Sweet

      Колокольчик у входной двери звенит, оповещая о новом посетителе. Сонхва приходится отложить гирлянду и спуститься со стула, оставляя каучуковую бахрому свободно висеть и ждать, пока омега вернётся, чтобы закрепить оставшуюся. Он краем глаза смотрит на настенные часы, украшающие стену над входом, и улыбается уголками губ.       Что же, похоже, на сегодня это последний клиент.       Один и тот же человек всегда приходит к одному времени и всегда последним: к самому закрытию, когда на прилавках почти ничего не остаётся, а Сонхва уже начинает убираться, заканчивая работу, и проводить учёт оставшегося за день.       Сначала это раздражало. Сонхва ненавидел, что ему приходилось делать перерасчёт из-за того, что какому-то странному альфе взбрело в голову приходить так поздно. Однажды, он успел закрыть кассу к этому моменту (какие придурки приходят за несколько минут до закрытия?) — как же он был рассержен (но тот день в принципе не задался, так что он быстро отпустил эту ситуацию). Больше Сонхва таких глупостей не совершал. То есть, не закрывал кассу раньше закрытия магазина. Да, приходилось задерживаться, но что уж поделать.       Что до этого чудаковатого покупателя, так он всегда приходил и делал какую-то ужасную глупость. Иногда скупал всё оставшееся за день (Сонхва не знает, кто съедает всю ту выпечку, потому что в альфе определенно нет ни грамма лишнего веса), а иной раз говорил с Сонхва о чём-то абстрактном и мало значимом. Они обсуждали погоду, новости и очень редко делились собственными интересами или рассказывали о своём хобби, но и такое было. А после таинственный альфа сразу уходил.       Когда альфа пришёл так пару раз — это не было странно. Может быть, он просто заканчивает работать поздно, так что это единственное время, когда он может зайти и захватить что-то вкусное себе к ужину? Потом Сонхва начал напрягаться, потому что, чёрт, этот человек постоянно приходит последним в определённые дни и только в его смены (он спрашивал у своих сменщиков, так что уверен в этом). Вдруг он какой-то маньяк? Что если однажды он его подсторожит у работы и убьёт, воспользовавшись его доверием? Хотя, вряд ли, конечно. Маньяки не одеваются столь экстравагантно, чтобы их могли вычислить на раз-два. О, в этом небольшом городе это сделать было бы очень просто. Таких модников тут днём с огнём не сыщешь.       Идеальный прямой маленький нос — первое, на что обратил внимание Сонхва. Волосы чудесного персикового оттенка, что точно вымылись из красного, но оттого не стали менее чудесными, с чёлкой открывающей треугольник лба и коротким малетом; слабо виднеющиеся веснушки и лёгкий румянец; кислотно розовый спортивный костюм с разными цветными нашивками и дизайнерски раскрашенные кроссовки — то, на чём Сонхва задерживает взгляд дольше, чем следовало. И эти волшебные глаза, искрящиеся уверенностью и энергией…       Сонхва искренне не понимает, как это об этом альфе никто ничего не знает — его же невозможно не заметить. Но все его немногочисленные знакомые всё время шли в отказ: ни разу не видели и не слышали о таком. Уён вообще сказал, что это Сонхва придумал себе какого-то классного альфу от одиночества. Но это совсем глупость. Хотя бы потому, что ему вовсе не было одиноко. У него были любимая работа и подписка на Netflix — этого более, чем достаточно, чтобы жить счастливо. (Уён, конечно, так не считает, но Сонхва игнорирует). И даже если описания альфы действительно звучали, как выдумка, — Сонхва не привиделось. Просто омега не знал о нём ничего конкретного, чтобы рассказать подробнее, чтобы это не звучало, как детская сказка о прекрасном принце. И не собирался узнавать, вообще-то. Из-за чего выслушал ещё одну лекцию о своей «тупости» от Уёна, который, конечно же, разбирался в делах любовных лучше всех.       — Привет, — посетитель улыбается так ласково и мило, что на губах ощущается привкус сахарной ваты. Он почти невесомо приобнимает Сонхва за талию и оставляет мягкий, бархатный поцелуй на его щеке. Сонхва тает от этих крошечных проявлений любви, а его щёки мгновенно розовеют.       — Привет, — робко отвечает омега и, будто котёнок, носом утыкается в волосы альфы, вдыхая его успокаивающий феромон. — Подождёшь немного?       — Разве я не говорил тебе не развешивать гирлянды самому?       — Да ладно, — Сонхва неловко поправляет край кардигана под форменным фартуком, — я почти закончил.       Даже если Сонхва не собирался ничего узнавать об этом таинственном альфе, у Хонджуна были другие планы.       Альфа не мог отрицать, что отчасти выглядел, как маньяк, но у него была веская причина так себя вести: его так примагнитила к себе улыбка омеги в маленькой кондитерской, что один раз увидев — он больше не смог забыть. Хонджун ругался с самим собой, убеждал себя, что это просто мимолётный интерес, что красивое лицо, пухлые губы, подкрашенные тинтом, и излучающие доброту и заботу круглые глаза ещё ничего не говорят о человеке, а участившееся сердцебиение и пустыня во рту — это нелепое совпадение, перепад температуры или запоздавший выброс адреналина из-за подписанного ранее контракта с известным исполнителем. Что, боги, он из другого города и совершенно случайно оказался в этой кондитерской, не будет же он постоянно возвращаться сюда, преодолевая такое расстояние, ради какой-то короткой встречи с одним очаровательным омегой.       Оказалось, что будет.       Он совсем ничего не знал о Сонхва (кроме его имени, указанного на бейджике), и не хотел навязываться, надеясь дождаться пока омега сам не начнёт ему открываться. Хонджун же точно почувствует, когда омега перестанет видеть в нём постороннего, когда Сонхва позволит альфе нечто большее, чем разговоры о погоде. Феромон Сонхва же расскажет ему обо всём.       Поэтому Хонджун, следуя своим гениальным решениям, постоянно приходит к нему в кондитерскую, чтобы стать кем-то особенным в жизни омеги, чтобы тот запомнил его, и вспоминал вечером, сидя перед телевизором за плаксивой дорамой или в компании с приставкой, исследуя удивительный мир Зельды, или чем бы там не увлекался Сонхва.       Но Хонджун не знал Сонхва. И, вопреки всеобщему мнению, нет какой-то единой концепции для завоевания сердца омеги. Незнакомцу Сонхва открываться точно не станет, каким бы прилипалой тот ни был. Постоянные появления Хонджуна только оттолкнули омегу, заставили относиться к нему настороженно, с опаской.       Первый план Хонджуна провалился с треском. Но от этого его сердце не замедлило свой ритм, а в лёгких всё так же не хватало воздуха при одном только взгляде на слегка растрёпанные чёрные волосы с вплетёнными в них бусинами или на ловкие руки с длинными пальцами, раскладывающие выпечку по контейнерам.       Хорошо, что Хонджун умеет признавать ошибки и легко перестаёт быть просто незнакомцем.       (Вообще-то не легко. Это самое неловкое знакомство для них обоих, а ведь раньше Сонхва считал, что он уже рекордсмен в этой дисциплине и хуже, чем свидание вслепую, уже не будет).       — Я бы начал возмущаться, но ты в этом фартуке выглядишь так очаровательно, — Хонджун усмехается и зацеловывает лицо Сонхва, пока тот не начинает смеяться и уворачиваться.       — Ты всегда так говоришь! — смеётся Сонхва, накрывая ладонью рот Хонджуна и отстраняя его от себя.       — Потому что это правда, — почти мурлычет Хонджун, целуя ладонь омеги, и, наконец, отпускает его, но не для того, чтобы позволить закончить начатое, а чтобы самому подняться на стул и развесить оставшиеся гирлянды.       Сонхва носил один и тот же фартук уже больше пяти лет. И получить комментарий в его адрес скорее стыдно, чем приятно. Тем более от кого-то вроде Хонджуна, который всегда выглядит как топовый итальянский дизайнер или айдол с обложки модного журнала. Сонхва никогда так не выглядел. И оскорбился почти по инерции, когда в момент осуществления своего потрясающего плана стать для Сонхва «не просто незнакомцем», Хонджун отметил, что у омеги «интересный» фартук. Альфа, конечно, невероятно хорош. Мог бы подобрать слово получше, чем «интересный».       Но это не основная проблема. Реальная проблема была в том, что даже в попытке всё исправить, он только закапывал себя ещё глубже.       Все, абсолютно все, слова Хонджуна в глазах Сонхва звучали как насмешка. Даже «извините, я не это имел в виду» сделало ситуацию только хуже. И, хотя всё совсем не так (очевидно же, что Хонджун лишь хотел сделать комплимент, пусть неуклюжий и неловкий), ему нечего было сказать, когда Сонхва громко, изо всех оставшихся после пережитого стресса сил, сказал, чтобы с таким отношением к омегам, альфа катился подальше от него и от этой кондитерской. Быть может, это и звучало излишне драматично, но к концу того разговора всё, чего хотелось Сонхва, — это развеяться по ветру и больше никогда не видеть этого сногсшибательного, но такого бестактного альфу.       Знал ли тогда Сонхва, что Хонджун буквально самый поддерживающий и милый человек в мире? Конечно, нет. Но ему пришлось узнать. Довольно скоро. И совсем не благодаря своей решительности и умению разбираться в собственных чувствах.       Только вот Хонджун был уверен в своих, и не собирался отступать.       На этот раз он готовился тщательнее.       Сонхва столько извинений и комплиментов, предназначенных только ему одному, не слышал ни разу.       Альфа начал наступление с первых секунд, как появился в кондитерской, чтобы Сонхва не успел его выгнать или начать отчитывать (хотя он и не собирался, омега не настолько злопамятный, но так было вернее всего, чтобы без вариантов). Слова Хонджуна лились, как реки клубничного молока, такие же сладкие и нежные. Такие, которые Сонхва не мог игнорировать. Такие, которые заставили Сонхва раскраснеться и неловко кивнуть, когда в конце ему предложили сходить на свидание.       Хонджун всё ещё думает, что его согласие — это рождественское чудо, не иначе.       — Я приготовил кое-что, — пока Хонджун заканчивает с гирляндами, Сонхва завершает свой рабочий день, закрывая кондитерскую, приводя всё в порядок для сменщика. И омеге даже не нужно видеть улыбку Хонджуна, чтобы понять, что тот что-то задумал. Он знает какое сегодня число.       — Разве ты не говорил, что мне нужно отдыхать, а большие скопления людей только заставляют меня нервничать? — Сонхва на секунду останавливается, чтобы посмотреть, как Хонджун старается, чтобы повесить гирлянду. Он еле дотягивается, но его упорство не знает границ. Хонджун ни за что не признает, что Сонхва справился бы с этим гораздо быстрее, а омега не пытается убедить. Не оспаривать же ему значимость заботы, которую проявляет его альфа. Ну, не постоянно же. — И не ты ли вчера сказал, что тебе не удалось забронировать столик в том самом ресторане?       — Всё так, как ты и сказал, — подтверждает Хонджун. Теперь Сонхва жаль, что он не видит выражение лица альфы, когда тот говорит это. Он уверен, что Хонджун смеётся над ним.       Если их первое свидание — это не рождественское чудо, то как объяснить, что Хонджуну удаётся забронировать столик в одном из лучших ресторанов города прямо в рождественский вечер? Или то, как волшебно выглядит Сонхва в классическом белом костюме, с подведёнными глазами и слегка завитыми волосами? Как притягивают взгляд его ключицы, намеренно оголённые и подчёркнутые хайлайтером? Или то, насколько Хонджуну идут свежеокрашенные ярко-голубые волосы, тонкая полоска чокера и рубашка, расстёгнутая на большее количество пуговиц, чем следовало бы?       Даже Сонхва, пытавшийся до последнего отрицать свои чувства, сдался. (Не без помощи «главного эксперта в отношениях Чон Уёна», но это формальности).       Они никогда не забудут тот вечер: неловкие случайные прикосновения, вызывающие мурашки и бессмысленное обсуждение меню, в котором Сонхва ничего не понимал, а Хонджун даже не представлял, что может тому понравится; их первый танец под одну из написанных Хонджуном песен — Сонхва узнаёт это многим позже, когда уже поздно брать слова «это моя любимая песня» назад; имбирные пряники с нарисованными на них элементами гардероба Хонджуна, которые альфе дарит Сонхва, чем вызывает у того такую искреннюю и светлую улыбку, в какую невозможно не влюбиться; ужасно крепкий кофе, который ставят перед Сонхва, вместо Хонджуна, сразу после небольшого глотка оказавшийся на белоснежной одежде омеги и на скатерти, и бесконечно извиняющийся Сонхва, хотя Хонджун совсем не пострадал (тогда же Хонджун навсегда запомнил, что Сонхва ненавидит всё горькое, особенно крепкий кофе); и их первый поцелуй.       Сонхва никогда бы не подумал, что будет целоваться на первом свидании, но с Хонджуном вообще бесполезно думать — нет человека хаотичнее, чем он. Сонхва совсем не такой.       Возможно, в этом всё дело. В этом их секрет. В этом синтезе рождаются самые крепкие узы, которые только крепнут с каждым годом.       — Открывай глаза, — шепчет Хонджун, убирая руки с глаз Сонхва, чтобы дать тому осмотреться.       За эти пять лет вместе не было ни года, когда они бы не приходили на Рождество в тот самый ресторан. Хонджун решил, что это будет их маленькой традицией, а Сонхва не был против. Но в этом году, на их пятую годовщину, всё как-то осложнилось.       Хонджун был слишком завален работой: постоянные прослушивания, горящие дедлайны и предрождественские мероприятия. Они высасывали из альфы все силы, заставляя его задерживаться на работе и реже появляться дома. Он ненавидел себя. К тому же, положение Сонхва не облегчало ситуацию, даже если омега старался не показывать, что чувство одиночества сжирает его, когда Хонджун снова не возвращается домой. Сонхва всегда говорил, что ему достаточно его работы в кондитерской и подписки на Netflix, и Хонджун соглашался. До того, как Сонхва забеременел. Тогда любые попытки Сонхва недоговаривать о своих чувствах перестали работать, просто потому что альфа-чутьё Хонджуна обострилось достаточно, чтобы уловить каждую эмоцию омеги.       И так же Хонджун ощутил, какая тоска захлестнула Сонхва, когда он сказал, что в этом году не смог забронировать им столик в их ресторане, что забегался и пропустил открытие записи, а когда вспомнил, то занимать было нечего. Разве мог Хонджун после этого оставить всё как есть? Разве мог он заставить Сонхва вновь грустно свести брови и поджать губы? Разве мог?       — Ты… — Сонхва чувствует, как сердце ускоряется, а брови удивлённо поднимаются, когда он видит совершенно пустой зал, украшенный праздничными огоньками, свечами и ветками ели. Зал их ресторана с единственным накрытым столом по центру. — Ты что, снял весь ресторан?       — У них действительно не было свободных столиков. Но они не могли не пойти на мои условия.       Сонхва, как в тот день пять лет назад, забывает, как ровно дышать. Он вновь неловко оттягивает край кардигана, будто пытаясь спрятать живот, хотя в зале нет ни души. Его уши нагреваются, а к глазам подступают слёзы.       — Ты сказал, что у тебя не получилось забронировать столик, так что я… — Сонхва осматривает себя с ног до головы, насколько это возможно, и тихо шмыгает носом. — Я совсем не готов.       — Ну что ты, не время плакать, — Хонджун обхватывает лицо Сонхва руками, смахивает большими пальцами слёзы и оставляет мягкий поцелуй на его губах. — Ты выглядишь так же чудесно, как тогда.       — Да?       — Ну конечно. Могу я пригласить тебя на танец?       Эмоции захватывают Сонхва с головой, когда начинает играть та самая песня Хонджуна. Омега только робко кивает, прежде чем Хонджун аккуратно кладёт руки ему на талию и начинает покачиваться в медленном танце.       Как-то Хонджун признался, что написал эту песню, думая о Сонхва, поэтому она так подходит им. И Сонхва не мог отрицать. Это действительно их песня.       Он наклоняется чуть ближе и кладёт голову на плечо Хонджуна, тихо напевая текст.       — Напомни, почему ты всё ещё не поёшь мои песни?       Это заставляет Сонхва тихо засмеяться и утереть слёзы.       — Мы же говорили об этом. Я ужасно пою.       — Ты потрясающе поёшь.       Сонхва бурит носом щеку Хонджуна, недовольно сопя.       — Только ты так считаешь.       — У меня идеальный слух. Если я так считаю — всем придётся так считать.       Хонджун наконец-то чувствует себя довольным собой. Ему давно не удавалось по-настоящему удивить Сонхва. А теперь он это сделал. И не собирается останавливаться на достигнутом.       — Ты не можешь заставить людей любить моё ужасное пение! — смеётся Сонхва.       — Зато я могу заставить тебя выйти за меня.       — Конечно ты не можешь заставить меня!.. — Сонхва замолкает на полуслове и останавливается, снимая с себя руки Хонджуна и отходя назад. Его брови снова сложены уголками вниз, а слезы брызнут из глаз в любую секунду. Хонджун плохо справляется с таким Сонхва. — Что ты сказал?       — Ты выйдешь за меня?       У него нет кольца, потому что он ничего не успел запланировать. Но оно и не нужно. Точно не Сонхва. Ему нужен только его альфа. А он прямо перед ним.       — Конечно я выйду за тебя.       Они снова целуются, и этот поцелуй ощущается также, как тот, самый первый.       Когда губы дрожат, сердце работает на пределе своих возможностей, ладошки вспотели, а в голове только бесконечное желание любить этого человека всю жизнь.       И они готовы, давно готовы посвятить жизнь их бесконечной любви.