Кэйя, Тарталья и...

Подобно тому, как дождь в пустыне преображает измученное жарой высушенное пространство, позволяя распуститься скукожившимся листикам суккулентов и налиться соком потемневшие листья акаций, возвращение Тартальи в Мондштадт приносит Кэйе блаженную прохладу и ощущение вкуса к жизни. Капитан кавалерии, опуская свои колючки, становится чуть мягче и ласковее, и предвестнику ничего не остается, как подшучивать над ним, называя своим цветочком, что чахнет без внимания. — Договоришься. Лучше покажи, что привез. С детским любопытством он косится на вещмешок, в котором всегда прячется что-нибудь интересное: кусочек вулкана из Натлана, набор крошечных чашек для сакэ из Инадзумы, специи Сумеру, которые этой зимой замечательно ушли в глинтвейн — все эти мелочи очень радовали привязанного к одному городу Кэйю. Загар и обилие веснушек на потрескавшейся от солнца коже выдавали, что и в этот раз Тарталью занесло в жаркую страну. Он даже немного похудел, и четкие скулы стали еще острее, добавляя ему несколько лет, а Кэйе — желания его хорошо накормить жирной монштадтской едой и дать отоспаться. Звон стекла об деревянную поверхность стола отвлек его от заботливых мыслей, и он с хищным любопытством уставился на прозрачную бутылку без этикетки, где плескалось нечто янтарное. — Мужик не кактус — должен пить. Кэйя закатил глаз, сдержав желание спросить, как долго Тарталья готовил этот каламбур. — Что это? — Ты ведь выходец из древнего ликероводочного рода, ты и скажи, великий сомелье. И улыбается. Довольный. Соглашаясь потешить колкий характер своего дурака, Кэйя откупорил пробку, встряхнул ее, и поднес к носу, пробуя ноты. Что-то крепкое, почти как снежанская водка, которой Тарталья угощал его в прошлый раз, но куда более душистая, словно их, мондштадские, вина. Он разобрал острую ноту белого перца, приятную сладость, приправленную щепоткой ванили. — Каков твой вердикт? — Достаем стопки, лайм и соль. Дорожка белой соли, сверкая гранями кубиков в неверном свете горящих свечей, растеклась по загорелому запястью предвестника. Кэйя опрокинул стопку и скользнул по ней языком, собирая кристаллики с кожи и чуть задержавшись губами на ней, чтобы оставить краткий поцелуй. — Я чувствую цитрусы. И что-то водянистое. — Так ты же с меня ее слизывал. Смеется. И Кэйя тоже, наверное, оттого, что послевкусие лайма на губах требует чего-то сладкого, такого, как смех, или парочка поцелуев. Заметив его нетерпеливый взгляд, Тарталья тянется к нему, расстегивает рубашку и легким взмахом солонки ведет дорожку по от шеи по плечу, к ямке между ключиц. Пьет, и льнет к шее Кэйи. Прикосновения горячего языка пощипывают, и разливаясь по телу, переходят в горячие будоражащие волны. Запустив пальцы в рыжую копну волос, Кэйя запрокидывает голову назад, расправляя плечи и позволяя целовать себя совершенно забывшему о лайме предвестнику. Касаясь языком своего же нёба, чтобы сдержать рвущийся наружу голос, капитан вспомнил этот привкус. Агава. «Что ж. Похоже теперь мы не только грызем кактус, но и пьем его». Посмеиваясь собственным мыслям, Кэйя притянул Тарталью за волосы и поцеловал, чтобы больше уже ни о чем не думать.