотя он даже не уверен, что из-за шума Тарталья вообще заметил, что он что-то сказал. В гуле этого базара невозможно было различить каких-либо слов, только если внимательно вслушаться, можно было услышать словесные перепалки людей с покупателями из-за слишком высокой цены, детский смех, что разливался так громко, что мог затмить собой шум, спокойные разговоры молодых людей, да и ещё много чего, если бы шестого Предвестника не прервало то, что Тарталья наконец остановился и что-то покупал. На самом деле его не очень сильно это интересовало, до тех пор, пока в руки ему не всучили стакан с чаем. На Тарталью он посмотрел вопросительно, мол «что это?». — Пей,— сказал с улыбкой одиннадцатый Предвестник, отхлёбывая из своего стакана немного. Сказитель кивнул в знак благодарности, а после сделал глоток. Горячо. Горячо, но вкусно. Вкус был крепким и насыщенным. Таким, будто бы он сам его заварил, или даже лучше. Только сейчас Скарамучча решил осмотреться по сторонам и заметил, что стоят явно не в центре, а скорее ближе к краю, хотя Тарталья с утра тащил его явно смотреть на ёлку. Неужели решил свернуть ради него? От чая идёт пар и стекло приятно греет руки. Сказитель всматривается в темноту приятного напитка, рассматривая своё отражение. На секунду ему даже показалось, что сзади отражалась Священная Сакура храма Наруками в цвету, но тут же сразу растворилась в пустоте чёрного чая. Он даже не успел рассмотреть её. До него не сразу дошло, почему вкус был таким приятно-знакомым. Такой чай когда-то для него заваривала одна из жриц храма. Он не помнит о ней совершенно ничего. В его голове она была лишь непонятным пятном в одежде жрицы, что протягивала ему в руки напиток. Да и не вспомнил был о ней вообще, если бы Тарталья не потащил его на рынок. Эрозия — страшная штука. Он делает ещё один глоток. Интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы забыть Чайльда, когда тот умрёт. Жидкость больше не обжигает рот и горло. Чай остыл и больше в отражении ничего не видно. Шестому даже жаль, он бы хотел вновь взглянуть в лицо той жрицы. Хотя какая разница, ведь она давно уже умерла и сгнила в могиле, а от неё не осталось даже костей. Наконец, Сказитель делает последний глоток и просовывает стакан Чайльду, который давным давно допил и просто наблюдал за действиями шестого. Скарамучча переводит взгляд на продавца и замечает типичную внешность Инадзумца. Не часто их встретишь за пределами страны, особенно в последнее время. Шестой снова хватает руку Тартальи, от чего тот снова вздрагивает. Теперь руки у обоих тёплые. Чайльд отдаёт стакан хозяину лавки и они двигаются снова к центру молча. — Слушай, а почему ты не с семьёй? — решает спустя некоторое время заговорить Сказитель. Уж слишком интересовал его этот вопрос. Даже больше собственного комфорта. Тарталья заинтересовано смотрит на собеседника, будто не понял вопроса. Тогда шестой дополняет, — Ты же родом из Снежной, так почему решил пожить в таком странном месте. — Хочу сюрприз на новый год младшим устроить. — говорит вдумчиво Чайльд, смотря в небо и улыбаясь. Кажется, воспоминания о семье приносят ему неподдельную радость. Одиннадцатый аж весь светится. Скарамучче даже завидно стало. У него ведь тоже когда-то была подобная семья. Любящая. — Ясно,— произносит Сказитель, сжимая крепко руку одиннадцатого, будто пытаясь сломать кости, но после сразу отпускает одумавшись. — А ты? — спрашивает по доброму Чайльд, не желая обидеть. На самом деле если сейчас Сказитель проигнорирует вопрос или ещё что похуже, он не удивиться. Тарталья поворачивает голову немного назад и видит, как у Скарамуччи на лице будто написано «Что я?», — не хочешь с семьёй на новый год повидаться? Чайльд сразу заметил, как шестой потемнел. Взгляд ушёл в пол, а свободная рука сжалась в кулак. — Прости, мне не стоило- — У меня её нет, — перебивает Скарамучча одиннадцатого, немного отдаляясь, но всё ещё держа руку Чайльда крепкой хватке. Одиннадцатый только открывает рот, чтобы узнать подробности, как тут же его довольно грубо перебивают— отвечать на расспросы о семье не собираюсь. — Как хочешь,— говорит Тарталья как-то сочувственно. Сказитель тихо закатывает глаза и ругается про себя. Только жалости ему сейчас не хватало. Они проходят пару рядов и наконец перед ними предвстаёт красавица торжества. Пышная, зелёная, украшенная разными шарами и дождиками. На удивление людей на самой площади не так уж и много. В основном дети. Может потому, что до самого праздника ещё целых два дня? А может, потому что ещё утро и все работают? — Как тебе?— Чайльд зачарованно смотря на дерево. На стеклянных шариках играло солнце, из-за чего ёлка будто светилась, заливая свет в тоскливую зиму Снежной. — Ёлка в игрушках, — монотонно говорит Сказитель,— мы ради этого шли столько? — Тебе не нравится?— спрашивает взволнованно Чайльд, оглядывая шестого с ног до головы. — Не то чтобы. Мне просто плевать,— говорит так же монотонно Скарамучча, смотря на дерево и пытаясь понять, что же люди нашли такого в обычном дереве в побрякушках? — Знаешь, ты мне меня напомнил.— начинает издалека Тарталья, сжимая руку Сказителя, тем самым обращая его внимание на себя. Одиннадцатый задумчиво смотрит на зелёные иголки, доставая кусочки истории из закоулков памяти. А Скарамучча заинтересовано смотрит на одиннадцатого, — Я лет в девять зимой хотел поскорее добраться куда-то, уже не помню куда, а до моста метров пятьсот идти было. Для маленького меня далеко было и я решил по льду пройтись, хотя только-только ударили первые морозы, а мама предупреждала, чтобы я по льду не лазил. И вот я уже почти перешёл и, видимо, наступил туда, где лёд успел только прихватиться. Под мной прям и треснул. Я тогда думал, что умру. Река то быстрая. —Сказитель не перебивает — внимательно слушает и всё никак понять не может, чем он похож то? — меня охотник спас. Долго чаем у себя отпаивал. А я сидел и просто думал, чтобы было, если бы не этот мужчина? Чтобы делали мама с папой? А сестра? Она тогда совсем маленькой была, как бы ей объяснили, что брат больше никогда не вернётся?— Чайльд притихает, хотя и до этого был не слишком громким.— Мне тогда со стыда исчезнуть хотелось. Зачем им такой непутёвый член семьи, который даже за себя постоять не может? Мне даже казалось, что лучше бы я утонул. — одинадцаттый переводит грустный взгляд на Сказителя.— Ты ведь чувствовал что-то подобное? Шестой переводит взгляд на Чайльда, мол, что ты несёшь, а после разжимает руку, выпуская ладонь Тартальи из своей. — Неужели ты правда думаешь, что я похож на человека?— грозно произносит Скарамучча. Видно, что Сказитель не радостно относился к этому вопросу. Он сложил руки на груди, а взгляд стал более вражеским. Будто одиннадцатый, сам того не понимая, перешёл невидимую границу, за которую переступать категорически запрещалось. Которую так усердно вычёрчивал Скарамучча, но которая осталась невидимой для Чайльда. — А ты им не являешься? — удивлённо вопрошает Тарталья, наклоняя голову в бок, что вводит Сказителя в замешательство. Для Чайльда это выглядит, как простая смена выражения на лице, а Скарамуччи чуть ли не весь мир переворачивается. Сказитель, будто ранений котёнок, подносит кулак к груди, а второй сжимает его. На лице отражается полная растерянность. Кажется, в его голове пробегает огромный поток мыслей. “Быть такого не может!” — Гудом звучит в висках. Они не настолько близки, чтобы одиннадцатый мог делать какие-либо выводы. Он просто не думающий придурок! Растерянность меняется на злость и агрессию. Сказитель кидает убийственный взгляд на Тарталью, разворачивается, не желая больше лицезреть дерево, и быстрым темпом отправляется куда-то в толпу, исчезая в глубине рядов. А Чайльд успевает лишь хлопнуть глазами. Зрачки быстро бегают по людям, что находятся неподалёку, но даже несмотря на то, что народу было немного, Сказителю удалось исчезнуть незамеченным. Скарамучча спокойно проходит между рядов, замечая, что каждый из них по своему уникален. Каждый пытается выделится, привлечь больше внимания к себе, заставить купить у себя что-то. Но Сказитель идёт гордо вперёд, пытаясь найти выход в этом всём новогоднем кошмаре. Он кое-как идёт в толпе, протискиваясь среди людей. На секунду Скарамучча вспоминает, что у каждого из этих людей, что для него простая толпа, своя жизнь, свои проблемы и свои переживания, до которых шестому нет никакого дела. Но где-то в глубине души, он мечтает о таких проблемах. Скарамучча хочет, чтобы самой большой проблемой в его жизни была потеря ключей, чтобы такие мелочи, как ярмарка, вкусный обед или простой приход весны приносили столько же радости, как и смертным. Возможно, он даже смог бы отказаться от идеи становления богом ради этого. Нет! Точно нет! Сказитель даже встряхивает головой, прогоняя ненужные мысли. Он выше этого! Шестой когда-то уже имел это всё, но решил ведь отказаться не просто так. Ведь его цель не простое желание, как у людей. Его цель — это его истинное предназначение. То — ради чего он и был рождён Скарамучча боится снова обжечься об человеческое тепло. Принять его, а после быть выгнанным на жуткий мороз. Лучше он уж сразу будет сидеть в минус двадцать на снегу без надежд на огонёк, чем снова и снова оставаться не с чем. Он похож на гордого уличного кота, который не в какую не будет жить в уютном доме. Так почему же в голову лезут вопросы? Почему же внимание так привлекают не цветные ларьки, не разноцветные гирлянды и не заграничные товары, а простые люди. Они стоят, болтают о каких-то мелочах, о которых забудут буквально через пару минут, смеются с глупых шуток, что придуманы на ходу, пробуют неизвестную им еду, даже если она отвратна. Зачем же они это делают? Это ли настоящая радость в жизни? Скарамучча грустно вздыхает. Он ведь убежал от единственного, кто относится к нему хорошо впервые за долгие годы. Мимо проносятся резвящиеся детишки и Сказитель не может понять, чем же он так напомнил их? Или он напомнил конкретную ситуацию? Шестой слишком долго не общался с людьми на равных, так что вряд ли сейчас он поймёт без чьей-то помощи. Почему-то хочется вернутся к Тарталье. Ранее подаренный жар от руки сейчас растекается фантомом по всему телу и оно теперь отчаянно требует настоящего, живого человеческого тепла. В голове пролетает мысль о том, что нужно найти одиннадцатого. А Чайльд тем временем место себе не находит. Неужели он сделал что-то не так? Он ведь лишь хотел отвлечь Скарамуччу от дурных мыслей. Ещё утром ему это казалось фантастической идеей, но сейчас… Сейчас ему кажется, что он сделал самую большую глупость на свете. Одиннадцатый жалеет о том, что по сути испортил день и не самые лучшие взаимоотношения между ними стали ещё хуже. Сейчас ему кажется, что лучшим вариантом будет найти Сказителя и извинится, но и тут в голове зарождаются сомнения. А вдруг он хочет просто побыть один? У всех бывает такое. Но разве Чайльд может сейчас оставить его одного? Скарамучча развернулся без какого либо объяснения убежал прочь, оставляя одиннадцатого одного в дураках. Теперь это уже что-то наподобие игры в прятки. Конечно, если Сказитель его оттолкнёт — он уйдёт, но хотя бы найти Скарамуччу он теперь обязан. Тарталья наконец проходит в толпу. Людей стало побольше, чем с утра, так что теперь правда было похоже на международную ярмарку. Люди вокруг все одинаковые. Все крутятся вокруг ларьков, рассматривая всякие безделушки. Вместо этих жителей он видел лишь серую массу, фон на котором всё никак не появится передний план. Глаз не цепляется даже за приблизительно знакомую фигуру, потому что такой просто нет. В голове закрадываются сомнения, а существует ли шестой Предвестник фатуи вообще, или Чайльд сам себе это всё придумал? Одиннадцатому уже думается, что Сказитель просто ушёл, а он тут бесполезно плутает по этому клятому базару. Начинало темнеть и людей становилось слишком много. Протолкнуться среди толпы становится слишком сложно. Чайльд уже хочет опустить руки и уйти назад, как вдруг он замечает знакомую шляпу. — Скарамучча!— кричит радостно Чайльд, проталкиваясь сквозь людей. Сказитель оборачивается и видит знакомые голубые глаза. Наверное, он никогда так не радовался им, как сегодня. Сказитель ели заметно приподнимает уголки губ, так, как заметно будет только ему, и послушно ждёт, пока рыжее нечто подойдёт к нему. Одиннадцатый чуть ли не падает, когда споткнулся о какой-то камень, но смог удержаться на ногах. — Я надеюсь ты не сильно обиделся, — с чуть погрусневше говорит Тарталья. Лицо жалостливое, но через эту маску сожаления можно увидеть огромную радость того, что он наконец нашёл то, что долго искал. Шестой лишь качает головой, а после хватает Чайльда за руку, крепко сжимая, будто боясь снова потерять. Им повезло двоим оказаться у окраины ярмарки, так что достаточно быстро они выходят на менее людные улицы, но Сказитель руку не отпускает. Держится за одиннадцатого, как за единственную ниточку, к которой привязан ответ на неожиданно вновь интересующий вопрос. Назад идут в тишине, хотя у двоих накопилось немало вопросов. Сказитель боится показаться слишком слабым и чувствительным. Тарталья боится оказаться слишком грубым и бестактным. Чувства друг другу передают действиями: частыми кашлями; редким нервным постукиванием по руке друг другу; вздохами, будто собираются вот-вот что-то сказать, но слова никак не вылетают; переглядываниями. Кажется, что даже солнцу неловко здесь, так что оно сначала скрывается за высокими пиками елей, а после прячется за горизонтом. Два смелых Предвестника боятся сделать один простой шаг. Скажи им об этом пару недель назад, никто бы из них не поверил, рассмеялся бы в лицо, а Скарамучча хорошо бы ещё и настучал по голове за такой бред. А что сейчас? Как малые дети. Наконец Чайльд выдыхает посильнее, а после наконец произносит: — Аякс. — Что?— шестой Предвестник переводит вопросительный взгляд на Тарталью. А тот смотрит в ответ на него. Они останавливаются и смотрят друг на друга, пытаясь различить черты друг друга. — Моё имя — Аякс, — повторяет одиннадцатый, заглядывая в тёмно-голубые глаза Сказителя, которые так похожи на сумеречное небо, но кажется в них ширма из грозовых облаков, что не даёт увидеть душу, будто пряча её ото всех, а чтоб точно не рисковали, бьёт молнией всех — кто смеет к владельцу этих прекрасных глаз приблизиться. — Аякс значит, — задумчиво произносит Скарамучча, оглядывая глаза Тартальи. Ясно голубое море билось волнами друг об друга, но они были настолько прозрачны, настолько светлы, что казалось зазывали его окунутся в него, утонуть и никогда не всплывать. Но насколько бы далеко в них шестой не заглядывал, он не мог поймать даже кусочек чувств. Вся сущность Тартальи лежала в огромном пособии перед ним — открывай и читай, что тебе нужно! Но вот пособие написано на неизвестном для него языке, который он в глаза ни разу не видел, так что он лишь рассматривает красивые закорючки букв, а вот до смысла ему ещё как до луны пешком, — почему ты решил мне сказать его? — Знаешь, некоторые поступки людей обречены смысла,— говорит задумчиво Аякс, перенаправляя свой взгляд на ясное небо, где красовались созвездия. Понимать, что там, наверху, неизвестно кем написано твоя судьба жутко. Всё что для тебя становится неожиданностью нам самом деле является давно написанным сюжетом, что был расписан, возможно, при рождении, а, может, и сотни лет назад. Одним лишь богам известно. Так что если действовать им на зло? Делать самые нерациональные поступки. Выбирать самые сумасшедшие варианты. Изменит ли это что-то? Или они и это знают наперёд. Скарамучча раздражённо что-то бубнит себе под нос, будто это что либо изменит. Его раздражало то, что он не только не получил ответ на интересующий вопрос, а ещё получил и несколько новых в придачу. Аякс наконец двигается с места, разглядывая теперь дорогу вдали, которую плохо видно из-за темноты. Где-то там стоит одинокое сооружение, что когда-то принадлежало Царице, а сейчас является перевалочным пунктом Фатуи. Скарамучча не отстаёт от него, вышагивая за ним, утыкая свой взгляд в белый, словно облако, снег. Будто пытаясь высмотреть в нём подсказку, совет. Сказать, что шестой никогда не сталкивался между выбором эмоциональности и буквального воплощения робота, механической куклы, будет ложью. Когда-то он потерял всё из-за эмоций, а сейчас раздумывает, чтобы вернутся к ним. А всё из-за слов какого-то там смертного. А ведь если задуматься, что даёт ему эта холодная цепь? Не получить новые ожоги, когда старые всё ещё не зажили? Но что поделаешь, когда возле огня так хорошо? Когда так хочется потянутся к огонькам пламени, чтобы наконец не чувствовать холод цепей. Но он держится. Даже не пытается разорвать изначально хрупкие кандалы, которые успели окрепнуть за эти сотни лет. Но сколько ещё он просидит, как послушная собака? Уже поздно быть хорошим мальчиком. Любимая хозяйка давно выкинула на произвол судьбы и завела нового пса, так в чём смысл? Скарамучча пробует потянутся до костра и чувствует слегка лёгкий поток воздуха, который согревает немного рук, тогда тянет вторую, а после пытаясь потянуть их дальше, но цепь не даёт, она тянет назад в холодный тёмный угол, где нет места сочувствию или доброте. Тогда Сказитель смотрит на обмёрзшую цепь, покрытую слоями льда, а после сжимает руки в кулак и резким рывком тянется в сторону огня. Кандалы податливо ломаются, мягко приземлись в снег, а шестой быстро тянется к огню, чуть ли не засовывая свои свои хрупкие пальцы прямо в горячие пламя. В ту же секунду Скарамучча вырывает руку из некрепкой хватки снеженца и тут же прижимается со спины, смыкая пальцы чуть ниже груди. Шляпа удачно приземлилась в сугроб, так что шестой прижимается щекой к куртке Предвестника. Аякс замирает в ожидании чего-то страшного. Будто одно неверное движение и хищник поймёт, что жертва лишь притворяется мёртвой, гнилой тушей. Но,на удивление, ничего плохого не происходит, ни через минуту, ни через пять. Будто сзади него сейчас не шестой Предвестник Фатуи, а просто какой-нибудь запуганный ребёнок, что не может найти маму. — Что-то случилось. — Наконец прогоняет тишину Снеженец, поворачивая голову назад и наблюдая удивительную картину. — Холодно, — говорит Скарамучча, потираясь щекой об ткань, — А ты, хоть и придурок, но тёплый. Аякс немного улыбается и кивает головой. Накрывает руки Сказителя своими руками, а после расцепляет их, вырываясь из хватки, и разворачивается полностью. Шестой предвестник выглядит растерянно, явно ведь не этого ожидал. А рыжий по-доброму смеётся, стягивая с себя куртку, а после аккуратно приземляет её на плечи Скарамуччи. Последний в свою очередь, хватает цепкими пальцами краешек ткани, чтобы вещь не спала, и подбирает шляпу, но не одевает, а держит в руках. — Аякс, — обращает на себя внимание безымянная кукла, — было бы у меня имя, я бы с радостью тебе его сказал.