Кэйя, Тарталья и...

Лето — жаркое и засушливое, поэтому каждый Мондштадтец ждет появления в воздухе дыхания предосенней сырости. Это хорошо. Позволяет прятать беспокойство, крепнущее в душе с каждой новой неделей. Когда от жары плавятся камни на мостовой и кипит мозг горожан, никто не заметит, как капитан щурит единственный глаз, прислушиваясь к звукам города, размеренным и ритмичным, надеясь, что слух царапнет выбившееся из общего мотива, до боли знакомое бряцанье отвратительных железяк. Проживание в бесконечном ожидании накаляет нервы до предела. Кэйя в какой-то момент и вовсе перестает считать дни. Мерит время арестами, допросами, выпитыми бокалами Полуденной смерти и — тишиной. «Некоторые вещи в природе — неизменны. За засухой непременно придут дожди». Дождь принесет земле живительную влагу, залечит шрамы трещин, утолит жажду каждой живой твари. Тарталья, явившись, утопит Кэйю в океане новых историй и подарит море идиотских улыбок. Даст упиваться собой, издеваться, ставить следы на белой коже, выискивать новые шрамы и отчитывать за них, как мальчишку. Позволит сорваться за каждую выпитую каплю вина. Будь в голове Кэйи хоть кроха сомнений в неизбежности его возвращения, он, наверное, вовсе не стал бы его ждать. Придет. Заствит вздрогнуть от голоса, хотя Кэйя отлично слышит его шаги и перешептывание металлических цепочек на сапогах, мундире, громыхание креплений и украшений, цокот набоек на каблуке. Вынудит наглым выражением лица быть едким, делать вид, будто по нему тут никто не скучал. Выслушает все шутки, колкости и яд, накопленный в горькой проклятой тишине. Потянет за локоть, выбивая почву из-под ног, и в его крепкие объятия Кэйя рухнет с головой, точно в ледяное озеро во время полуденного зноя. — Соскучился? — Одно слово. Сущестование обрело причину. Внутренности стянулись в тугой холодный узел, и, вырываясь из оцепенения, Кэйя резко притянул его к себе за грудки, каждую секунду дурея все сильнее от звона металла под рукой и треска ткани. По мостовой, вместо долгожданных капель, застучали оторванные красные и серые пуговицы. Он не просто целовал: с таким рвением не целуют любимых, так сражаются с самой смертью за последний глоток воздуха. Чайльд хмыкнул, наспех облизнул порванную в кровь нижнюю губу и шепнул: — Я дома.