Кэйя, Тарталья и...

Любить Кэйю — все равно что постоянно находиться в ожидании нового вызова, сражения, провокации. Чайльду приходится использовать все свои профессиональные навыки, чтобы выдерживать эту вечную битву. Возможно, именно это бесконечное напряжение, заставляющее держать ум бритвенно острым, тело — постоянно готовым к изматывающим жарким ночам, а сердце — понимающим и чутким — и делает чувство Чайльда таким естественным и неминуемым, ведь он живет войной. И любит войной. Узнавать о прошлом Кэйи приходится точно также: с боем. Продираться через тонны его вранья, выискивать в историях крупицы правды, постоянно сопоставлять старые и новые проблески истины, выстраивая цельную картину, чтобы в конце, обретя доказательства, столкнуться с новым препятствием, потерпеть поражение и начать заново… Дилюк оказался одной из тех больных тем, о которых нельзя услышать от Кэйи односложный, а главное — правдивый ответ. Начался поиск истины со случайно замеченных шрамов, ведь узнавать о теле Кэйи всегда было проще, чем о его душе. — А это откуда? — спросил однажды Чайльд, заметив ряд темных, практически незаметных, шрамов, идущих от локтя к плечу. Его привлекли эти шрамы, ведь это место было особенно хорошо защищено от посторонних глаз: будучи полностью одетым, Кэйя всегда укрывал его меховым воротником. Да и во время дуэли меньше всего полагался на левую сторону, и в его движениях до сих пор читалась едва уловимая скованность, выдающая старую травму или страх получить ранение снова. Игра «Что это за шрам» всегда была занимательной, особенно пикантной частью их отношений. Ведь за каждым шрамом стоит история и маленький подвиг. Чайльд своими похождениями щеголял: историю каждого шрама рассказывал охотно, в деталях и красках. На теле Кэйи шрамы были такими незаметными, как черные пятна на шкуре пантеры, что он ограничивался обычно небольшими байками. Здесь же он улыбнулся. У Кэйи — миллион улыбок, и эта означала, что сейчас с его потрясающих красивых губ слетит очередная бессердечная ложь. — Неудачный эксперимент со свечным воском, но не волнуйся. Я теперь приноровился, и если тебе захочется — я уже наловчился. Подмигнул, так игриво и дерзко, что Чайльду ничего не оставалось, как фыркнуть. Поцеловать эти тонкие шрамы, губами считывая их грубость и настоящий размер. Форма и узор кожи намекал на то, что некогда это были ожоги. Цвет — на то, что они оставлены элементом Пиро. — Врешь же, — мурлычет он, а затем резко роняет его на спину, нападая с новыми поцелуями на уже известные ему боевые отметины: целует тот тонкий порез под ребрами, на старательно укрываемые широкими кожаными браслетами рваные царапины на запястье, на грубые мозоли, выдающие мастерство владения клинком. — Не пойман — не лжец, — тянет Кэйя, вытягиваясь под ним, как разбалованный кот. Чайльд же охотно ловит его. Раз не на лжи, то уж точно — в объятия.