РазуМ

Непрекращающиеся боль злила, и Марии совершенно не хотелось открывать глаза, странным образом эфемерно чувствуя запахи лекарств - хотя точно знала и понимала, что дышит через трубки в носу. И уверенно ощущала откуда исходит данная боль, где её очаг: в правой руке. Острая, но такая же ненастоящая боль пронзала тело, сосредоточиваясь в одном месте. Ощущения, притуплённые медикаментами, оставались яркими и действительно пугали: какова будет сила боли, когда она очнётся? Насколько будет разрывать, бить, протыкать подобно злостным иглам, выдавливать из неё крики? Она боялась очнуться. Остервенело пыталась удержаться в этом состоянии: будто находишься меж двумя мирами, состояниями, являющимися раздражителями. Когда будто плывёшь в небытие, натыкаясь на колючки, уже вскоре гуляющими внутри тебя. Словно они продвигались вперёд, рвя плоть и доходя до правой руки, дабы именно там и обосноваться. И игл в ней было уже сотни. Ощущения напряжения и его отсутствия были похожи на навязчивую щекотку - своими мгновенными отливами и приливами, позволяющими балансировать меж бессознательным состоянием и реальностью, наполненной ощущениями, эмоциями и болью, которая будто норовила прорваться к ней и пробудить, не переставая этим и доставать. В этом море, издалека, были слышны приглушённые звуки, распространяющиеся по пустому пространству тяжёлым эхом. И она боялась ещё сильнее, когда звуки начинали приближаться, – иногда – звучали прямо совсем у уха, вызывая крик, который моментально застревал в горле: Мария так и не могла произнести ни слова. Похоже на плач. Вероятно, мамин плач. Я хорошо его запомнила. Как ужасно. – подумала девушка, дёрнув рукой: почувствовав при этом, помимо страха, мягкую поверхность одеяла. В одно мгновение, в своём бесконечном плаванье, она будто полетела вниз, подталкиваясь при этом холодным ветром со всех сторон. И остановилась ровно в той же невесомости, не имея возможности осмотреться вокруг; лежала она спине, дрожа ресничками, и видя только непроглядную тьму - но думалось, что позади и находится эта реальность, к которой она стремительно приблизилась и парила чётко над ней, ещё одно падение - и корабль закончит своё бесцельное путешествие. Однако столь нужное и приятное, гораздо более приятнее реальности, что Мария плачет от безысходности, паники и страха, не желая возвращаться: хватаясь за нечто прозрачное, сравнимое с собственным парусом, надеясь удержаться и не упасть ниже. Но окружение качается, как при шторме, трескается, подобно стеклу от огромного давления от одного обыкновенного прикосновения: наполняясь воздухом, сдавливающим лёгкие от обилия кислорода, сводя конечности от напряжения, делая боль настоящей. Тьма рассеивается таким ярким светом, что он вовсе не приносит радости, а исключительно ярую боль, животную, подобно множеству ударов ножом, но остриём - не глубже, не больше. Раз!.. Белый свет тоже исчез, принимая вполне ясные очертания окон, мебели и лиц, внимательно глядящих на неё - так пусто, непонятно, бесполезно. Она их не понимала. Они были похожи на лица фарфоровых куколок, за исключением того, что черты временами менялись, однако всё же оставались такими же бессмысленными - без эмоций, которые она могла бы осмыслить. Рихтер решила пересчитать эти лица, но путалась, а потому, решив забить, медленно и плавно перевела взгляд на часы, глядя на цифры, не понимая их значения, но следя, как одна из стрелок движется вперёд. Она не чувствовала то, как напрягала челюсть и тяжело отрывисто дышала, обливаясь потом. Просто переводила взгляд из места в место играла с действительностью, упрямо игнорируя собственные же мучения. Но все остальные видели, что губы у неё дрожат, а глаза блестят от слёз, накопившихся в них. Ей казалось, что болит всё: сама кожа, пусть и чувствовалась холодной, болела даже от лёгких прикосновений пальцев к пальцам. Жгла и колола. Рихтер что-то говорили, но она совершенно не слушала. Впрочем, в таком случае, может говорили и не ей. А просто говорили. И всхлипывали. — А который час? – хрипло и тяжело спросила она у лиц, ожидая ответа, по её мнению, долго. Ответ поступил, но с трудом дошёл до сознания, тут же испарившись, и девушка искренне удивилась тому, что неожиданно услышала собственный голос, и криво ухмыльнулась, спёрто вдохнув от боли. — А который час? Все отвернулись от неё, пока женщина в белом халате, (из-за него на неё было невозможно смотреть) открывала рот. Просто наблюдать за этим стало скучно и, подумав, Мария решила попытаться напрячь слух, который, однако, ухудшился. — Последствия от тромбоза аневризмы поправимы, однако случившееся также вызвало закупорку кровотока мышц правой руки. К сожалению, мы слишком поздно установили верный диагноз, поэтому.. одним из надёжным вариантом может являться… бла, бла, бла, бла. Какая бессмысленная скукота. И слишком много сложных слов. Кто-нибудь ей ответит, который час? От боли тяжело в голове, а телу невероятно жарко. Ей сложно что-либо понять и всё вокруг казалось размытым и бессмысленным: на часах нет времени, лица ни о чём не говорят, никто не отвечает на её вопросы. Мария попробовала поменять положение головы на подушке, с силой сжав челюсть и дёргаясь от тысячи игл, обосновавшихся в правой руке. Холодная, будто безжизненная, не двигающаяся правая рука. На мгновение Рихтер представила, что её рука точно отваливается от общей части плеча, как некий мёртвый ненужный кусок, и всё прекращается. Сглотнув, она полностью распахнула веки, смотря на потолок, терпя этот невероятно яркий свет. Думалось, что если перейти на другой очаг боли, то станет проще - мозг переключится, рука перестанет иметь значение. Но, чёрт, как же блять больно!.. Она стонет, когда её зачем-то гладят по волосам. — Отрежьте. – слышит Мария тем же эхом, такой спокойным голосом. Это пугает, заставляет сердце гулко и быстрее забиться в грудной клетке так сильно, что Рихтер начинает слышать его стуки. Беспокойные стуки. — Не надо. Зачем? – изумлённо спросила она, гуляя взглядом по лицам. Её продолжают гладить по волосам, и она делает попытки отодвинуться, но моментально сдаётся, не в силах терпеть. — Вы слышите? Не надо ничего отрезать. — Так будет лучше, милая, – протестует знакомое лицо, не выражая ни одной эмоции, и Мария наклонила голову набок в любопытстве. — Я не дам отрезать. Я вообще-то играю этой рукой. Я использую её. Это моя сильная рука, а не ваша. Перестань, отойди, не трогай меня! Женщина отшатнулась, потирая предплечья. Мария попыталась махнуть на неё рукой, но тоже сдалась. Она издала короткий вскрик, тут же прикусив язык и снова сжав челюсть. На мгновение Рихтер подумала, что можно было бы откусить себе язык, дабы сменить очаг боли, но данная мысль также быстро улетучилась из головы, как и другие. Уже через пару секунд она смиренно улеглась поудобнее, шипя от боли, при этом пытаясь провалиться в сон, но навязчивые голоса знакомых лиц мешали, издавая весьма громкие звуки. — Мы должны подумать ещё, можно нам подумать ещё? – пусто спросил мужской голос, пускай и будто на затворах её сознания, но весьма чётко. — Не о чём думать, ей же больно. Она мучается. — Нет, мы не можем просто взять и лишить её руки. — Мы не сможем спросить её мнения, она даже не может запомнить события, произошедшие минуту назад. Если хочешь.. — То, чего я хочу - это не совершить ошибку, за которую я буду жалеть всю жизнь, Нарцисса. И ты этого хочешь. Она довольно чётко обозначила свою позицию.. — Она не соображает, Джеймс, что предлагаешь нам делать? — Никто из нас не соображает. Ни ты, ни я, ни она. Но мы не можем просто… это нерационально просто взять и отрезать ей руку. Мы должны подумать, понимаешь? Она… — Хватит!! – резко завопила Мария, слегка выгнувшись, будто пытаясь среди тесноты донести свои слова как можно громче и дальше, но она вновь вскрикнула. — Можете решать кому из вас отрезать что-то там не в моём присутствии? Я сплю! — Видишь.. она же даже относится к нам как.. вдруг она не вспомнит.. — Врач сказала, что память постепенно вернётся после того, как пройдёт дезориентация. — Что ты предлагаешь? Если не отрежем ей руку, то она точно будет мучиться. Точнее, возможно, от болей.. — Шанс, что функции восстановиться, высок. Просто взять и отрезать руку, но нам не стоит делать поспешных решений. Она пока держится. За это время мы должны принять решение. Выйдем? Дадим Мари поспать. — Пока?? Хочешь подождать, когда она не сможет.. да.. ладно, да.. дадим поспать.. я очень люблю тебя, милая. Всё будет хорошо. — Да.. с вашей рукой, голоса, которая видимо моя, всё будет нормально. Кстати, не надо её отрезать. 1 Однако сон виделся ей только в мечтах: с каждым часом боль усиливалась, и Мария еле держалась, чтобы не перейти на чистый крик. Теперь, от прояснения сознания, она стала ещё более ясной и адской; тело не расслаблялось ни на секунду, мозг не мог переключиться на что-то иное, помимо боли, поэтому всё вокруг ужасным образом расплывалось, не позволяя ни на чём сфокусироваться вовсе. Она пыталась вспомнить. Вспомнить, что произошло.. несколько часов назад? Нет, родители сказали, что она не просыпалась двое суток - чего, впрочем, Мария совершенно не ощутила, даже вовсе забыла, что спала или выпадала из реальности. А, проснувшись, по их словам, Рихтер не соображала, потому ничего не знает о тех минутах, когда они говорили с врачом о решении, которое должны принять. Джеймс поначалу ходил вокруг да около, что насторожило девушку, и, несмотря на собственное нетерпение, она искренне старалась слушать - даже эту возможность усугубляла боль, и Мария чувствовала, что стала слышать хуже. Нарциссы не было рядом, но девушка и не спешила о ней спрашивать - ей вообще не было дела до вопросов, ведь она попросту была не в состоянии много говорить и думать, все силы уходили на осмысление того, о чём говорил отец. Иногда она теряла нить, но вскоре сново за неё хваталась. С трудом. Яростная злость, вызванная болью, не могла вырваться из неё в полной мере и, стараясь делать глубокие вдохи и выдохи, она решила говорить исключительно важные вещи. — Мы с матерью думаем, что будет лучше.. ампутировать руку. – закончил он, смело обратив на неё взгляд и, через несколько долгих секунд гляделок, Мария тяжело усмехнулась. — «Мы»? Вот прям «вы» так думаете? – Рихтер недоверчиво нахмурилась, поджав губы, и несколько раз медленно моргнув, — Нет, папа, ты так не думаешь. Ты не можешь так думать. — Поэтому и хочу выслушать твоё мнение, – он потёр ладони, заключив их в замок, и отвернулся на мгновение, нахмурившись. — Я знаю, ты.. злишься, тебе больно, и.. ты мучаешься. Тебе сложно принять своё решение или наше. Но мы должны его принять. И я.. и мама, мы на твоей стороне. Мы не сделаем чего-то против тебя, понимаешь? — Моё мнение.. ты хочешь услышать моё мнение.. – она дёрнула плечом, простонав сквозь сжатые зубы. — Сюрприз. Мнения у меня два. Я хочу, чтобы рука перестала меня мучить, я просто хочу.. не чувствовать боли, я просто хочу.. спать. Я просто не хочу здесь быть. Но.. это моя рука. Я ей пользуюсь. Это типо в прямом смысле часть меня.. Она укусила себя за губу, стараясь не закричать. Говорить исключительно о важном не выходило. Она понимала, что тараторила и поднимала тон, что говорила слишком много, но не могла собрать мысли в правильное и нужное, краткое единое целое. Сердце гулко билось в груди от той нагрузки, возлагавшейся на тело - постоянного напряжения, и голова точно готова была лопнуть, а Мария с нетерпением ждала этого момента, дабы покончить со всем. Яркие чувства придали необходимой энергии, дабы полностью включиться в происходящее. — «Мы»? – спросила она, всё также сквозь сжатые зубы, не находя себе места на этой койке: хотелось просто взорваться, замотать руками, сметая всё вокруг, подобно урагану и закричать, сорвав себе голос, но Рихтер боялась двигаться лишний раз, четно пытаясь найти удобное положение на матрасе. Через боль, страдания, она желала лечь удобно, и могла бы сравнить своё отпетое упорство с детскими попытками выпить горячий чай - вечность ждёшь и неожиданно пытаешься. Она посмотрела на него злобно, с прищуром, всем своим неверием, которое только могла выразить, не раскрывая рта. Джеймс заметил, что светлые её глаза, будто специально, говоря, жутко и сильно потемнели. Он быстро сдался, помотав головой. — Она просто хочет как лучше. Потому что любит тебя. И я склонен прислушиваться и к её мнению тоже, – мужчина с силой сжал ладони, быстро заморгав. — Потому что не способен принять решение один. Не имею права. – уверенным голосом через мгновенье ответил он. — Хочет как лучше для себя, – громко поправила его девушка, уловив взгляд полного искреннего удивления. Она видела, что отец хочет возразить, но не делал этого, и она медленно растянула губы в улыбке. — Она.. хочет, чтоб все было хорошо, но вместе с этим.. это значит, что.. её истинное желание - чтобы было хорошо ей. Ей хорошо, когда хорошо всем, вот так новость. Она не хочет моих мучений, а потому, когда ей говорят, что злостную конечность можно отрезать и всё - никакой боли как и не было, она естественно соглашается. И думает, что я просто не в себе, если.. если хочу оставить её с риском, что приблизительно также будет всю мою оставшуюся жизнь. Но я.. не хочу, правда, папа, не хочу, чтобы.. я не хочу лишаться руки, даже если мне будет больно и дальше. Это же моя рука, какого ответа она ожидает? Она будет мучиться, смотря на меня, но.. я не хочу, чтобы ей было хорошо. Не хочу принимать решение, опираясь на.. её же всегда можно будет отсечь, да? А умереть я могу в любой день, я.. думаешь, она осмысленно принимает решение? Нет боли - она счастлива. Ей плевать, о чём я думаю!. – пыхтя, продолжила Мария, иногда переходя на вскрики. — Что она будет делать, когда не будет руки? Заботиться обо мне? Я в глубоком восторге!. — Ей не всё равно, она.. боится. — Я тоже боюсь!. Я тоже.. очень боюсь. Ей всё равно, потому что она думает.. чёрт, бог, она же умрёт, не отнимай её у м-меня.. – её голос сорвался, слегка дрогнув, — Если ей нужно отрезать руку, чтоб она осталась со мной, я о-отрежу. Это же оптимальный вариант. И незачем меня об этом спрашивать, ведь, по её мнению, я веду себя как.. к-как.. самоубийца. Но я.. хочу попытаться сделать так, чтобы.. всё было, как прежде, чтобы.. ни одну часть меня не отрезали за.. несколько часов? Сколько там руки отрезают, я без понятия. Я просто думаю, что не справилась со всем остальным, что это мой шанс справиться с последствиями, возможность доказать, что.. я могу.. оставить себе руку? Да господи, тупость какая, я просто не хочу, чтобы её отрезали. И всё. Всё. – она отвернулась от отца, терпя долгие секунды их общего долгого молчания, который, однако, волновал всё ещё не так сильно, как рука. Слёзы, что щепали глаза, тоже волновали гораздо меньше - это вообще пустая мелочь. Она не могла смотреть на отца, потому что злость, являющаяся точной такой же мелочью, грозилась огнём вырваться наружу в виде не самых лестных слов, и Мария не желала усугублять ситуацию ещё больше, пускай и верила, что отец её поймёт - ей хотелось сказать и удовлетворить желание знания того, что отец понимает. И ещё хотелось унять навязчивый крик этих самих слов в голове, молящих и угрожающих одновременно о том, что они хотят быть услышаны в ужасной реальности - должны. Тем более, если.. возможно смерть так близко. Но разве грубые слова - подходящие для такого случая? Горечь и горькая злоба не выходили через слёзы, раз за разом преобразовываясь в весьма ясные слова и желание понять всё происходящее даже через боль. Отец молчал, что ещё пуще разрушало способность Мария терпеть, держа всё в себе - будто знал, что есть ещё что-то, что ей хотелось сказать. Что ж, к его сожалению, это не тирада любовных чувств и любезностей, а гулкая ненависть от положения, в котором она застряла. Чем дольше он молчал, тем больше она была готова вспылить. — Что? Господи, что? Это какие-то тупые аргументы, которых недостаточно, чтобы моя позиция стала ясна? Ты, не знаю, через слова пытаешься понять, вменяема ли я? Что она там тебе поручила вообще?! – вырвавшееся недовольство было подобно предупреждающему огню, который отец продолжал упрямо игнорировать. — Ты знаешь, что я хочу сказать. Она метнула на него взгляд, полный горечи, слёз, боли и злобы, и нервно так заулыбалась, с трудом засмеявшись, глубоко вдохнув, почувствовав весь прилив боли прям внутри, содрогнувшись от него. — Печально, когда два твоих аргумента - это страх и любовь. Она всех любит. – прошипела, процедив, она, надеясь, что отец возразит, но он этого не делал, что подталкивало к действию. — В её любви ничего особенного нет. Она любит не меня, а всех. Она любит Наталью, и в глотку мне эту сраную любовь вгоняет, думает, что, действуя вместе, принимая решение обыкновенно строго-для-всех, сделает этих «всех» счастливыми, себя в первую очередь. Родственнику не больно - фантастика, соберёмся в чёртов кружочек поддержки и дружно его поддержим. Мы - все вместе. Принимаем решение для всех. Она же просто.. мягкотелая, влюблённая по уши, мамочка!. Слёзы обожгли ей щёки, а нервные смешки показались какими-то парадоксальными даже для неё, и сердце странным образом заболело отдельно от всего остального, пока в ушах чётко звучало повторение собственных же слов, но произнесёнными совершенно другим человеком. «Эта мягкотелая, влюблённая по уши, мамочка?». Если звуки могли быть ударами - сейчас они ими определённо точно были, больно садня по щекам. Мария ошарашено распахнула глаза, потеряв на мгновение все слова, и даже восстановив через секунды мирное дыхание, ожидая, что у отца сказанное вызовет точно такое же удивление - но он просто слушал, взяв её за здоровую руку. Она смотрела, буквально вымаливая у него ответ с опровержением, но его не было. Мария один раз неуверенно покачала головой, будто его молчание в данном случае было оскорбительным для них всех. Ответа не поступало. Это, когда ступор прошёл, придало уверенности, и её черты быстро приняли прежнюю серьёзность и обречённость. — Она.. нерациональна!. Чёрт, я даже готова поклясться, что, услышав все варианты, она сразу заверещала о том, что руку необходимо на отсечение отдать!. – ей не понадобилось ответа, чтоб узнать ответ наверняка. — Она выбирает оптимальный вариант, думая, что это я делаю самое неправильное решение!. А я хочу, чтоб это было исключительно моё решение.. неправильное, решение воспалённого сознания, больного и измученного мозга, но моё!. Да, я буду злиться на неё, сходить с ума в абсолютно любом случае, но.. никто из нас не может принять правильного решения, в этом подставном уравнении его попросту нет, так что просто оставь мне мою руку, пап, оставь! Она.. она же даже не остановилась, когда видела, что я на грани, продолжила говорить, что я.. не понимаю, но пойму, ей было важно только то, что ненависть - это плохо, так вот и пошла она.. со своей добродушной, абсолютно миролюбивой хернёй куда-нибудь.. в другую ситуацию?. Она обречённо опустила голову на подушку, несколько раз моргнув, чтоб согнать оставшиеся слёзы на щёки. Мозг любезно выдал ей несколько воспоминаний, которые вызвали смех по прежнему наполненный болью, но тон звучал уже гораздо мирнее и тише, чем секунды назад, он спокойно и подобающе дрожал. — Иногда я вспоминаю несколько ситуаций, когда она была.. такой серьёзной, аж до жути, будто д-другой человек, вот настолько непривычно.. она попала с расстояния в двух птиц подряд, то есть прям будто это было с-соревнование на скорость или.. застрелила, и всё. Это, в общем, и делают о-охотники, но чтоб она.. или когда мама организовала какой-то там вечер, по просьбе своей подруги.. подруги её просят полностью заниматься организацией, р-руководить людьми и отчитывать их или.. когда.. в детстве, она буквально протащила меня сквозь толпу людей, будто приказывая мне.. пойти и записаться в кружок, п-приказывая.. просто опередить других. Не просто, знаешь, пожалуйста, стой на своём и попробуй ещё раз сделать это, а прям.. пошла и сделала, ж-живо. Или.. ещё много ситуаций, я просто.. на в-вскидку прикинула. И я думаю, да, это моя мама. Не знаю, твоя жена. А потом.. она не может собрать палатку, жутко н-нервничает, всё из рук валится и мне приходится помогать, пока она уговаривает нас вернуться в домик; она ссыпет извинениями перед подружкой, как испугавшаяся первоклассница или говорит: «Ой, этот мальчик ударился, бедняжка». Я не хочу сказать, что это странно, неправильно или страшно, просто это очень показательно. В вопросах семейных она ведёт себя абсолютно иначе. Как самый ласковый в мире зверёк, как.. м-мамочка? Она не должна принимать подобные решения, я не хочу, чтоб она их принимала. Если это будет ошибка, её ошибка, то.. нет, это в целом б-будет ошибкой в любом случае. Моя рука - мне решать, я же.. серьёзно отношусь к этому, не схожу с ума, ты можешь просто.. сделать.. не дать ей что-то сделать? Я думаю, она.. просто не справится. Мария перевела на неё взгляд, и она пугливо сделала вид, что не наблюдала за ними, начав постукивать носочком по полу. Рихтер мгновенно стала выглядеть куда грубее, слегка нахмурившись, и придав голосу этой открытой грубости, нервно сглотнув. — Это задача не её уровня. Незачем обременять её подобным. Если решение может принять кто-то.. ещё, – она пробежалась взглядом по палате, не сконцентрировавшись на чём-то одном, и раздражённо выдохнула. — Должно быть теперь моя позиция более чем ясна. Она зайдёт поболтать? – невозмутимо спросила она, чувствуя, что отец постучал по её руке. — Не думаю, – высказался он, тяжело выдохнув, и напоследок погладив её по волосам. — Тебе же не хочется с ней говорить, не так ли? Просто постарайся отдохнуть, хорошо, милая? — Как скажешь. Очередные проблемы начались тогда, когда мама ворвалась в палату, очевидно стараясь сохранять спокойствие в голосе, пытаясь расспросить её о принятом решении, пока Джеймс, напротив, пытался доказать позицию дочери собственной жене. Мария едва ли помнит, как именно шёл этот глупый диалог, но запомнила, что пришлось отказать матери в ампутации более десяти раз разными словами, прежде чем девушка сорвалась и не накричала на неё. Что именно она говорила сама знает, уверенная только в том, что слово и сравнение с мягкотелыми прозвучало не менее тех же десяти раз. Далее Мария только и могла, что смутно наблюдать за тем, как мама энергично жестикулирует, не соглашаясь с теми неизвестными словами, которые говорили отец: но в определённый момент она остановилась, притихла, вяло кивнув, сказала ещё что-то краткое, сверкнув блестящими от слёз глазами, и просто обняла его, обречённо смотря вперёд, как в пустоту. 2 Отдых, впрочем, тоже ей только грезился. Ближе к ночи боль стала невыносимой, а вместе с тем и стали слышны крики, прерываемые редким жалобным писком. Руку будто разрывало на части по маленьким кусочкам - будто беспрерывно вонзали в неё остриё, отчего она потеряла общую чувствительность и стала холодной, но болеть совсем не прекращала. Когда крики стремительно стихли, потому что это мешало такому необходимому дыханию, и совершенно не действовало, она била и без того больной рукой по матрасу - ведь не было совершенно никакой разницы в том, двигала она ею или нет, ощущения были идентично адскими и нестерпимыми. Но и подобной «борьбы» надолго не хватило: неожиданно она просто застыла, смотря на белую лампочку на потолке. Просто смотря на белую лампочку, привлёкшую её внимание, как у моли, даже вовсе уже совсем не щурясь или не дёргая ресницами. В попытке, кажется, выжечь себе глаза. Мария даже не могла попробовать оторвать или, может, отгрызть эту руку, кажущейся чужой сущностью, усиленно старающейся принести максимальный вред, – перспектива ампутации показалась единственной заманчивой, простым вариантом – ведь её успели связать, в основном зафиксировав в одном положении, а саму руку, как это было возможно, свободно привязали к ручке койки, потому что она жаловалась на раздражающее ощущение давления - сил всё равно не хватало, чтоб ручку, если что, выдернуть, а сами простыни порвать. Совершенно ничего не хватало для того, чтоб как-то подействовать на ситуацию: она моментально обмякла, стараясь беспокойно дышать, пока ей кто-то что-то говорил. Ей было, в общем-то, абсолютно плевать по понятным причинам. А когда в определённый момент стало сонно, то на мгновение, в силу своих возможностей, она подумала, что, вполне возможно, умирает и даже не смогла как следует испугаться: действительно испугаться. Рихтер понятия не имела каково это - ощущать собственную смерть, но посчитала, что её ощущения крайне с этим схожи. Чувствуешь боль, а затем постепенно всё наконец-то заканчивается - ты отключаешься. Она попробовала попрощаться и, чётко услышав собственный голос, посчитала свой долг выполненным. Просто, наверное, никто в этот момент не говорит обыкновенное «пока» вместо наиболее логичного «прости». Перспектива умереть до принятия решения заманчивой вовсе не казалась. Как и, впрочем, многое другое, оставленное позади. Рихтер была рада уже тому, что нет ни боли, ни холода, сопровождающего смерть, ни страха. А о большем переживать и не вышло. 3 Но она проснулась, что, в свою очередь, не смогло удивить Марию - когда умираешь, то, кажется, любые сны, даже беспокойные, вроде не снятся. Пробуждение началось и продолжилось с боли. Но лучше так, чем подохнуть в «славные» пятнадцать лет. Во всяком случае боль теперь казалась более терпимой, чем ранее: будто вытащили добрую часть тех игл, что приносила настоящие мучения. В первые секунды Мария даже подумала, что ничего не болит, и улыбнулась, продолжав радоваться и тогда, когда этот повод для радости правдой не оказался. Хотя, судя по лёгкой степени этих ощущений, в ней теплилась надежда, что это - всего лишь остаточная боль, её излечили и всё прекрасно. Уже через пару часов надежда была холоднокровно убита заявлением, что более сильная боль вернётся, как по накатанной, и ей придётся несколько месяцев проходить реабилитацию. Далее врач скрасила не особо радостные новости тем, что полное восстановление возможно и через два-три месяца. «Просто нужно очень постараться, ладно? Посмотрим, как пойдёт дело, но ты показала себя очень сильной, и твои родители быстро среагировали, у тебя есть все шансы, Мари». Слова не особо внушали доверия, но ничего не оставалось, кроме как их принять, прожевать и проглотить. И глотать день за днём с большим усердием уже через два месяца, пока милые врачи из реабилитационного центра пытались нащупать жизнь в её правой руке, посредством выполнения ранее лёгких действий, с чем Рихтер очень долго лажала, что теперь дало ясно понять - если когда-нибудь и выдастся шанс вернуться в игру, то будет уже очень поздно. Несмотря на то, что жизнь в руке всё же была обнаружена, это не обнадёжило Марию и вовсе не обрадовало: девушка вообще все несколько месяцев жила на автомате, иногда наблюдая за другими больными, чьи дни, по её мнению, вышли ровным счётом такими же безрадостными. Хотя, может, именно из-за общей атмосферы «дна» Рихтер и потеряла смысл существовать в больнице не иначе, кроме как на автоматическом режиме. Дни нескольких недель были похожи на прошлые, затем случался сдвиг, а после - те же дни сурка. Запах медикаментов, она так и не поняла, либо слишком приелся и бесил, что перестал вовсе ощущаться - или стал родным, своим. Дни проходили моментально, как по щелчку, сменяясь бесконечным ураганом других дней, днём и ночью, совершенно не отличающихся друг от друга: можно было просто моргать и сменять одно другим. И всё, что говорило о том, что время двигалось - это изменение её собственного вида. Свои длинные волосы, которые одним днём стало возможно собрать в большой хвост, она обрезала до того же состояния каре, что и несколько месяцев назад. Это намекнуло ей, что прошли уже месяцы. Но не то чтобы осознание как-то повлияло на общее состояние и дальнейший досуг. Отец исправно приходил к ней каждые вторник и четверг, а мама, так как была выгнана собственной дочерью самолично, не смела сунуться к ней в палату вплоть до последнего месяца, когда Марии можно было уезжать домой. Разговоры, которые она вела с родителем, в основном удалялись из памяти быстро, поскольку она даже не концентрировалась на голосе того, кто не был врачом-который-хочет-помочь. Единственное, что исправно сохранялось в её определённо продырявленной черепной коробке - то, что мама сожалеет. В определённый момент, который уже невозможно определить, Рихтер подумала, что отец начинает диалог с ней с этой фразы, и ей даже стало интересно, так ли это: но, узнав таки правду, Марии снова стало сложно концентрироваться на болтовне. По её ощущениям времени они болтали чуть ли не каждый день, и она иногда могла позволить оправдаться подобным утверждением, ругая себя за не сконцентрированность. Такие мелкие вещи помогали глубже зарываться в себя и меньше реагировать на однотипную действительность, где всегда, если туда попадала, она злилась или расстраивалась, спихивая абсолютно всё на появившуюся патологическую усталость. Антидепрессанты, которыми её тоже стали пичкать спустя месяц после начала реабилитации, помогли вернуть общее ощущение реальности: время, действия, слова других и собственные стали больше осмысляться, проникать в черепную коробку, и оставаться там как минимум на несколько суток, которые можно было бы определить, как прошедшие сутки, но жизнь на автомате больше устраивала Рихтер, поэтому она, несмотря на повышенное настроение и нормальный сон, всё равно продолжала игнорировать большинство попыток других детей на лечении войти в «её круг», и просто посвящала добрую часть личного времени себе, и также не стремилась к общению с матерью или более «живым» разговорам с отцом. Каждый день, который мог в самом начале восприниматься только минутами, составленный из обрывков других дней, несмотря ни на что исправно напоминал о двух вещах: во-первых - она жива, проснулась или уснула, судя по уровню боли; во-вторых - её рука больше не является сильной рукой, которой кто-то когда-то пользовался для каких-то-там-развлекательных-целей. Через пару недель она просто смогла осознать, что может крепко держать что-то в этой руке, и что это вообще в самом деле её рука. Понятие части жизни «от таблетки до таблетки» стала столь же циклична - она могла в один миг точно сказать, что сейчас рука снова заболит, не задумываясь о времени. С приёмом антидепрессантов выработанная, своего рода, привычка чувствовать и знать, никуда не исчезла, потому что рабочий персонал сразу дал понять, после нескольких недель наблюдения, что фокусы с «а у меня рука болит», на них теперь совершенно не работают. Через ещё два месяца, после прибытия домой, её отправили в школу, когда она смогла быстро наверстать упущенное в программе, вручив при этом контейнер с таблетками, разделёнными на порции. И ходила она в неё вот уже недели три, печатая на планшете, потому что письмо по прежнему давалось тяжело. Никто не обращал внимания на её препараты до этого момента. Её неожиданно схватили за руку, в которой она держала таблетку, и сверлили будто обезумевшим от злости взглядом, сжимая запястье ещё сильнее при молчаливых попытках вырваться, при этом не решаясь сильно дёргаться. Таблетку Мария крепко зажала в кулаке, отказываясь отдавать её женщине, что, казалось, уже через мгновение вскипит и попытается вырвать из чужой ладони то, что желала заполучить: женщина и правда тянула на себя сильнее и сильнее, заставив Рихтер подняться. Усмирив дыхание и мысли, сначала заставившие её сердце подпрыгнуть от страха от прикосновения и жутких намерений, напрашивавшихся сами собой от вида преподавательницы, она просто напрягалась, постаравшись смотреть на неё не так испуганно, а, скорее, спокойно. До разума Марии наконец-то дошли те новости, которые ей рассказала Бет Миллер: не слышала? Ты дофига всего пропустила. Из-за какого-то паренька, который передознулся, все будто с цепи сорвались! Стопроцентно они добавят ещё одно тупое правило. Но хоть телефоны не отбирают. Ты со своими таблетками поаккуратней. Дошло. Я попалась, получается? Такого не должно быть. — Отдай мне это. – строго попросила она, будто шипя змеёй от нетерпения, всё ещё не позволяя девушке вырвать руку, несмотря на продолжающиеся четные попытки. — Дайте мне всё объяснить, я не должна.. вы не имеете права хватать меня или.. Миссис Ли резко сменила положение, заставив Марию охнуть и оказаться по другую сторону от стола, в то время как она сама стояла около её места на скамье, взяв свободной рукой её контейнер. Дети, что сидели с Рихтер за одним столом, поспешили ретироваться, оглядываясь в поисках взрослых, пока другие увлечённо на них пялились. От хватки и давления, которое неожиданно стали на неё оказывать, она вырвалась из своего кокона безразличия, и запаниковала, начав тянуть взрослую на себя с большей силой неспокойными рывками даже когда к ним уже подошли и какие-то ребята, вместе с другим преподавателем, тоже пытались помочь ей вырваться. С злости и паники, пускай и хватка слегка ослабла в этот миг, Рихтер пнула женщину в колено, полетев назад: благо, её вовремя подхватил какой-то парень, не позволив сильно удариться об пол, но таблетка всё же выпала из ладони. Она, теперь не отставая, смотрела на женщину также разъярённо, давясь воздухом. Дети и преподаватель друг-друга перекрикивали в массиве слов, и Мария не понимала, о чём вообще вокруг идёт речь. Однако отчётливо услышала того парня, что продолжал держать её, сидящую на полу, за плечи. — Всё нормально? Мария заворожённо наблюдала, как миссис Ли указывает на неё ладонью и трясёт контейнером, на громких тонах пытаясь объяснить что-то своё коллеге. И продолжала бы смотреть, не отворачиваясь, если бы не почувствовала, что её пытаются поднять, и не подсолила, подав помощнику здоровую руку. — Ладно, держу тебя. Вот так. Миссис Ли метнула быстрый взгляд на пол, быстрым движением подбирая таблетку, она, не сбавляя тона, поинтересовалась, что это за таблетка, агрессивно чуть наклонившись вперёд. — Таблетка викодина это, дура ты тупая! – несдержанно крикнула Мария, дёрнувшись, отчего парень помог отойди ей чуть назад, подальше от преподавательницы. — Ты отправляешься к директору! – заключила миссис Ли, как приговор, на что Мария только усмехнулась. Женщина разогнала толпу, собравшуюся за одно мгновение в целый большой круг, и направилась к выходу, следя за Рихтер: её руках уже не было контейнера, он остался у литературика, только одна таблетка. Мужчина обеспокоено предложил свою ладонь, от чего девушка отказалась, пойдя за миссис Ли, а он - за ними. Но Марию неожиданно окликнули, и она обернулась, словив свой рюкзак, который оставила возле себя на скамье, и тут же узнала парня, который помогал - брат её бывшей сокомандницы, приходил практически на каждую их тренировку. Несмотря на то, что улыбался он понимающе и тепло, в девушке что-то надломилось и, покачав головой, она поспешила отвернуться и чуть ли не выбежать из столовой, обгоняя взрослых. Переглянувшись с коллегой, мужчина ударил один раз по плечу Ли, бросившись догонять ученицу. — Осторожно, – он невесомо коснулся чужой спины, улыбнувшись сразу же, когда она на него посмотрела, сохраняя темп. — Привет ещё раз, Мария. Не против, если мы просто мирно пройдёмся? — Думаете, я сбегу? – хмыкнула Мария, всё же смерив шаг. — Не волнуйтесь, на вряд ли побег выйдет удачным. Это недоразумение, обыкновенное недоразумение.. — Знаю, что нет, но всё же. Лучше успокоиться, правильно? 4 Она мялась у входа, наворачивая круги около стульев в коридоре, часть которого значилась импровизированным «залом ожидания», хотя скорее «коридором ожидания». Она подбрасывала в руке телефон, мысленно мечась между тремя чатами: маминым, папиным и семейным, не решая, стоит ли написать сообщение заранее, позвонить и нужно ли вообще оповещать их об этом. Литературик, открывая дверь, и пропуская её внутрь после себя, не удержался от того, чтобы не подтолкнуть девушку в спину и ободряюще похлопать по плечу, в отличие от миссис Ли, посылающей враждебные сигналы и смотря в упор. Мария непроизвольно съёжилась и поморщилась, моментально встав по струнке, когда директриса кинула на неё беглый взгляд. В кабинете неприятно пахло чем-то затхлым, застревающим в горле, несмотря на новенький ремонт, от чего Рихтер даже откашлялась, спрятав телефон в широкий карман толстовки. Длинный стол, хорошо символизирующий и показывающий между ними большое расстояние немного смутил при мысли, что, возможно, придётся сесть напротив неё - по крайней мере точно не по бокам совсем рядом с ней или не между серединой с положения самой Рихтер. Солнечные лучи, не закрытые жалюзями, метко стреляли прям в глаза и попадали на лицо, образуя приятные яркие полосы на коже. От стекла в раме, висящей на стене перед ней, можно постараться рассмотреть то, что есть сзади - обычные чёрные шкафы с документами и стеклянными модными дверцами. Помимо некой яркой затхлости, в кабинете различимо и уже более приятно пахло какими-то сладковатыми, очевидно конфетными, но не навязчивыми духами. Раскачиваясь из стороны в сторону с носка на пятку и с пятки на носок, она старалась осмотреться и распознать ещё какие-нибудь запахи - за все девять лет обучения её нога ещё ни разу не ступала в кабинет директора. Но этот год, судя по всему, из всех особенных особенный. Или же дело в этой отсталой школе, кто знает? Лишённая внимания, хотя Мария точно дала о себе знать кашлем, она смиренно ждала, боявшись начать первый их диалог тет-а-тет как-то не так. Она обратила внимание на горшочки с кустиками, что стоят слева на подоконнике, начав лихорадочно считать листья от волнения и ради хоть какого-то успокоения: она была лишена своей последней на день таблетки и боялась, что боль снова сыграет с ней злую, неудобную и жестокую шутку. Впрочем, она уже это сделала. Хотя кабинет, в большинстве своём, располагал к себе сочетающейся палитрой чёрного и белого, нежного, но глубокого голубого и коричневого в маленьких деталях. И солнечным светом, не скрывающем что бы то ни было в углу, на самом деле, компактного, не большого кабинета, где бодро могут поместиться, примерно, человек семь максимум. Но то, что сейчас в нём их было только двое в некоторой мере настораживало. — Миссис Аллен? – ненавязчиво напомнила о своём присутствии она, - хотя кашель точно должен был выполнить данную задачу, - при этом чуть наклонившись вперёд. Однако реакции не последовало ещё с минуту, прежде чем она, не похоже, что специально, но гулко поставила маленький контейнер на свой стол, достав ту из шкафчика на рабочей стороне, видимо она убрала его туда ради пафоса - его же недавно принесли. Оторвавшись из-за от подсчёта листочков, где пока что был только тридцать один листок, она ждала какой-нибудь начальной фразы, обозначающей обвинения. — Это ваши таблетки? На секунду Мария подумала, что вполне могла бы беспричинно солгать, стоя здесь, но, пожав плечами, дала утвердительный ответ – кроме того, контейнер был подписан её именем. — Я Мария.. – она помялась, прежде чем продолжить. — Мария Теа Рихтер, контейнер, можете не сомневаться, принадлежит мне, и я настроена на то, чтобы его вернуть, миссис Аллен, с вашего позволения естественно. Миссис Ли, я думаю, забрала его по ошибке. В кабинете повисла напряжённая пауза, пока директриса открывала один из маленьких отсеков, затем ещё несколько следующих, начав трясти им перед её лицом, словно привлекала внимание собачонки. — Это же, наверняка, какие-то антидепрессанты и?.. – она вопросительно изогнула бровь, но взгляд ясно говорил девушке, что она в курсе, что за вторые таблетки, но, кажется, хотела полностью «уличить» школьницу в том, что сама себе надумала. Мария нахмурилась, отведя взгляд. Её раздражала взрослая надменность, которую даже не пытались скрыть. — Викодин, миссис Аллен. – выдохнув, признала она, постаравшись смягчиться во взгляде, положив ладошку на ладошку. — Он выписан мне врачами. — Врачи выписали пятнадцатилетней девочке? Вместе с антидепрессантами. Тут много таблеток двух типов. Звучала директриса странным задумчивым голосом, практически прямо намекая на своё недоверие, что понял бы даже ребёнок. Она будто пыталась выудить какую-то тайну, о которой Марии известно, но она к этому абсолютно не причастна. — Девушке, если позволите. Некоторые антидепрессанты рекомендуют употреблять с другими препаратами, дабы минимизировать некоторые побочные эффекты. Я принимаю две половинки антидепрессанта в день и также две таблетки викодина максимум, этот режим установлен наблюдающим меня врачом. Моя мама должна была… — Я что, похожа на глупенькую? – она усмехнулась, убрав контейнер в сторону, с сильным нажимом закрыв один из отсеков. — Викодин? Одно из самых сильнейших обезболивающих? От него подростки, вроде вас, кайф ловят. И некоторые из них торгуют таблетками. Кстати, о миссис Ли. Она утверждает, что вы оскорбили и пнули её, это так? — Да, – обернувшись на преподавательницу, она нахмурилась, а продолжение «ваша честь» застряло прям в горле, — Всё верно. Но от таблеток викодина можно словить кайф только при большом употреблении, а я принимаю только две таблетки в день. А что же касается миссис Ли.. – Мария задумалась, крепко сжав одной рукой край толстовки. — Она схватила меня и требовала отдать таблетку, которую я планировала употребить, усиливала хватку, а после силой метнула в другую сторону, дабы добраться до контейнера, являющегося моим имуществом, и взяла его без разрешения. Она тянула мою руку, пока я пыталась вырваться, и в приступе паники я пнула её, а от злости - оскорбила. Я не горжусь этим, однако, поскольку очевидно произошла ошибка, я просто хочу вернуть своё и вернуться к занятиям, с вашего позволения. Мария услышала, что миссис Ли фыркнула, сидя где-то позади, но не отреагировала, наблюдая, как директриса стучит ручкой по бумагам. — Ошибка, говорите? – задумчиво спросила женщина, наклонив голову набок, и приглашая девушку присесть взглядом, так как она всё это время продолжала стоять по струнке. — Да. Вы можете спросить, например, у мистера Хоу, чем вызвана моя потребность в принятии медикаментов, так как он, как и ещё несколько преподавателей, должны были быть осведомлены моими родителями. Не понимаю, почему миссис Ли проигнорировала это, но я не вижу смысла в разбирательствах, я просто прошу.. – она тяжело сглотнула. — Вернуть мои таблетки. — Не могу, – уклончиво ответила женщина. — Только в руки вашим родителям. Это серьёзные медикаменты. — В школьном уставе нет ничего, что касалось бы медикаментов, вы не имеете права не возвращать мне их. — Ты ошибаешься, – вмешалась миссис Ли, заставив Марию прикусить губу, лишь бы лишнего не вякнуть. — Если ты, допустим, страдаешь от наркотической зависимости, вызванной тем же викодином, то мы не можем просто вернуть их, даже если они действительно выписаны врачом. Ребёнок не должен сам распоряжаться такими медикаментами, а мы несём за тебя ответственность. — Это ничем не подкреплённое лично ваше предположение, – строгим тоном ответила Мария, глубоко выдохнув. — Миссис Аллен, вы были осведомлены о моём отсутствии в школе четыре месяца по причине нахождения в реабилитационном центре, все эти таблетки порционно разложены на неделю, только и всего. Повторюсь, что в школьном уставе нет ничего, касающегося медикаментов. На основе обыкновенного предположения миссис Ли.. — Да, мне известно об этом, – миссис Аллен сцепила ладони в замок. — О том, что вы находились там по причине инсульта и долгого восстановления, но если это уловка.. — Простите?.. – искренне изумлённо отреагировала Рихтер, нахмурившись, не веря собственным ушам. Атмосфера в кабинете резко стала совершенно недружелюбной в сторону девушки - она это чувствовала, ощущая пристальные взгляды со всех сторон. Взрослые, такое складывалось впечатление, будто думали враждебно одним сознанием, и это давило на Марию, и она глубоко вдохнула ещё раз, стараясь умерить собственный пыл раздражения, желающий вырваться наружу, хотя по её виду и без того было ясно, что со всем сказанным она не согласна. — Уловка. – повторила женщина обыденным тоном, будто сейчас вовсе ни в чём не обвиняла подростка, будто бы Мария не понимала. — Мы знаем, кто ваши отец и мама. Никто не хочет, чтобы остальные знали, что их ребёнок.. другой. И не справляется со своими проблемами. — Это также исключительно ваше предположение, вы даже не психолог, чтобы по каким-то там признакам обвинять меня в мнимой наркотической зависимости. — Обвинять? – невинно удивилась она, положив руку на сердце. — Никак нет, ученица.. Мария. Мы просто беспокоимся о вас и несём свою ответственность, а потому не можем просто отдать вам это. – женщина отодвинула контейнер подальше от края. — Так как в уставе ничего нет.. — Своя школа - свои правила. Мы всё равно не можем так рисковать. Мария, потерев переносицу, откинулась на спинку стула, а уловив движение сбоку, встретилась взглядом с миссис Ли и оскалилась. — В вашем уставе тоже об этом ни слова, – не унималась девушка. — Не вам решать, за что подросток может нести ответственность, а за что - нет. Неважно, несёте вы ответственность или нет, но вернуть мне мою собственность обязаны. — И что же? Ты выйдешь за пределы этого кабинета и продолжишь глотать таблетки в школьных углах лишь бы не спалили? – съязвила миссис Ли, заставив Марию зажмуриться и стукнуть по ручкам стула. — Ваши предположения не снимают с вас обязанностей. У вас даже нет доказательств и, миссис Ли, прежде чем безосновательно плеваться в ученицу ядом ненависти, вызванным вашими пустыми предположениями, должны быть доказательства. – упрекнула девушка её, уже начав сумбурно жестикулировать. — Нет доказательств? – слегка писклявым голоском, наполненным притворной нежностью, спросила директриса, будто говоря с совсем уж ребёнком. — Агрессия, драки, и вы, кажется, немного вспотели.. очень похоже на симптомы синдрома отмены. — Вы называете произошедшее дракой? Как бы вы отреагировали на подобное радикальное поведение? Все эти признаки обозначают также и боль, которую я.. — Испытываете? – нагло прервала директриса, заставив Марию сначала вскинуть брови от удивления, а потом тут же недовольно нахмуриться. — Боль - такой же признак синдрома отмены. Вы принимали эти таблетки на протяжении, примерно, четырёх месяцев, а тут у вас их отняли. Мы могли бы вызвать полицию.. — Но у вас нет нормальных доказательств, – прошипела Рихтер, вскинув руки в смиряющемся жесте. — Хорошо! Если вы так хотите, я позвоню мате.. отцу! Я звоню отцу! - вскипела она, сорвавшись с места, и встав поодаль ото всех. 5 Несмотря на то, что желание взрослых было исполнено, разбирательства не прекращались: никто не давал Марии мирно посидеть на стуле, абстрагировавшись от всего этого, ведь миссис Ли просто сходила с ума, продолжая обвинять девушку в том, что она, во-первых, посмела её пнуть, а во-вторых - оскорбить. И слова о том, что Мария признаёт неуважительность всех действий, совершенно не успокаивали обезумевшую, от той же прежней злости, тётку, и в конце-концов Мария постаралась её не слушать, подняв голову и закрыв глаза, будто в самом деле собиралась уснуть в подобном положении. Однако крик, на который женщина уже непросто срывалась, а говорила им, мешал всякому спокойствию, даже мнимому. Рихтер постоянно смотрела на наручные часы, считая минуты, когда отец должен появиться. Солнце уже спряталось за горизонт, поэтому пришлось включить люстру. Холодный свет делал окружение чёрно-белых оттенков жутким и не комфортным. Но жуткая боль была не такой, как тогда, несколько месяцев назад, однако в то же время и отличалась немногим. Теперь это были не иглы - а скорее удары металической битой, непрерывные, сильные, будто кто-то ужасный хочет поломать ей кости. Если бы рука могла выстрелить кровью наружу - она бы так и сделала. Она бы била, лилась ручьём, как в гейзере, только холодном. Терпеть это можно было также - с плотно зажатыми зубами, с полным вниманием к себе. Злило то, что она так старалась, в то время как взрослые не прилагали никаких усилий, а просто могли дать себе возможность открыто и свободно выражаться. Неожиданно преподавательница приблизилась к ней слишком близко, отчего девушка вздрогнула, сев на стуле более компактно - до упора. Она всё сильнее сжимала левую ладонь в кулак, да так, что рука чуть ли не тряслась от желания хорошенько врезать гадкой твари, сбить с неё эти глупые маленькие квадратные очки, но Мария держалась из последних сил. От, так называемого, директора-школы не было абсолютно никакой реакции на нарушение чужих личных границ - Рихтер чуть наклонилась вбок, наблюдая за тем, как бесчувственная сука продолжала, как и при её появлении, корпеть над стопками документов. Похоже, бедняжке стало скучно слушать даже болтовню коллеги, поэтому она едва ли обращала внимание. Мария издала громкий свист, привлекая внимание миссис Аллен, которая бросила на них непонимающий тупой взгляд, и в этот момент девушка взяла Ли за плечо - от удивления она обмякла, легко отодвинувшись дальше от неё, и Рихтер поднялась, опираясь на чужой стол. Она не хотела здесь находиться. Эти черно-белые стены, особенно выражающееся от холодного света лампочек, били в глаза до боли и складывалось ощущение, что всё вокруг неживое постепенно начинает двигаться, пытаясь всех здесь задавить - планируя сделать это в скором времени, просто лишив кислорода, и никакие растеньица не помогут. — Очень мило, что вы тут так кропотливо работаете на благо нашей замечательной школы. А выйти я могу? — Почему ты не слушаешь меня?! Ты.. трогала меня!.. — Может быть вы ещё не поняли.. – повышенным тоном, без крика, и даже не поворачиваясь к ней, она нервно постучала по дереву. — Но мне на вас пох.. то есть плевать. Я хотела сказать, что мне плевать, искренне прошу прощения, просто я слушаю всё это уже двадцать минут, а вы не устаёте. – девушка хмыкнула, щёлкнув пальцами перед Аллен. — Вы ещё не потеряли нить? Выйти-то можно? А то, если честно, вы меня здесь уже конкретно так все заебали, не испытывайте моё терпение. – тяжело проговорила она, словно натужно, лишь бы неожиданно громко не рявкнуть ещё что-то из ряда вон. Директриса в удивлении распахнула свои жуткие зелёные глаза, бегло осмотрев ученицу с ног до головы, расплывшись в кривой ухмылке. — Простите?.. — Мне. Можно. Выйти? – членораздельно повторила Мария, наклонившись ещё ближе, и поджав губы в ожидании ответа, но женщина только нахмурилась и расправила плечи, крепко зажав ручку между пальцами. — Неуважение. Агрессия. Признак синдрома отмены, давайте без этого. Давайте я выйду, а потом уже поговорю с миссис Ли и вами на тему.. ситуаций, которые ваша коллега никак не может отпустить. Можете, кстати, меня обыскать, — она вывернула все свои карманы на толстовке, выдав одну из своих обворожительных улыбок во все зубы. — Ничего нет. Наверняка вы счастливы. Я пойду? — Она может сбежать! – нетерпеливо выдала Ли, стукнув по столу. — Она может найти закладку в школьном туалете или местного барыгу и сторчаться прям перед дверьми вашего священного кабинета, – гулко передразнила преподавательницу Мария, оскалившись, но через секунду мимолётно ухмыльнувшись. — Похоже на паранойю. Будто у нас здесь Нью-Йорк. Могу оставить в залог телефон. Или вы, типа, удерживаете меня? В вашем уставе заставлять ученицу страдать от адской боли и не выпускать - норма? Ну же, миссис Аллен, что там написано в вашем уставе по поводу того, чтобы сходить в туалет? Можете со мной сходить в целом, я не против. — Нет! – крикнула Ли, метнув столь же гневный взгляд, как и раньше, при этом ещё и злобно прищурившись. — Мы должны позвонить в полицию! Вы серьёзно? Ви-ко-дин? Викодин! Мария села обратно, взяв телефон, чтобы позалипать в школьном чате, в котором она иногда давала о себе знать некоторым из тех, кто ходил вместе с ней на лекции по испанскому, ожидая, когда преподавательница заткнётся - недавний опыт говорил, что лучше отвлечься и абстрагироваться, потому что она может пиздеть целых аж двадцать минут с лишним без остановки. Нужно попробовать вернуться в себя ещё раз, иначе, велик шанс, пушка выстрелит, без сожалений. — Хотя знаете, в целом, я могу потерпеть. Папа прибудет через минут сорок примерно и, как вы могли заметить, у меня большая выдержка раз уж я терплю адскую боль и.. всё это. Директриса рассеяно моргала, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но выходили только смешки от шока и ужаса. — Боюсь, что.. думаю, не стоит.. выходить. И так разговаривать тоже, иначе я добавлю дней в ваше наказание. Это действительно неуважительно, вы даже не делаете выводы о собственных поступках, Мария. – она непроизвольно посмеялась, указав жестом ладони коллеге замолчать. Рихтер даже не смотрела на них, продолжая чатиться, и поэтому миссис Ли вскипела ещё больше, схватившись за её портфель, на что девушка не смогла не среагировать: преподавательница молниеносно расстегнула несколько молний, осмотрела оба кармашка сбоку, и в одно мгновение остановилась, разъярённо дыша, как чёртов бык. Часть содержимого вывалилась на пол, и, осматривая собственные вещи, в один миг Мария гулко засмеялась от шутки, промелькнувшей в голове. Хорошо, что я спрятала всё в потайной карман, да? Но, к сожалению, смех совершенно не разоружал эту пушку, готовую самопроизвольно совершить выстрел в любой момент: их шум и попытки вовлечь Марию в процесс пробуждали злость, которую она изо всех сил старалась сдержать, – однако они сделали ошибку, – ведь теперь Рихтер полностью слышала их, вслушивалась в слова, и не могла снова вернуться в себя, спрятавшись в безопасном месте, закрывшись при этом на все замки. Энергия - гнев бурлил, поднимаясь выше, а затем распределяясь по всему телу. Страха больше нет - зато есть горячо любимое безрассудство. — Да подумайте, – нервно продолжила Ли, указав на ученицу ладонью. — Какая девочка в такую жару будет ходить в, чёрт, толстовке?! Я вам клянусь, я видела такую же толстовку у тех.. ребят! Она дерётся, не сдерживается, борется за чёртовы таблетки, будто от этого зависит её жизнь!.. да она же вся.. бледная, как смерть! Мария, не действуя, прослушала всё, медленно переведя взгляд на Аллен и убрав телефон в карман, которая раздражающе стучала ручкой по бумагам. Ей ужасно как хотелось увидеть и услышать реакцию директрисы, но она просто.. стучала. Тук-тук. Тук-тук. — Звоните в полицию!.. они сами проверят её на наркотики, и это никак не коснётся школы, мы должны искоренять подобное! Дети просто.. умирают!.. Эмоция, реакция - всё та же. Усталость и отстранённость. Нерешительность. Рихтер наблюдала за Аллен с искренним интересом и полной внимательностью - настолько, что она на мгновение даже позабыла о боли, пытавшись заметить даже мелкие детали, вроде кротких вздохов или будто красных щёк, лёгкой тряски рук. Тук-тук. Тук-тук. Она лжёт, Боже, «адская» боль? Конечно, адская боль от ломки - в самом деле адская. Купить викодин может любой законченный нарком… ТУК! Мария, подорвавшись, треснула обеими руками по столу, заставив женщин дружно вздрогнуть: её плечи заметно дрожали от интенсивного дыхания, а сама она опёрлась на собственные руку, пытаясь прийти в себя. Сердце быстро билось, а голова разрывалась от слов, которые всё ещё оставались не озвученными. Она.. собирается напасть?. Все неуравновешенные, наркоманы, у них расшатаны нервы, хватайте телефон!. Хватайте! Где он.. где?! Было плохо. Слабость одолела слишком стремительно, но злость продолжала проявляться в сильнейшем напряжении мышц, от чего всё будто свело. От удара правой рукой заставило спереть дыхание, и с трудом сделать новый вздох. Она, не совсем понимая, должна ли это делать, подняла рукав толстовки, издав слабый смешок. — На что это похоже?! На ёбаную шутку?! Попытки забрать таблетку сраного ви-ко-дина, чтобы сторчаться?! А теперь представьте как это болит и завалитесь! Она начала дышать громче, стонать от боли, голос её срывался от подступающего плача. — Зачем строить из себя ангелочков, если на самом деле вам насрать на то, что я чувствую?! – прошипела Мария, смахнув подступающие слёзы. Дуры смотрели на неё, как дуры, охваченные шоком. — А я чувствую боль. Практически каждую минуту собственной жизни. Каждый день на протяжении полугода. Моя жизнь пошла по пизде в один миг! В один миг! В один! Вы знаете, кем я была в Фэрмонте?! Конечно нет, ведь вам.. всё равно, да вы и не должны знать, но вот вам новость - ваша школа и вы полностью конченные, отбитые придурки, дуры, которые не могут бороться с наркотой и обвиняют каждого встречного, обссываясь от страха! Ведь наркоту можно прям в школе найти, вот новость. Сраный викодин от кашля назначают, им пользуются тысячи американцев, поэтому нет ничего удивительного в том, что его кто-то принимает. Если привилегия не чувствовать боли - это кайф, то флаг вам в руки! У вас, знаете ли, взято за правило не носить красное, потому что это символика-банды. У вас шапки в помещении нельзя носить. И ещё очень много тупых правил здесь соблюдается. Вы - дуры, и я предпочту от вас сбежать, чем даже пальцем вас тронуть, мне мерзко от таких тупых идиоток. Вы конкретно так проебались, потому что я не глотаю наркоту, не покупаю наркоту и ничего более. И мне насрать, кто у вас от викодина сторчался и подох, потому что я, сучки, не собираюсь падать так низко, ясно?! Заткнитесь уже, ради всего святого! – она снова села на стул, наклонившись вниз и спрятав голову. — Я подожду. Мы все здесь подождём. 6 Джеймс нашёл дочь в абсолютно отстранённом состоянии: он даже не сразу до неё дозвался, а сами женщины просто пусто выдвинули все обвинения в её сторону, временами нервно пытаясь её будто бы даже оправдать. Её, и себя в том числе. — Извините, я не привёз с собой, не знаю, родительское удостоверение, но это же просто формальности, не так ли? Всем ясно, что я отец этого ребёнка, и теперь я могу выдвигать обвинения, да? Сомневаюсь, что Мария вывернула собственный рюкзак наизнанку, ещё вы хватали её за руку, отнимали вещи, а теперь мой ребёнок сидит в полностью опустошённом состоянии. Мне пришлось работу бросить ради этого, а ей - мучиться, потому что вы наверняка не дали ей ни таблетки. Но я привёз пузырёк с оставшимися таблетками, приписку от врачей. Вы же не можете просто обвинять её в наркомании от боли? А это я заберу, – он взял контейнер, положив его в карман пальто, и присев на колено, пытаясь разговорить Мари. — Прости. – шептала она, качая головой, пока Джеймс гладил её по волосам. — Ничего. Правда, ничего. Ты наверняка старалась. Давай соберём вещи и поедем домой, ладно? Давай, милая, я помогу. Когда она вышла из кабинета, вдохнув более свежего воздуха, держа в руках рюкзак, у которого, как оказалось, сломали молнию, Джеймс вручил Марии контейнер, веля подождать снаружи. Подумав, она обречённо села на пол, хотя рядом были кресла. Просто села, наблюдая за часами на стене впереди, мысленно представляя стук стрелок часов - и, казалось, она правда могла его слышать. Прям в голове. Этот звук и ощущение пустоты вокруг, – будто всё, что ты есть, это один лишь концентрированный звук, – неизбежно напоминали о тех четырёх месяцах, большую часть которых и приходилось жить так: на одном звуке, одной таблетке, доводя все свои действия до автоматизма, даже не задумываясь над ними: временами Рихтер думала, что могла бы нарезать что-то, не задумываясь, и не отрезав себе при этом пальцы. Всем не было дела до её чувств - потому что даже Марии было на них всё равно, и она упрямо не понимала, что кто-то действительно волнуется. Ненависть, охватившая с головой, просто впала в спячку внутри всей неё, ожидая возможности вырваться на свободу - когда она могла почувствовать дуновение ветра на лице, запах еды, услышать разные различимые голоса, не сливающиеся в один, по большей части, бесполезный шум поломанного радио. Эта станция больше не играет музыку, переключитесь на другую. А она не хотела переключаться. Она слушала один лишь бесконечный ломанный шум помех, давящих на уши, и привыкала к нему. Как и к боли, что теперь навеки вечные, до самой смерти, будет её лучшей подружкой и никуда не уйдёт. Боль вернее всех людей - честнее любых друзей. Статична, постоянна, но всё также до ужаса удивительна в том, что по прежнему бьёт сильно, вызывает те же эмоции, приступы тяжести и плача. Она даже не сразу заметила, что Джеймс сел рядом с ней, забирая из её ватных рук рюкзак, дабы достать бутылку воды, и контейнер. — Прими, – тихо, но серьёзно сказал он, вручая ей в ладошку две таблетки, тут же обняв Марию освободившейся рукой, опирая ту на себя. — Хочешь посидеть тут не долго? — Наверное, – сухо отозвалась она, прежде чем закинуть в рот таблетки, и запив их большим залпом. — Сколько продлятся мои каникулы? — Три дня. Хочешь поговорить? — Не густо. Я думала, больше дадут, – она расслабленно выдохнула, закрыв глаза. — Наверное. О чём тут говорить? Девочка полагала, что уже может вернуться в школу, но это просто оказалось не так, потому что.. — Почему? – выждав долгую паузу, спросил Джеймс, забрав у неё бутылку воды. — Потому что я всё ещё ненормальная. — Ты нормальная, Мария, просто сейчас с тобой не всё в порядке. – с нежностью ответил он, поцеловав дочь в макушку. Рихтер покачала головой, поджав губы, легко касаясь пуговиц отцовского пальто, пытаясь при этом сдержать слёзы. Ей хотелось, чтобы отец был прав - Мария желала ему верить, но не могла. Она не могла назвать с собой происходящее нормальным, просто тем, что можно охарактеризовать как не-всё-чёрт-побери-в-порядке. Хотела, однако была не в состоянии - хорошее описание каждого нового дня после всего случившегося. Она легла, крепко обвив отцовскую талию руками, когда слёзы потекли сами, снова без её воли и желания: всхлипывая, кусая губы, Мария всё сильнее и сильнее давила на чужую кожу, иногда потирая покрасневшие глаза. Она совсем не злилась на него сейчас, хотя думала, что должна - Джеймс всегда был таким прямолинейным, честным и искренним, что, поскольку в других это девушку нередко бесило с недавних времён, должно было вызывать тот же эффект и с ним, однако Мария, словно по обыкновению, сразу же принимала каждое его слово, не спеша обдумывая смысл. И Рихтер также думала, что именно поэтому она обязана ему верить, но не могла. Считала, что именно он мог бы её спасти, словно по волшебству, - как всегда, – как в детстве делали родители. Были честными, оберегающими, после - более прямолинейными, искренними. Сейчас, поскольку не-всё-в-порядке, всё было иначе, даже если что-то, казалось, осталось прежним. Мир вокруг превратился в тихий ад, где вместо криков грешников был только один статичный шум. И бессмыслица. — Для меня это неправда, пап, – дрожащим голосом произнесла она шёпотом, сжав челюсть, издавая всхлип. — нормально.. это как прежде. Пусть это и всё моя вина, но я не хочу.. жить так. — Я знаю, – Джеймс погладил её по спине. — Это не только твоя вина. Но мы будем медленно справляться со всем случившимся. Это можно пережить, Мария, и я искренне верю, что ты на это способна. Ты молодец, потому что стараешься. Большего и не нужно. Понемногу, с каждым днём, переживать это. Я и мама гордимся тобой, очень гордимся. — Вы не можете мною гордиться, – срывающимся запротестовала она. — Я кричу на вас, подвожу вас.. — Мы всегда будем тобой гордиться, тебе не нужно заслуживать любви или признания. Вот и всё. – спокойно ответил Джеймс. — Всё настолько просто. И всегда так будет. Мария снова села, обняв себя за коленки, но всё равно облокотившись на отца. Он продолжал её успокаивающе поглаживать, пока девушка обдумывала сказанное, снова наблюдая за часами. Джеймс, она думала, тоже должен был на неё злиться, но этого не делал - даже тона не повысил, и никогда этого не делал вместе с матерью. От того, что только и она являлась источником злобы, становилось на редкость горько, и слёзы потекли новой тихой рекой. Когда она тяжело выдохнула и устало потёрла глаза, слегка поморщившись, Джеймс посмотрел на неё с любопытством и немым вопросом о её недовольствах. В тот день, когда они гуляли вместе в последний раз, Рихтер сотворила ту же мимолётную гримасу, о которой мужчина знал точно - это значит, что коварный план посетил её голову. Но, что тогда, что сейчас, он не спешил спрашивать прямо, будто давя - он ожидал, что Рихтер захочет ему рассказать. Мария бросила на него беглый взгляд, выдав ухмылку, что тут же исчезла, и медленно сплела пальцы в замок, слегка хмурясь. — Я подумала.. эм, глупость.. дурацкая привычка - коварство.. мне захотелось разодеться во всё красное, – она, задумчиво говоря, на мгновение замолчала, опустив взгляд на коленки. — Эм.. потому что в этой школе запрещено носить красное.. и синее, потому что это типо эдакая «символика банды». Тупое правило. Одно из многих, ну, о некоторых ты знаешь, но их.. их намного больше. Эм, например, нельзя отбивать кулачок, потому что кто-то может промазать и ударить человека по случайности.. или вообще сидеть рядом с мальчиками. Есть даже люди, которые за этим следят. Нельзя собираться в группы более пяти человек.. ещё считается подозрительным, когда два чела стоят и общаются в углу. Нельзя носить шапки или куртки, хотя тут иногда холодно, потому что это тоже «символика банды». Предвещая твой вопрос, отвечу, что нельзя носить даже красную резинку или носки. Если случаются драки, то наказывают даже того, кому случайно попало - это случается, на удивление, довольно часто. И ещё несколько тупых правил.. это совсем не как в Калифорнии. — Я тоже с радостью бы вернулся, правда, – Джеймс улыбнулся. — Я бы сам в твоей частной школе учился. — Мама говорит, что здесь жизнь тише, но я так не думаю. Всего три школы и только одна из них близко к нашему дому. Отстой. — Две, кажется?. — Не считая католической. — Тоже верно. Хочешь, переведёмся? Необязательно страдать. Просто придётся дольше ехать. Намного дольше, но.. — Мама не одобрит. Она только говорит, что здесь жизнь тише, а сама боится. — Она не заставит тебя мучиться. — Всё равно придётся. — Хотя бы не так сильно, как есть. — Всё не так уж ужасно. Тем более, здесь учится Александр и вариантов не много. Всё равно у меня сейчас нет желания учиться также, как прежде. — Ладно, но мы всегда можем поговорить об этом потом. А что касается твоего плана.. – Джеймс задумчиво хмыкнул, подвинувшись чуть ближе к стене. — Можем купить новый красный рюкзак. — Твои шутки добром не заканчиваются. – усмехнулась Мария, наконец посмотрев на него, положившего ладонь на сердце. — Если бы я не понял, о чём ты, то это звучало бы почти, как оскорбление. — К чёрту. Может быть всё образумится, мы когда-нибудь сможем вернуться обратно, так что лучше особо.. не сходить с ума. В этой школе.. нагрузки меньше. — Не уверен, что мы вернёмся, но мысль всё равно здравая. Просто, я должен уточнить, не усыпляешь ли ты мою бдительность, чтобы завтра «пойти гулять», – Джеймс показал кавычки. — А на самом деле ворваться сюда во всём красном, собрав мини-банду из учеников? – с улыбкой спросил он. — Ну, – Мария нахмурилась в задумчивости, слегка помявшись, дёрнув рукой. — Клёвый план. Я возьму тебя с собой, отвлечешь охрану. — Спасибо. А то я расстроился, что не высвободил из заточения своего племянника. Но давай дадим всему своё время или место. Ты как? — Практически ровно также, но можно уже поехать домой. — Я так ждал этих слов. Вперёд. 7 Главный коридор школы был наполнен учениками, будто муравьями, мелькающими перед глазами. Она шла по пятам отца, следя за его спиной: было удобно по его пути огибать других и сосредоточиться на одном действии. Хотя голова всё же была чем-то занята - мыслями о матери. Не особо значительными, медленно плывущими в сознании, изредка осмысленно доходящими до него. Это было интересным занятием - мучать себя, даже не стараясь ловить смыслов слов, будто играя в русскую рулетку - какая-то точно выстреливала прям в мозг. Они нормально не общались вот уже полгода. Четыре месяца, проведённые в реабилитационном центре, ещё ничего, ведь Мария и с отцом общалась не больше, чем могло бы быть с матерью, однако остальные два - промелькнули одним мигом, определённым моментом: когда девушка вылетела из прихожей на улицу, захлопывая дверь, сухо бросая «нет, спасибо, пока». А теперь, спустя несколько недель, её отстранили от занятий, пусть и на три дня всего. Довольна она не будет. Мария вздрогнула, когда почувствовала прикосновение к плечу, ухватившись за чужую руку, совершая резкий разворот, встретилась взглядами всё с тем же братом Бетти Миллер: он измученно сморщился от боли, айкая, и Рихтер, испуганно отдёрнувшись, выставила руки в примирительном жесте, робко извинившись. Мир резко наполнился какофонией звуков - шумом, который больно ударил по ушам, от чего Мария оскалилась на долгие секунды. Шаги, смех, смех, голоса, голоса и голоса. Очень много разных голосов. — Да, знаешь, не особо больно, – сдавленно, со смешком, сказал он, тряся рукой. — Я звал тебя, но ты не отреагировала, извини. Рихтер услышала его с трудом, выдавив слабую улыбку, чтобы не выглядеть столь странно, но, кажется, Миллер не заметил никаких странностей, даже покрасневших уголков глаз. Они инстинктивно отошли к шкафчикам, чтобы не мешать общему потоку учеников. Мария скрестила руки на груди, вопросительно приподняв бровь. — Тебя исключили или нет? — Нет, – задумчиво ответила она, постучав пальцами по ткани толстовки. — Отстранили. На три дня всего. Ей не хотелось заострять внимание над случившимся перед Мэттью, но он кажется не собирался останавливаться только на одном вопросе - вообще вопросах. Его лицо озарила весёлая широкая улыбка, он аккуратно примял свои кудряшки и сдержанно засмеялся. — Повезло, – с искренней, кажется, радостью, сказал он, слегка прищурившись, снова обратившись к Рихтер взглядом. — Очень повезло. Я на самом деле хотел сказать, что.. рад за тебя, ну, либо был бы огорчён. Не уверен, что это однозначно плохо или хорошо, но ты поняла. Мы тут подумали.. с Бет, можно было бы их проучить.. — Без меня, – Мария помялась, опустив взгляд к носочкам кед. — Мне хватило приключений за полгода. И мне.. Меттью замотал перед ней руками, слегка наклонившись, будто хотел повторно ухватить девушку за руку, но, однако, не стал. Он быстро осмотрелся вокруг, сосредоточился на толпе, обернулся, – хотя скорее прокрутился волчком – и ринулся в самую гущу, быстро вымолвив что-то непонятное, в ней и растворился через время. Мария рассеяно моргнула, заглянула за плечо, немо прося отца ещё подождать, тот понял, обозначив это кивком. Когда толпа постепенно начала рассасываться, то Мария легко смогла заметить близнецов Миллеров, где Бетти, ворча, нехотя тащилась за братом мирным темпом, несмотря на то, что её тянули за руку. Завидев Рихтер, она моментально заулыбалась, похлопав девушку по плечу. — Расскажи, – попросил Мэттью, кинув на Марию взволнованный взгляд полный надежд, будто хотел проследить, слушает ли она. — Что рассказать? – не поняла Бет. — План. — А-а, это. Короче. Нам щас сказали, что запрещают носить с собой контейнеры с таблетками, потому что это подозрительно, и таких будут проверять. Братишка придумал план, в котором футбольной команде и баскетбольной надо надеть синюю и красную форму, и выйти послезавтра на поле перед нашим матчем. — Я больше не член команды, – укоризненно напомнила Мария. — Да и.. — Да брось, Теа, всё равно выходи с нами! – девушка встряхнула Рихтер за плечи. — Ты наш член команды хотя бы по духу. Я рассказала девчонкам про Фэрмонт, они сразу смягчились слегка, а в остальном похер. Тем более, они тебе.. — Бет, – серьёзным тоном перебил парень. — Это вообще самый лёгкий вариант показать собственный протест. — Я предлагала поорать в кругу, – влезла сестра, всё ещё держа Рихтер за плечи. — А он говорит, что это вообще детский сад. — Потому что так и есть, просто шутка-издевательство. Они и за это будут наказывать такими темпами. — А за форму типо нет? — Сама подумай, – брат отвесил сестре лёгкий щелбан, и она поморщилась, потерев лоб. — Они не отстранят от занятий всю футбольную команду, а уж баскетбольную и подавно. — Короче. Мы на испанский опаздываем. У тебя есть синяя форма какая-нибудь? Или что-нибудь синее, похожее на форму? Хотя бы шнурки? — Есть, но.. сине-белая. Ещё с Фрэмонта, – она нахмурилась, в задумчивости покачав головой. — Но это через два дня, я всё ещё буду отстранена. Меня, во-первых, охрана не пустит, во-вторых, вы пытаетесь использовать момент и меня зачем-то, что не имеет смысла, а в-третьих с чего вы взяли, что это поможет? Там будут одни родители и.. — Стоп, стоп! Никаких вторых и третьих, – бодро сказала Бетти. — Ты член команды, поэтому участвуешь, чтоб нам не влетело. Это забавно, и я не собираюсь быть терпилой. Нормальная форма, надевай эту, вообще пофиг. — Вас всё равно дохера, всех не отстранят. И миссис Ли, вероятно, уволят, когда моя мама узнает о произошедшем, – уклончиво ответила Мария, обернувшись на выход, но девушка развернула её голову в свою сторону. — Это и то эффектив... – Мария ударила девушку по рукам, серьёзно нахмурившись, когда Миллер её перебила: — Идёшь! Быстро бегаешь? Нога - не рука. – захихикала она, поместив руки в бока. — Спишемся и разберёмся. Всё, хватит пялиться, Мэт, хочешь, чтоб влетело от миссис Мегеры? Пошли-и.. Теперь Бетти потянула брата за собой за руку, помахав Марии на прощанье, и подозрительно прищурившись с улыбкой. Рихтер, устало выдохнув, потёрла затылок. «Да бля» - только уверенно и промелькнуло в её мыслях перед тем, как она медленно развернулась к отцу, вяло подойдя, она пошла за ним с сохранённым слабым темпом. Невероятная заносчивая заноза эта Бетти Миллер, и даже не совсем ясно, кто из близнецов зацепился за идею «бойкота». Джеймс медлит, прежде чем невзначай спросить: — Твои друзья? — Близкие знакомые, – сухо откликнулась она, садясь на переднее сиденье. — Играли вместе и встречались на тренировках. Придумали план, похожий на твой, но чуть более усовершенствованный, как бы то ни было забавно, – уловив непонимающий взгляд отца, Мария отвернулась, оперевшись плечом на дверь, отстранённо пояснив: — Надеть синие и красные формы, якобы, в некий протест. И меня с собой зазывают, чёртова Бетти Миллер. — И что думаешь? Чтобы дать наиболее точный ответ, так как в этот раз определённо точно не хотелось солгать, пускай и непреднамеренно, она напрягла голову: однако точного ответа так и находилось, хотя найти его очень хотелось - такого однозначного. Думая, она смотрела на солнце, стреляющее лучами в зеркало заднего вида, щурясь, и высматривая солнечных зайчиков, за которыми медленно плыл потерявшиеся, в статичном шуме радио, взгляд. Казалось, что это было наиболее интересным занятием, чем поиски ответов - наблюдать за тем, как всё дальше и дальше оказываются чужие машины, автобусы и сама школа. Когда она находилась под солнечными лучами, ей всегда становилось сонно, как и сейчас. Но о вопросе напомнил сам Джеймс, настороженно позвав дочь несколько раз, достучавшись до её сознания. — Всё нормально. Не знаю, – тон её принял будто грубость и суровость, а сама она потёрла лицо руками. — Наверное, мне стоит остаться дома. Или.. я не знаю. — Если захочешь пойти, то мы можем пойти с тобой. — Что? – с искренним изумлением спросила она, наконец переведя на отца взгляд. — Нормально быть с чем-то несогласным, детка. Главное - стараться не причинять вреда. Нормально быть настойчивым, это нормальная твоя черта. Нет ничего ужасного в том, чтобы переодеться в одежду определённого цвета ради того, что ты считаешь правильным или неправильным. Нормально быть собой, не причиняя вреда. Или ты считаешь, что это схоже с тем случаем? — Что? Это глупо и едва ли отличается от того, чтобы назло собираться в круг и делать вид, что бьёшь кого-то, у нас и так делали. — Но ты говоришь «наверное», ты не уверена. Как ты считаешь, эта ситуация схожа с ссорой с Натальей? — Чем? – она нервно усмехнулась, сжав край толстовки. — Я не.. то есть, нет, я злюсь, но.. — Что тебя останавливает? — Это.. может быть ошибкой. — Боишься? — Нет, наверное.. никто не может быть уверенным, даже ты. И это нормально бояться. Разве ты не говорил, что не стоит собирать чёртову мини-банду в красном? — Не говорил. Ты хочешь пойти? — Не знаю. — Если хочешь попробовать пойти, то мы поможем, тем более, что мама точно захочет поговорить с.. учительницей и миссис Аллен. Но ты не обязана. Если считаешь это правильным - делай то, что правильно. — Разве это не причинит мне, не знаю, вред? – её голос сорвался, и она сжала край ещё сильнее, помотав головой и нахмурившись. — Ну, – задумчиво выдал Джеймс, — Из очевидного - тебя могут выгнать из школы, которую реально сменить, но при этом школа не сможет выгнать всю команду, или отстранить всех, а там более около двенадцати учеников. У тебя до сих пор хорошие рекомендации. На вряд ли школа решит отстранить всех, внеся это всё в личное дело, учитывая все школьные правила, а если найдутся жалобы.. они дошли до необоснованных обвинений, так что не в их интересах бороться с учениками. Что ещё? — Я не знаю. – буркнула Мария, помяв переносицу, стараясь не повышать на отца тона. — Вам на работу не нужно? И, ради всего святого, прекрати уже так себя вести, будто сижу на приёме у Джекс, достало. — Ладно. Вот и подумай, Мари. С работой мы разберёмся. 8 Джеймс предложил остаться дома вместе с ней, но Мария отказала, объяснив это просто тем, что хочет побыть одна и подумать. Он протестовал не стал. Поначалу она попробовала поесть перед телевизором, наивно надеясь, что шум программ, на этот раз, отвлечёт её от шума статичного радио: ничего подобного. Гулко поставив тарелку на столешницу, Мария поднялась, выключив телик – показалось, что так, пожалуй, будет лучше. В гостиной закономерно стала темно, когда экран погас, но Рихтер не спешила включить люстру или хотя бы лампу: вместо этого она посмотрела на лестницу, проведя взглядом путь снизу наверх, вспомнив, что коробка с «ненужными вещами», принадлежащими только ей, пылится на чердаке. Странно чувствовать тяжесть при мысли о первой шаге - это же всего ничего. Взять и открыть коробку, найти спортивную форму. Надеть спортивную форму. Так - примерки ради. Снова снять спортивную форму. Есть ли у неё другие синие вещи? Другие синие вещи, похожие на форму. Какая вообще разница? Может, ей нравится красный! Девушка, убедив себя, легко прошла в комнату, залезая в шкаф в надежде найти что-то подходящее. Но, даже бегло просмотрев на вещи со стороны, со своих мест, видела только свою нынешнюю, но прошлую оранжевую форму, которую вообще не было смысла надевать. Ни синих шнурков, ни носков, ни резинок. Вот тебе и ситуация в очередной раз «зажатой в углу». Хотя, какая вообще разница опять? Она не собиралась играть по очень простой причине - невозможность. Чердак, в который заглядывать не хотелось, отталкивал своей особенной тьмой, будто навязчиво шептавшей её недовольные мысли, а следом за ними - опровержения. Это же просто форма. Жалко бояться такого!. Они подбадривали, хотя скорее гневно подталкивали, позволяя медленно, но ступать на каждую лестничную балку, освещая тьму фонариком телефона. Тёплый свет от включённой лампочки, однако, не прибавил местечку, заставленному исключительно коробками, уюта: благо, что все они стояли кучно, в удобные ряды, и всё, что понадобилось - обратить внимание на текст, написанный маркером. По почерку, составленному из бесконечных завитушек, не лишённых своей изящности из-за аккуратности, сразу стало ясно, что к нему приложила руку Нарцисса. Её же руки зависли над коробкой, подписанной как: «Мари». Они совсем не дрожали, но нежеланно и робко тянулись к картонке, застыв, когда яркая сине-белая форма, по чёртовой иронии и случайности, моментально показалась и лежала самой первой. Мария помялась, потоптавшись, из-за чего половицы под ней скрипнули, и Рихтер с большим удовольствием обратила внимание на этот звук, чем позволила бы мыслям унести себя в, уже кажется, такое бесконечно далёкое, совершенно другое, прошлое. Неприятный скрип. Пальцы, однако, всё равно неуверенно коснулись ткани, с трудом усиливая на ней хват, доставая необходимое из коробки. На мгновение искренне захотелось отбросить вещь, как если бы она коснулась чего-то ядовитого - например, плюща: мерзкого и неприятного, оставляющего ужасный ожог. Кожа колола. Мария спустилась вниз, в другую темноту, но не такую кромешную - вскоре она снова могла отчётливо различить узор ковра, комод с их семейными фотографиями, лестницу и услышать тишину - гудящую такую. Форму она держала строго перед собой, с вытянутыми руками, будто всего лишь одежда действительно могла принести хоть какую-то угрозу. Руки казались невероятно тяжёлыми, будто совершенно отдельная ноша: она сосредоточилась на цели, прожигая взглядом то, что являлось прямым символом её прошлого - скорость, динамичность, решительность и стремления, – то, что кануло в лету, пропав на полгода, однако так отчётливо выражающихся в обыкновенной, думалось раньше, пустой форме. Она буквально кричала о своей самоуверенности и отличиях, словно Мария могла быть недостойна надевать чёртову одежду. Помнилось, что поначалу Рихтер хотела ту чуть ли не сжечь, но, смотря сейчас на символ, девушка не могла понять, почему этого так и не случилось. Возможно, из-за надежды? Веры в возможность ещё быть достойным. Являться. Мария смотрела на форму со злобой, сильно сжимая челюсть, и саму ткань, словно могла отомстить чему-то, что приняло весьма живые мотивы в сознании. Символ прошлого гораздо сильнее, чем она сама. Разве Рихтер могла проигнорировать нечто подобное? Форма на ней смотрелась, по прежнему, не примечательно. Она покрутилась у зеркала в ванной, заглянув себе же в глаза - нечто уставшее и ничтожное глядело в ответ, дёрнув рукой, в очередной раз напоминая о ярком шраме, который во всей красе открывала майка. Однако злоба, ставшая столь же привычной, добавляла редкого опасного блеска, показавшимся таким же чужим, как и оставшийся отчётливый и длинный рубец на запястье. Крепко сжав ладони в кулаки, она оскалилась отражению, наконец включив свет во всём коридоре: внутри моментально разгорелся пожар, медленно и равномерно распространяясь по всему телу, придавая сил. Однако он также стремительно исчез, как и появился, позволил мышцам расслабиться - его заменила мгновенная грусть, пощипавшая глаза. Рихтер вернулась в комнату, опустив руки глубоко в корзинку, доставая из её глубины баскетбольный мяч - классический, оранжевый, с чёрными полосами и множеством кожаных пупырышков, упругий. Слегка подкинув его, она легко поймала тот левой рукой, неуверенно касаясь пальцами правой: невероятно глупо просить часть себя не подводить, опираясь лишь на слепую веру. Она ведь даже не состоянии быстро писать прежней главной рукой, однако, словно ребёнок, верящий в чудеса, уговаривала себя тем, что вспоминала все умения, которые помогали побеждать: её движения, спустя год игры, наконец стали отточенными, механическими и точными - тело само рвалось в бой, ловко обходя соперников, совершая высокие и смелые прыжки в погоне за потрясающим броском, адреналином и ажиотажем, вместе с этим вызывая крики трибун и скандирование названия родной команды. Не подведи. Всего лишь проба пера. Отбивать даже левой рукой слегка трудновато - с непривычки, но, попытав удачу несколько раз, она смогла ловко повторить десять последовательных ударов. Мария тянула, потому что совершенно не хотела пробовать пользоваться правой рукой, ведь знала - ей невозможно пользоваться быстро, у неё больше нет той реакции, как прежде. Когда рука что-то сжимает, то сильно напрягается, принося неприятную затяжную боль. И боится уронить этот чёртов мяч. Отбивать легко - это может делать даже палка, если немного освежить память, пусть и с трудом, и неприязнью. Кости, кожа, пальцы казались чужеродными, действительно деревянными, будто живую руку заменили на протез. Она не могла резко двигаться и одновременно ровно вести мяч за собой двумя руками, а броски, – о, просто жалкое подобие! – были слабые, неспособные даже долететь до кольца в комнате. Пустая попытка за попыткой, мяч летит и летит, отлетая при этом от пола, удары о который звонко отдавались в ушах. Бам. Бам. Бам. Бам. Ни одного попадания. Зато в стену - очень просто! Также просто, как затоптать чёртов пол. Она не понимала, почему не попадала - от недовольства, заставляющего пытаться снова и снова, болела напряжённая голова. Ощущения были такие, будто у неё были проблемы с координацией или всё вокруг неправда: кольцо ясно видно, казалось, его можно взглядом испепелить. Мария не верила, что может лажать в таком простейшем деле. Поворот-бросок, прыжок-бросок, скорость и резкость, ни одного попадания двумя руками. Левая иногда попадала, а ноги исправно держали её на плаву, аккуратно приземляясь после каждого несдержанного прыжка. Будто она рук не могла вытянуть, каждый раз чувствуя удары железной битой, мешающей чёткости. По телу прошлась волна озноба, Мария резво пробежалась на месте, попытавшись подвигать деревянными пальцами, которые тяжело сжимались в кулак и не могли уверенно держать мяч, выходили слабые броски от постоянного напряжения и отсутствия необходимой и прежней гибкости и лёгкости в движениях. Но она понимала, что если подойдёт ближе, то наверняка сможет попасть - но, по её мнению, слишком жалко и глупо гулять исключительно у берега, за неимением возможности рисковать и, вместе с этим, попасть и победить. Правая постоянно тормозила процесс, уничтожала весь импульс, как бы сильно не бросала левая, уверенно подкидывая мяч вверх. Не хватало общей силы для удобного броска от груди. Если помучиться и постараться, то выходит выполнить меткий бросок одной рукой, однако никому неизвестно как деревянная палка подведёт её в игре. Можно отточить введение и броски лишь одной рукой. Идея, наполненная надеждой. Но боль.. как побороть её? От обезболивающих боль лишь становилась не такой сильной, однако никогда не уходила и не уйдёт. Хотя, может, это намёк от жизни? За несколько месяцев она совсем забыла, что такое любовь или симпатия к чему-то, и поэтому сейчас баскетбол вызывал лишь слабые отголоски удовольствия из прошлого, собираясь в итоге в полнейшую бессмыслицу. Мария вышла из комнаты, увидев белый свет фар и саму чёрную машину, подъезжающую на подъездную дорожку, мягко ступая спортивными кроссовками по ковру, аккуратно переходя на ступеньку, осторожно оперевшись на перила, дабы увидеть входную дверь. Нарцисса зашла первой, щёлкнула выключатель, на лице её сияла улыбка, которая, впрочем, не много о чём говорила: она частенько улыбалась и смеялась, когда муж был рядом, даже при отсутствии настроения. Рихтер аккуратно ступила на ступеньку ниже, нахмурилась, слегка наклонив голову набок, вглядываясь в, светящиеся от позитива, маму, пытаясь высмотреть какие-нибудь особенные детали. Возможно, резкие движения, звон в голосе. Джеймс заметил дочь первым, не изменившим при этом в лице, он подозвал её, и Мария, нехотя, быстро спустилась, ступив уже в светлую зону. Оба родителя резко стали смотреть на неё с подозрением, даже отец, который сначала попытался не подать виду. Нарцисса, слегка от неловкости заикнувшись, поздоровалась, и легко обняла Мари за плечи, а сама девушка с большей охотой, не так, как во все прошлые разы, прислонилась к ней, желая поделиться теплом. По ней видно, что ей ещё неизвестно о произошедшем сегодня: улыбка слишком уж нежная. — Всё хорошо, милая? – задала женщина весьма относительный вопрос, смело погладив дочь по спине: в её голосе, как девушке показалось, не слышалось хитрых или многозадачных ноток. — Относительно, – отстранившись, Мария пожала плечами, в свою очередь, быстро переведя на отца многозначительный взгляд. Нарцисса обернулась, непонимающе похлопав ресницами. — Всё норм? Женщина растерялась ещё больше, нахмурилась, и неуверенно ухмыльнулась, дёрнув уголком губ. Это верно, Мария очень давно не спрашивала, как у неё дела так обыденно. — Э-э, да, норм, – её взгляд смягчился, и женщина погладила дочку по волосам, — Почему ты в форме? — Да.. так. Померила и.. поиграла немного. Попыталась. Просто.. знакомые придумали странный план, а там нужна синяя форма.. ха. — И как успехи? – поинтересовался Джеймс, скрестив руки на груди. — Нечего сказать, – Мария опустила грустный взгляд, сжав ладонь в кулак, усмиряя свой неожиданный «пыл», дабы звучать также спокойно, — Ну.. знаешь, ты же не сказал? — Нет. — План? Не сказал о чём? Мария прошлась рукой по лицу, к которому моментально прилил жар, пощипывая губы. Она сделала несколько шагов назад, ступив на две ступени назад, а Джеймс, выступив вперёд, нежно взял её за руку, останавливая, но совершенно не давя. — Что не так? Ты же можешь сказать, Мари, я знаю. Я рядом, ничего страшного. — Ты тоже можешь. – девушка покачала головой, сильно сжав его ладонь. — Почему я, чёрт, вообще должна?.. – вскипела она, проглотив продолжение предложения, тут же бросив извинения. — Да, могу, но ты тоже можешь. Давай вместе. Мари, ты поможешь мне? Просто помощь. Для неё это было странно - бояться признаться в подобных бытовых вещах. Не очень хорошо, спустя долгого времени затишья, начинать более глубокое общение с отстранения, в котором, по сути, тоже виновата не меньше, чем наглые и бездушные люди, называвшие себя учителем и директором; Джеймс же, однако, заставил её спуститься, немного потянув на себя, и уверенно взял за плечи, явно специально фиксируя на одном месте, никак нарочито не наседая, но взглядом всё равно требуя, как и своими прикосновениями, кажущимися всё же крепкими. Впрочем, в её жизни за последние полгода появилось много странностей, а всё привычное попросту исчезло, превратившись в ничто. Хобби, учёба. Она не хотела заниматься всем этим, предпочитая слушать обыкновенный белый шум: тогда, погружаясь в себя, всё вокруг казалось мирным. Но в то же время, Мария тянулась к тому «старому», что было в ней. Она себя переоценила, решив вернуться в школу, оставаясь при этом всё тем же злобным нечтом. Психотерапевт говорила, что это нормально, однако данное понимание совсем не смягчало последствия её подростковой наглости и глупой смелости. Когда она вдыхала кислород, вселяющий в неё частичку жизни, то непременно возвращалась к тому, что можно легко отнести под понятие «безрассудство». Она любила свою смелость и обожала уверенность, которую ныне потеряла, и так невероятно по ней скучала, что готова была ежедневно рыдать, оплакивая наиважнейшую потерю. К себе Мария чувствовала только жалость, граничившую с ненавистью: кое-что, опасное, в ней осталось. Ей говорили, что, раз она всё ещё верна своим принципам, коими таковыми не считала, значит личность всё же не мертва. Рихтер не могла однозначно сказать, что это хорошо или радостно, а может и вовсе ужасно. Но она мечтала отпустить все свои тревожные мысли, вернуть своё «я», свою, как оказалось, прекрасную прошлую жизнь - такую родную. Она ещё долгие секунды смотрела в пол, вздрогнув, когда Джеймс аккуратно похлопал по её плечу, возвращая в мир. Мария медленно подняла взгляд на Нарциссу, нахмурившись, что добавило ей некой серьёзности, и женщине даже показалось, что она снова увидела в ранее светлых глазах, - теперь чуждо тёмных, – такое привычную тихую злобу, обозначающую, что дочь приняла произошедшее за настоящий вызов. — Хочешь, скажем вместе? – предложил Джеймс, уверенно обняв её за шею. — Нет. – отрезала она, непривычно гордо подняв подбородок, — Меня отстранили от занятий. На три дня. Потому что посчитали меня наркоманкой.. то есть, можно сказать, потому, что я накричала на них, ведь они посчитали меня наркоманкой. Папа разрулил ситуацию, как мог, но.. я повела себя не совсем сдержанно, так что лучшего ожидать и не стоило. — Наркоманкой?. – чуть звонко переспросила Нарцисса от негодования, прикусив на мгновение губу. — Это немыслимо!.. — А, да, ещё я пнула училку, которая насильно пыталась отобрать у меня контейнер и держала за руку. Я, к тому же, оскорбила её.. меня отправили к директору. Близкие знакомые предложили через два дня явиться в запрещённых цветах в знак протеста и меня с собой позвали, хоть я не член команды и вообще, это такая глупость, но.. те две тётки бесят меня, так что, подумав, я решила, что не буду против подобным образом выплеснуть свою агрессию, и да, неважно, что случится. Уж лучше так, чем потакать этим дурам, но.. если ты не хочешь, чтобы я шла, то мне в целом по боку, и я не пойду. Да, на них можно доложить, но наверное папа им уже пригрозил. Нарцисса перевела взгляд на мужа, а когда сжала ладошки в кулаки, то быстро спрятала их за спиной, улыбнувшись слегка дрогнувшими губами, она неприятно потрепала Марию по волосам, сумбурно, растрепав при этом волосы в разные стороны, отчего пришлось их пригладить. — Ясно. Я поняла. Спасибо, что сказала. Я понимаю, насколько это сложно для тебя. Знаешь ты.. иди в комнату, поиграй, потренируйся, ничего страшного, мы разберёмся со всем. — И ты типо на меня не злишься? – Мария вопросительно подняла бровь, скрестив руки на груди в ответ на подозрительный тяжёлый а-ля нежный тон с совсем не спокойными нотками, — И не против, что я нарушу школьные правила? — А, об этом.. – она нервно хлопнула в ладоши, отведя от дочери взгляд, — Нет, я.. на тебя не злюсь, я понимаю. Но насчёт плана.. некого протеста, верно? М.. пускай, знаешь, если это не причинит кому-то вред, то я, конечно не протестую, особенно учитывая их отвратительный поступок, так что не волнуйся, мы одобряем свободу слова, иди поспи, милая. — И ты не собираешься.. — Обещаю, что мы не перейдём черту, – перебил Марию Джеймс. — Но она должна была об этом узнать, верно? — Само собой, просто в прошлый раз.. — Это была наша оплошность, детка. Мы постараемся справиться с этим. Вместе. — Ты же веришь нам? – всё также тяжко, но с надеждой, спросила Нарцисса, на что Рихтер робко кивнула. — Наверное, то есть, да, конечно, но тебе, мам, не стоит так переживать. Даже переводиться необязательно, тем более, что папа уже помог вроде как, и ученики не сидят сложа руки.. — Ага, я поняла, милая, поняла. Всё будет хорошо. Иди. Ещё примерно пятнадцать минут, сидя в своей комнате, Мария пыталась прислушаться, но так и никаких «особенных» диалогов не услышала, потом обратив своё внимание в телефон, заметив много сообщений от Бетти в, – о Боже, – новом групповом чате. 9 Сутки пролетели быстро. Они, впрочем, снова стали пролетать будто мимо, особенно после того, как Мария стала регулярно посещать психотерапевта - уже третьего за второй месяц. Рихтер просто смирилась с последнего раза, решив больше не мучать себя выбором - но, с другой стороны, возможность смириться тоже может быть знаком возможного принятия. Однако доскональные разборы собственного состояния, вопросы о том, оскорбила (задела) ли её какая-то ситуация, начинали изрядно выматывать и раздражать, потому что приходилось возвращаться мыслями в «те самые тяжёлые для сознания моменты». Это, конечно, своего рода помогает, однако даже посещать психотерапевта и то не было особого желания - что, впрочем, уже говорило о том, что он необходим, она итак затянула с психологической терапией. Потому что слово «терапия» уже вызывало негатив. Чего ей действительно хотелось - спать. Вести бесполезное мирное существование, с большей лёгкостью, чем всё остальное, следуя чужим наказам. Ей не шибко нравилось в себе рыться несмотря на то, что шли за этим весьма хорошие новости: не всё в ней мертво, но не значит, что не потеряно. Что это необходимо её жизни. Отдохнуть бы. Мария положила голову на подушку, что валялась на полу, положив ноги на кровать: потому что, в целом, плевать, в какой позе пялить в потолок, растасовывая мысли по полочкам сознания; полок этих, к сожалению, так много, что при полном осмотре округа начинала кружиться, и мгновенно наступала паника, страх, что разобрать в итоге все эти мысли не выйдет. Однако просто нужно было сосредоточиться - паника стала такой же спутницей, как и боль, но её можно было отпустить, сделав первый шаг. Начать, и всё. Она положила руки на живот, сцепив их в слабый замок, помялась, дабы удобно уместить корпус тела, глубоко и расслабленно выдохнула. Глаза быстро привыкли к темноте, чтобы вновь снова погрузиться в неё без остатка: необходимо сосредоточиться на дыхании. Благо, концентрироваться на одном она теперь умела в полной мере. Что у нас сегодня играют по сломанному радио? Это Джаз. Джаз. Джаз. Сознание, на самом деле, оказалось весьма интересной вещью - концепцией, придуманной человеком для того, чтобы одним словом объяснять то, что происходит в его голове такого, влияющего на действия и мысли. Эй, ты нахрена это сделала?! Чёрт, совершенно не понимаю, что со мной происходит. В её голове, воображаемом мире, в котором у большинства бескрайное белое или чёрное ничего - поле фантазий, часто ограничивающиеся внутренним голоском, что может вести диалоги и воспроизводить скудные картинки в меру своих возможностей, есть ощущения от бескрайнего поля, усеянного травой, где поодаль, всегда так кажется, раскидано бесчисленное множество деревьев, до которых никогда не будет возможности добраться: над головой нереалистичное синие и ночное небо, на котором изредка появляется пару белых точек, даже не совсем ассоциирующихся со звёздами, а скорее с исключением и бесполезностью - им же не приходится ни на что указывать, краёв нет ни слева, ни справа, ни впереди, ни сзади. Как шарик, что вечно крутится и по нему можно ходить унылую чёртову бесконечность. Ни конца, ни края. И не нужен свет на небосводе, ведь не приходиться и сворачивать. В этом месте тихо и мирно, безжизненно, исключая её саму, но в определённые моменты и вовсе кажется, что сам начинаешь воспринимать себя безжизненным. Мысли мчатся неумолимым потоком с неба, как по реке, только вверх ногами - Марии приходится просто смотреть на это, принимая правила данного мира. Однако иногда в нём появляются звуки, мешающие одному, и они лопают или разбивают, если вдруг шар стеклянный, всё вокруг существующее. И она наконец-то вдыхает глубоко и машинально, глотая воздух, словно только что вновь вынырнула со дна, вылезла из замкнутого пространства, заполненного либо водой, либо прозрачной смолой - такой густой, что всё внутри кажется безжизненным, хотя на самом деле оно двигается. После посещения психотерапевта появился ещё один мир, созданный строго под раздражающую донельзя терапию, где звуки были его неотъемлемой частью. В это пространство всегда приходят новости из реальности, а главные правила - ловить мысль и ничего не выбрасывать. Там много света, рябящего глаза, и нет обмана: нет иллюзорных деревьев, до которых никогда не доберёшься. Есть двери, ведущие наружу, – на природу, где открывается вид на скалы, – в запомненные сознанием места, осветлённые теплотой воспоминаний. Полки с мыслями, похожими на документы или книги без обложки, достигают всё больших и больших высот, но правила запрещают выбрасывать мысли, отрекаться от них. Суть, якобы, в распределении: чем выше мысль, тем бесполезнее ты её считаешь, ведь всем так лень подниматься наверх по лестнице, если нет лифта. Обдумал - положил. Собрался с силами - поднялся. Но есть в её мире особые ящики, запертые на ключ и запрятанные в самой темноте всех огроменных полок, освещённые одиночной лампочкой. Когда находишься на тёплом свету, обращая внимание на ящики, стоящие в ряд и вверх, осознавая темноту, которую они вокруг себя создали, смотря на холодный белый свет, просыпается паника - иногда нечто ломится оттуда, словно монстр или запертая разъярённая кошка. В такие моменты надеешься, что, кто бы это ни был, в конце-концов он подохнет там внутри. Ясная, чёткая и повторная мысль снова улетает пулей ввысь, пристраиваясь на своё место среди других и, проследив за ней, она медленно продолжает обход. За огромным панорамным окном всегда светит солнце - за ним нет ничего более, кроме закатных яркий лучей. Марии ранее нравились закаты: она с отцом, ходя в походы, всегда возвращалась обратным путём уже к закату, и Мария могла позволить себе частенько обращать внимание на небо, следуя за Джеймсом, который никогда не сбивался с пути - его вопросы и разговорчики не мешали любоваться. А сейчас она уже и не знала, что ей по душе. Тогда Рихтер ещё твёрдо была уверена в том, что за закатом всегда следует рассвет, а теперь думала, что это после рассвета неизбежно прийдёт закат, поэтому более не любовалась им, вырисованным из радостных воспоминаний. Лети, лети в ящик или на полку, куда хочешь лети. Иногда она и вовсе не занималась глубинной сортировкой, подходя к радио, дабы послушать волны быстро сменяющие одну другую - исключительно обрывки самых разных песен. Даже если бы она в этот момент слушала музыку, то всё равно бы не слушала её в полном мере, получая те же обрывки, только одной песни. Даже когда ящики опасливо трясутся, трепещут и невиданный монстр пытается выйти, всё равно кажется, что бессмыслица. Мария временами думает, что под данные ящики можно выделить отдельное нижнее помещение, однако её каждый раз отдёргивают, и она понимает простую истину - выдели чему-то место, ты обязательно его заполнишь. Вопрос - чем, а цель - не создавать лишних соблазнов, учитывая, что и эти ящики считались уже излишними. Много же котов в них заперто и как много надежды в их погибель. Стоило Рихтер сесть на деревянный пол, попытавшись абстрагироваться от всего, она неизбежно возвращалась в шар, так что она практически честно совершала ежедневный обход. Потому что везде было страшно, и тело требовало движений. Из радио послышался иной звук, – не голос – стук, с помехами он повторился несколько раз прежде чем прозвучал ещё и знакомый ломанный голос, и она мирно вздохнула, прекратив плавать в этом бассейне. И голову мгновенно посетила очередная мысль, которую она не успела положить, а обратила внимание на Нарциссу, что стояла в дверях, пуская в тёмную комнату яркий свет из коридора. Она ещё не приняла решения по поводу клоунады. Она опустила ноги, тяжело поднимаясь и потирая при этом шею: затем, столкнувшись с мамой взглядами, быстро отвела его и помялась на месте. Её голос, звучащий отдалённо, не сразу дошёл до сознания полностью, и Мария поморщилась. Услышав что-то о сне, Рихтер сразу же дала отрицательный ответ, накинув на себя кофту поверх футболки, выскочив из темноты на свет, дезориентировано поморгав. — Извини, мам, ты же звала меня, да? Эм.. что такое? Ещё раз. – она снова бросила взгляд на маму, искренне постаравшись продержаться чуть больше пары секунд. Марии показалось, что на чужом лице скользнула грусть, моментально скрытая за яркой улыбкой. — У нас с отцом есть сюрприз для тебя, спустимся? — Боже.. Сюрпризы. Решения. Зачем ей это всё? Для чего? Впрочем делать то, что тебе сказали проще, чем не делать ничего и волновать других. Пускай Марии и не нравилось слово «сюрприз» и само его существование, потому что неизбежно подкрадывалась мысль о том, что это всё дело рук Нарциссы, желающей, но уже не знающей как именно, загладить вину. Когда она думала о произошедшем между ними, то чувствовала некое эфемерное ощущение удушья, словно на шее затягивается удавка. У неё не выходило отпустить случившееся, даже понимая, что сама ситуация не предполагала изначально верного ответа и лучшего решения, да и то, Мария теперь многого с того дня не понимала. Страх, окружающий повсюду, сочащейся из стен и давящий на голову сводил с ума и без того качающейся, будто на маятниках, разум. Они с мамой были так похожи, – своим страхом, – и это странным образом оттаскивало, не позволяя простить маму. Иногда Рихтер снилось как рука таинственным образом исчезала, зачастую со всеми остальными частями тела, вызывая этим панику и заставляя просыпаться среди ночи. Чувство беспомощности превращало существование в замкнутый круг, загоняющий в депрессию ещё больше и больше, отнимая всякую мотивацию к жизни. Родственники и друзья, оставшиеся во Фрэймонте, были единственными, кто не давал Марии полностью залезть в «защитный панцырь». Но это не решало главного их семейного конфликта. Спустившись, Нарцисса жестом пригласила Марию сесть на диван, где сидел Джеймс, залип в телефон. Она, неловко помявшись несколько секунд, плюхнулась рядом напротив, поправила кофту, ожидая реакции. Складывалось и чувствовалось такое неприятное ощущение, будто её собираются отчитывать - что, конечно, было редкостью, но сейчас кажется достаточно неприятным событием, чтобы в нерешительности опустить голову и перебирать пальцы, «выламывая» их до хруста. Мама тоже села, сзади неё, аккуратно беря за волосы, сплетая те в маленькую косичку. Джеймс, когда наконец отвлёкся, улыбнулся, что всё же обнадёжило - он никогда не играл эмоциями из злости или ради манипуляции. Дотянувшись рукой до пакета, который стоял рядом с ним, и на который она бросала редкие быстрые взгляды, дабы не спалиться; отец достал оттуда чёрные нарукавники и положил их девушке на колени. Мария вопросительно приподняла бровь, ойкнув, когда Нарцисса вновь случайно дёрнула за волосы. — Мы заметили, что ты стала чаще носить кофты, – издалека начал он, ненавязчиво касаясь кончиков её пальцев. — Не то чтобы это преступление, но.. ты носишь их даже дома, хотя раньше у тебя не было подобной некой «привычки». Мы опасаемся, что тебе может быть дискомфортно, поэтому решили урегулировать ситуацию. Можешь носить один нарукавник или сразу два. Можешь не носить вовсе, просто знай, что такой вариант тоже имеется. — Не стану скрывать, что прячу это, – тихо ответила она, не решившись поднять взгляда. — От вас не скроешь. Наверное, стоит надеть и посмотреть насколько нарукавники удобные. Ношение чего-то подобного имело смысл, поэтому было просто смириться с задачей, которую напрямую не ставили. Ей не хотелось задирать рукава, и носить сейчас слои одежды тоже, поэтому она, чуть наклонившись вперёд, – дабы мама перестала плести бессмысленные косы, – стянула кофту через спину, перебирая при этом в голове такую же полную бессмыслицу как и всё то, что произошло с Марией сегодня. Ткань мягкая, даже будто шелковистая, легко касалась кожи, не причиняя какого-либо дискомфорта давлением - его не было, как если бы она надела на кисть маленькую резинку, что налезла бы с трудом. Она решила расправить рукав полностью, не оставив никаких складов, и вытянула руку, выставив ткань под прямой свет лампы сверху. Рукав и рукав. Чёрного глубокого цвета, выделяющегося среди всего, что та видела перед собой. Рукав, кажется, не должен будет непременно всем говорить о том, что под ним, на самом коже, скрывается нечто. Хотя такие, зачастую, носили спортсмены на пару с налокотниками: они вместе со всем этим ещё и разодеты в форму, не вызывая этим вообще никаких подозрений. Впрочем, какая разница, что вообразят себе люди, обратив внимание на её руки? На долгое мгновение Рихтер показалось, что она вновь задыхается, давясь воздухом, пока мышцы невообразимо напрягаются, сдавливая всё внутри, не позволяя даже и слова произнести, двинуться или осознать что-то кроме паники и слабости, мучений от острых ударов во время которых, пусть и связь с реальностью теряется, боль остаётся яркой вечно, не вызывая привыкания: снова этот стеклянный шар, наполненный водой, напоминающий то, что находится на её личном дне, где звуки и иные ощущения слишком тихие и слабые. Однако мир быстро стал реальным, позволив услышать то, что отец, выжидая какое-то короткое время, повторяет имя дочери: она, на собственное внутреннее удивление, с трудом, - огромным трудом и неистовым напряжением, – сжала ладонь правой руки в кулак, и он бешено затрясся, пока она не постаралась расслабить конечность, и она, постепенно, стала просто, уже привычно и обыкновено, дрожать. — Всё нормально. – наконец отозвалась девушка, выпрямившись. — Ладно. Нарукавники так нарукавники. Отцовская ладонь обыденно легла на её плечо, совсем не сжимая, и она натянуто улыбнулась - она это знала, отец видел и знал о наигранности, но также улыбнулся в ответ, только явно искренне и тепло. — Мы никогда не отвернёмся тебя, постараемся понять. – сказала Нарцисса, как змея обвив её руками, обнимая подобным образом и прижимая к себе. От этого, правда, едва ли было по-настоящему комфортно, поскольку Мария обратила на этот жест мало своего внимания, — Разговоры, они.. не всегда помогают, но.. всегда должны быть близкие, которые смогут хотя бы немного помочь. Прости. — Не за что просить прощения. Она хотела сказать: прекрати, чёрт побери, прекрати, я не могу простить тебя за то, что стёрлось из памяти. Однако от случившегося остался крепкий, даже крепчайший, осадок. В этом нет смысла. В извинениях, при серьёзных ситуациях, так часто мало смысла. Хотя для мамы слово «прости» стало сродни имени - настолько часто она произносила его даже невзначай в её присутствии, что это перестало иметь всякий смысл, потому она его и не говорила. Мария резко встретилась взглядами с отцом, высматривая то же тепло, что и в улыбке. Семь-я. Она никогда не отвернётся от тебя, ты - от неё. Круговорот, правило, понятие. Они с папой так сильно отличаются друг от друга, но в то же время так поразительно похожи, что думаешь - кто кого кем сделал? Или делает? Или.. Мама умеет быть открытой, даже резкой, благодаря юмору, который принято Марией считать отцовским, но его жена легко настраивалась на ту же волну. Отец привычно нежен, несмотря на серьёзность, но ясно, что взял некоторые «привычки» в отношении дочери от мамы. Так и получается - от них она сама собрала какой-то безумный комплект. Хотя, конечно, родительская генетика, кроме внешности, вообще практически более роли не играет - дело в воспитании, однако эта безрассудность казалась даже особенной в некотором смысле. От кого? Смотря на него, Мария спрашивала: никогда? И папа ответил не сразу, сначала гордо подняв подбородок, будто принял её вопрос за шутку, ухмыльнулся, и зрительно подал свой ответ: конечно, никогда. — Спасибо за заботу. Сходим на школьный матч вместе? Я, пожалуй, лучше посижу на трибунах. 10 Бетти Миллер, безбашенная девчонка, сразу стала на порядок счастливее от согласия Марии: любит она авантюры, и всех в них ввязывать - а тут, тем более, огромное дело, от которого она никогда бы не отказалась, но и не предложила бы, но этом помог Мэттью. Для Рихтер же дело было не в желании, - осознанных хотелок у неё уже давно не было –а в возможностях. Бетти была уверена, что сможет убедить Марию действовать, но девушка не собиралась сейчас всплывать со дна, чуя различные опасности. Всему своё время - везде рациональность. Когда она надела форму, то слишком уж явственно чувствовала её на себе, ни как что-то обыденное, а как нечто живое, что могло бы давать о себе знать. Тем более, что открытые руки, не беря в расчёт колени, причиняли невероятный уровень дискомфорта: будто тысячи глаз смотрят на запястье её правой руки, отчего ту обдувало ощутимым холодом. Теперь у неё были нарукавники, и в теории она бы могла спокойно выйти на поле, но неопределённость давила, ясно давая понять, что Мария никак не может определиться. У неё ведь ни одна возможность. Возможно именно поэтому она таки надела форму, не только назло, а ещё и потому, что стремилась открыть все пути и выбрать, по какому пройти. На вряд ли это рационально, но зато весьма всеобъемлюще. Сверху на ней футболка, но ничто не скрывало синие шорты - шнурки красные; за сутки до матча Бетти было не лень прийти к ней домой с ними. Гордо всучив девушке их в руки, через силу и аргументы с протестами, она быстро ушла, невинно сказав, что «родители будут волноваться», будто Марии надо было это знать, они же даже не близкие подружки. Смирившись, Рихтер спросила почему ей нужно повязать красные, а не синие шнурки, на что Миллер накатала длинное сообщение о том, «как классно это будет смотреться» и что-то там про цветовую палитру и сочетания. Мария, на удивление, не волновалась - вчера семейный вечер отличался от всех прочих, потому что впервые за долгое время она с родителями смотрела фильм, решив не пойти спать и рефлексировать: никто её ни о чём не расспрашивал, что было несомненным плюсом, и Рихтер легко просидела два часа на одном месте, не теряя нити повествования. Это напомнило об обыденности и, вместе с этим, успокоило, что позволило принять завтрашний день и то, что Мария не знала, что от него ожидать. Можно было никуда не идти, отсидев все дни своего отстранения, спокойно вернуться в школу, однако девушку странным образом тянуло на представление - это однозначно интереснее, чем заниматься либо ничем, либо тем, чем занималась уже полгода: училась, лишь бы не позволять мыслям себя окончательно сожрать, спать, видя беспокойные сны, разбирать бардак в голове, гулять и присутствовать на редких, но обязательных семейных вечерах, дабы никого не обижать - родители этого заслуживали, и подобное времяпровождение привносило в день что-то новое, так что Мария и вовсе не протестовала. День вновь был жарким, как и вчерашний, но в футболке и майке однозначно комфортнее, чем в кофте. На парковке, долго ища свободное место, они заметили вдалеке толпу, преимущественно состоящую из детей и их родителей, которые заходили в здание через главный вход - кажется, среди них можно скрыться, на вряд ли охранник уследит за всеми и заметит её: пускай вчера она спрашивала у Бетти, каким магическим способом им зайти, но та лишь ответила, что всё остальное они решат уже завтра. Мария, внимательно смотря в толпу, так и не могла найти яркую Бетти или Мэттью, хотя ждала от одного из них сообщения, и намеренно искать их там нет смысла - просто ради того, чтобы убить время, параллельно слушая мамины истории о юности: её почему-то неожиданно накрыло сегодня. — Ладно, я легко могу признать, что это твоя заслуга, но я тоже не промах. Меня постоянно брали разрисовывать плакаты. И ещё.. мы с Роджером разрисовывали заброшки и, помнишь тот камень самовыражения в центре? Мы там тоже рисовали, жалко, что его убрали, я бы сфоткала. Интересная была идея - дать возможность другим рисовать всем вместе, если бы я всё-таки Арт бизнесом, то сделала бы что-то такое. — Мой брат тебя на заброшки водил на свидания? Мило. Можно сделать что-то похожее в твой бутик, м-м.. маленькую картину. Нарцисса неопределённо пожала плечами. — Ты тоже ломанный романтик, – подключилась Мария, перестав смотреть в окно, легла в сиденье. — Дядя рассказывал, что ты приглашал маму «потусить в гараже», – она усмехнулась. — Во-первых, это были не свидания, я просто.. звал её пообщаться, что можно делать где-угодно, и помочь иногда, а во-вторых, когда мы с твоей мамой на свидания ходили, то я водил её ни куда глаза ведут. — Это почти правда. Ты не можешь отрицать, что звал меня в гараж, потому что можно было незаметно так прощупывать, и при этом не быть со мной наедине. Роджер же постоянно возился с мотоциклом, а ты ему только инструменты подавал и инструкции изучал, удобно было со мной общаться. — Конечно удобно было, Роджеру бы не понравилось, что я зову куда-то там его девушку. Да и кроме того, когда мы ещё с мотоциклом оба возились, я ещё не был в тебя влюблён. Я просто был очарован твоей.. неоднозначностью. — Он считал, что я.. серая мышка и святоша, – пояснила Нарцисса. — И к тому же был уверен, что я идеально подхожу его целеустремлённому и доброму братцу, но потом влюбился, и уже ничего поделать не мог. Его очаровало то, что хоть кто-то поддерживал его чёрный юмор, общалось нам очень легко, и я частенько помогала ему со всякими делами лишь бы время с ним проводить. Ещё я спасла его от наказания, когда он испортил картину матери, а я её перерисовала, это повезло ещё, что она была не дорисованной, это нас ещё больше сблизило. Родители у него были строгими, и ко мне также относились, поэтому нам приходилось искать лазейки для встреч даже после того, как Роджер представил меня его девушкой, они были.. не то чтобы за нас, хотя мне очень нравились их родители, как художники, и я, как могла, старалась к ним подмазаться, но у них насчёт избранниц сыновей было своё мнение. — А в итоге избранница у нас была у каждого одна, и я на ней женился. – с усмешкой сказал Джеймс, тяжело выдыхая следом, — До сих пор помню их недовольные лица. — И чем ты им не угодила, мам? — Ну, они потом всё равно про картину узнали, я была слишком «добренькой», будто что-то хочу от них самих, что, конечно, было не так. Они подсчитали, что я спёрла не дорисованную картину.. вообще это не самая приятная история в некоторых моментах. Но тогда мы с твоим отцом стали встречаться. — Идея с картиной была не самой умной, честно говоря, но мы с братом ничего лучше в панике не придумали и по глупости ввязали твою маму в эту авантюру. Так что да, она правда нас, на тот момент по крайней мере, спасла. — Всегда пожалуйста. – Нарцисса улыбнулась. — Серьёзно?.. – прошептала Мария, смотря на сообщение Бетти. — Нам пора идти. Ты же вроде был любимым сыном, папа? Бет сказала, что нам нужно.. подойти ко входу в спортзал. — Любимым то я был, но этот косяк всё равно тяжело на мне сказался, я же задел святое, неважно как. С родителями тяжело было, так что.. может быть тебе и повезло, что ты их не застала, боюсь, что на вряд ли бы они относились к тебе с теплотой и любовью. — Они не были ужасными, – сказала Нарцисса, отвернувшись, чтобы спрятать от дочери грустный взгляд. — Но и условно нормальными их не назвать. — Заметно, учитывая, насколько редко вы о них говорите. Бетти, заметив их, сразу же бросилась навстречу, бросая неловкие взгляды на её родителей: кроме того, она как-то снисходительно оглядела внешний вид Марии, и увидев синие шорты, легко улыбнувшись. Она сама оделась в синюю футболку и белые шорты, щеголяя в красно-сине-белых кедах с разного цвета шнурками, но строго в запрещённых цветах - у неё даже появилась новая голубая прядка. Миллер, видно, собиралась ситуативно повеселиться на полную катушку, лишь бы устроить серьёзный переполох - потому что, судя по всему, шутки над учителями и обман их, больше не устраивали девушку, раз выдался случай свершить нечто более смелое. — Здрасьте. Привет, – с Марией она поздоровалась значительно тише, неловко так помахав её родителям ладонью. — Привет! У тебя такие прядки классные, у меня тоже такие были в твоём возрасте, я Нарцисса, – воодушевлённо сказала Нарцисса, на что Бет, хихикнув, робко кивнула, застенчиво назвав своё имя, и неожиданно похвалив её, «похожее на цветок». — Здравствуй. — Пройти к трибунам можно через спортзал, только у них придётся попрятаться, там уже и скрыться в толпе собравшихся, а потом спокойно добежать до раздевалки. А они?.. – Миллер наклонилась ближе к девушке, шепча: — С тобой идут?.. — Они нормальные. Хотят посидеть на трибунах, посмотреть на шоу, пообщаться с миссис Аллен, – спокойно объяснила Мария, наоборот чуть отстранившись. — Кстати, о трибунах. Я тоже, возможно, останусь на них. — Ты не пойдёшь.. не выйдешь? Но ты же одела форму и.. – Бетти указала на всю неё ладонью, озадаченно нахмурившись от, по её мнению, абсурдности. — Вот поэтому я и сказала возможно, – Рихтер натянуто улыбнулась, стараясь скрыть недовольство в голосе. — Как думаешь, мой отец сможет просто пройти через вход с матерью, учитывая, что видели только его? — Ну-у, – задумчиво протянула Бетти, опустив плечи, — Скорее да, чем нет. Если охранник не видел тебя с ним или если он ему соврёт, ну вдруг придётся. Твоя мама точно может представиться моей, он жизни её не видел, эм.. но будет, честно говоря, проще, если они не пойдут, понимаешь, да? — Само собой, но мы же тут рискуем на полную. Мне, если честно, вообще всё равно на исход, но это типо.. жёстко, экстрим и безрассудство, все дела. – отстранённо ответила Рихтер, скрестив руки на груди. — Попробуете? – обратилась она к родителям. Те, пожав плечами и кивнув, отчего-то улыбнулись, будто пытаясь приободрить дочь, и Мария вяло махнула рукой в сторону входа в спортзал, уйдя вперёд. — По факту, – буркнула Миллер, резко остановившись, когда Нарцисса назвала ту по имени. — Постой, а как твою маму зовут? — Рандомное имя плюс Миллер, но своё лучше не называйте, на всякий. Если спросят, то у вас ещё есть сын Мэттью, а так не выделяйтесь особо, и он возможно вообще внимания не обратит! 11 Пройти первый этап было не сложно: Мария решила не интересоваться, откуда у Бетти ключи от спортзала, но предположила - скорее всего она солгала тренеру, который сейчас возился с другими игроками, а потому не мог сопроводить её сюда самолично, тем более, что она «хорошая девушка» и этого даже бы наверняка не потребовалось, несмотря на её желание всячески шутить над учителями и школьными правилами - тренера она, благо, беспрекословно уважала. Выйдя в пустующий коридор, и прокатываясь кроссовками по паркету с непривычным скрежетом, Миллер вырвалась вперёд, заглядывая за углы и зачем-то окна, застывая на мгновенья, будто её, как моль, приманивал свет; приманивая Рихтер рукой, которая даже не волновалась, сама ходила наоборот осторожно и поглядывала туда-сюда. Затем, таки никого не увидев, она велела бежать за ней, выводя их в сторону вестибюля, где уже виднелась толпа; бесцеремонно схватив Марию за руку, она побежала ещё быстрее, суясь в середину скопления родителей с детьми, затем позволила поймать всеобщий темп и пойти мирным шагом. Рихтер отдёрнула руку, но тут же резко схватила Бетти за плечи, когда она чуть не упала, наступив на шнурок. Девушка невинно ойкнула. — Тренеру вообще плевать, где тебя носит? – спросила Рихтер, потирая ладони друг об друга. — Меня должен прикрыть брат. Сказать, что я пошла встретить отца, остальное ему неважно. Сейчас мы выйдем на улицу, подойдём к лестнице и надо будет как-то обогнуть учителей, если хочешь сесть на трибуны. — Проще было бы стёкла шариками для пинг-понга побить.— Это уже было, толку? — Кто тебе в этом толк обещал? — Никто, но зато это весело. — Ужасно прям как. — Ну ты и пессимистка, Теа. Мелкий тебя иначе описывал. Закатив глаза, Мария, отсоединившись от толпы, чуть присела по приказу, оставшись у самого входа так, что их обеих никто не видел за высокими железными трибунами: под них, удерживаемых балками, можно было даже легко забраться при желании, и Рихтер непроизвольно ступила в тень, пока Бет показывал пальцем наверх, мол: давай, хватайся за перила и наверх! Жаль только, что свободных мест, где не сидели бы учителя, нет - хорошо, что те сели в ряд ниже тех, куда можно присесть. Никто не обращал на неё внимание, схватившуюся за перила; тяжело подтянувшись, она поставила на них ногу, уже легче перескакивая на другую сторону, ступив на низкую ступень, даже не задев случайных прохожих, уже бросавших взгляды несколько снисходительные. Быстренько осмотревшись, Мария не успела заволноваться, ведь Нарцисса коснулась её спины, слабо подталкивая вперёд, и девушка пошла выше, ловко проскакивая между людьми, чтобы занять вполне удобное, достаточно широкое, место на самом краю, откуда можно было легко выйти, спрыгнув вниз. Бетти, ещё следящая за ними, показала большой палец вверх, ринувшись назад, пробегая мимо трёх других трибун. Поле с покрытием «искусственной травы» ещё пустовало: Мария не чувствовала никакого предвкушения, волнения или страха. Ничего. Хотя было ощущение, – осознание – что она пытается в себе пробудить, казалось, либо потерянное, либо всего лишь потаённое внутри себя. Если раньше, даже полгода назад, она бы на вряд ли отказалась от идеи некого протеста, то сейчас относилась к нему иначе: в этой школе так много правил, что, оспорь ты один, останутся ещё многие другие, на которых едва ли хватит всякого энтузиазма, хоть собери его воедино. Она любила действовать, двигаться, жить. И не боялась попробовать что-то новое отнюдь не всегда ради справедливости, а ради особых ощущений - влияния и контроля, вместо жалкого и отвратительного чувства бездействия. Случай с Натальей был не единственным, когда девушка, вернее даже девочка, переходила чёткую грань дозволенного и безопасного, однако ранее всякие жизненные наказания били не так больно, пусть и тоже входили в голову, даря понимание: именно благодаря родителям она принимала простые истины и их честные правила, которые они объясняли, и всему всегда находилась причина, потому Рихтер не приходилось более убегать к озеру, несмотря на отказ, вести себя неподобающе-бестактно, неуважительно, напугав маму своим своеволием. Её ведь никогда не наказывали в самом деле - она наказывала себя сама, однако всё то, что случалось, имело чисто верный поучительный характер, а не убийственный морально. Благодаря своему поведению, она проникалась сочувствием к матери, которая в тот день пропустила родительский день рождения - вместо этого они искали девочку на большой территории сада, где было слишком много людей, и мама, видно было, сильно грустила; Мария же убежала и потому, что её бесило, что дни рождения празднуют каждый год. Тогда она, по детской случайности, едва ли не утонула, пока друзья со двора дурачились, забыв, что в свои восемь Рихтер плохо плавала. Ужасно перепугавшись, она рыдала, пока отец старался её обтереть, внезапно взявшимся, полотенцем.. Урок был вовсе не в том, чтоб не залезать в воду без умения плавать (хотя это тоже), а в том, что она сильно перепугала родителей и себя - оказалось, что они не просто так сказали, что ей опасно ходить к озеру одной. Не из вредности. План «плавать на мели» не помог, и мама оказалась права. Следующий случай - с Натальей. Только тогда играла не вредность, а ненависть. Ярая такая, чистая, язвительная, с издевательством. Вместо того, чтобы просто напугать девушку смертью ещё раз, жизнь показала ей истинные страдания и боль, являющейся самым настоящим наказанием с ощутимыми и вечными последствиями. А сейчас она не чувствовала даже волнения, принимая свой выход. Мария пыталась вызвать в себе прежнее желание действовать, но его не не чувствовала, и это наоборот подталкивало на действие и, отчаянно надеявшись на себя, девушка заглядывала в самую глубину себя, вытаскивая обрывки воспоминаний - и понимала, что не в состоянии вспомнить даже тех самых, казалось, теперь особых эмоций и чувств, – она не могла вспомнить и мыслей, сейчас видя какие-то пустые картинки. Проблемы с принятием решений были ей совсем несвойственны - Марии не приходилось постоянно метаться внутри себя, словно биться о каменные стены, находясь на неизвестном перепутье; раньше она могла идти на уступки, знала, чего хочет, что делать временами необходимо. Но, возможно, если Рихтер выйдет на поле, встретиться лицом к лицу с недругами, смело объявит бойкот, то почувствует.. что-то из прошлого. А, возможно, и нет. Но лучше действовать? Или же.. Существование - настоящее безумие. Психотерапевт говорила, что важно проходить через это, ведь когда мы не действуем, то тоже принимаем решение, и нам не удасться избежать этого, если мы боремся за жизнь. Может, пора хотя бы начать пробовать?. Паника, окутавшая холодом, вернувшая в замкнутый и запретный стеклянный шар, заставила слёзы наворачиваться на глазах, а от попыток сдержаться становилось закономернее только тяжелей: Мария смотрела в проём между сидениями, с силой сжимая ладони в замке, наклоняясь понемногу ниже и ниже, желая скрыться до момента, пока не прийдёт в себя. В ушах предательски сильно загудело, а окружение вновь начало легко плыть и исходить рябью, заставляя хмуриться. Грусть поднялась к горлу и застряла комком, глаза щипало и челюсть свело от напряжения. Зачем она вообще здесь? Потому что не пришла на матч в прошлый раз? Почему она всё ещё здесь? Рихтер услышала хлопки, но знала, что они не настоящие - слишком много хлопков в одно мгновение, а затем она почувствовала, что на плечо упала рука, однако девушка не осмеливалась повернуться в сторону отца, наоборот постаравшись отвернуться всем телом - оттого аж упёрлась коленками в перила, обняв себя за предплечье. Просто нужно время. Пусть и времени в обрез, каждая секунда отбирала время, являясь им. Сначала должны выйти девочки, за ними, вскоре неожиданно, мальчики. Или уже вышли? Она не могла посмотреть и на поле: вместе с добавившимися радостными иллюзорными улюлюкиваниями воображения, Рихтер отчётливо слышала своё тяжёлое дыхание, за ним - беспокойное биение сердца. Времени нет. Его никогда нет, если беспокоишься. Решение.. Нарцисса, сильно потянув мужа за рукав, обменявшись с ним взглядами, заняла его место, нежно касаясь спины, и поглаживая кожу. Решение. Решение. Решение. Решение. Ре-ше-ни-е. Встала и пошла или.. ушла? Решение. — Иногда нам всем бывает страшно, милая, – Нарцисса наклонилась на её уровень, чтобы попытаться посмотреть в глаза, но безуспешно. — Когда я не знаю, что мне сделать, что было бы правильным, то я спрашиваю себя: насколько сильно это решение повлияет на мою жизнь? Чего я хочу? Её голос, звучащий далеко в сознании, тяжело распознался – но в нём по прежнему присутствует привычная нежность, шёпот. — Я не знаю, чего хочу.. мам. — Нет, знаешь. Ты хочешь принять правильное решение, сделать первый шаг, насколько сильно это решение повлияет на твою жизнь? Ты знаешь последствия и страх сейчас совершенно нормален. Ты же такая молодец, милая. Стараешься каждый день, и каждый день.. в любой день, может случиться.. — Вдруг будет больно. – губы Марии дрогнули, а щёки покраснели, пока она кусала себя за язык, не позволяя слезам сейчас вырваться. — Ведь нельзя будет повернуть назад. — Больно может быть каждый день, в любой день, – ненавязчиво подключился Джеймс, наклонившись, чтобы разглядеть её. — Разве до этого тебе не было больно? Тогда, да, тебе было очень больно, но ты пережила это и оказалась здесь. Пережила боль, о которой знаешь только ты, сильную боль.. да, мы не всегда можем изменить своё решение, но из этого состоит жизнь. Из решений и их выборов. Ты сделала выбор - и теперь ты здесь, с последствиями, но и опытом. — Это жестокий опыт, но ты пережила его достойно, милая. Ты стала сильнее, да, я знаю, что ты этого не видишь, но.. когда ты поднимаешься каждый день, выходишь из комнаты, гуляешь на улице, учишься в школе.. ты делаешь всё это, несмотря на то, что пережила. Ты смелая. Ты сильная. Ты - это ты. Но иногда боишься, как и все мы. Разве ты не принимала решения до этого? Просто.. мы оцениваем их иначе. Более или менее значимыми, однако.. мы их делаем, испытываем боль, переживаем это, идём дальше. В жизни есть.. так много всего хорошего.. и, пройдя через все трудности, ты будешь вольна хоть.. имя сменить, если хочется. — Поверь нам - это хороший шанс попробовать и сделать первый шаг, даже если сегодня всё будет не так, как раньше, мир не остановится, ты продолжишь жить дальше. Жить так, как тебе бы хотелось. Если тянет к какому-то решению, то стоит просто попробовать жить дальше. В нашей жизни нет исконно правильного и неправильного, мы учимся на ошибках, на опыте и проживаем свою жизнь. Что будет, если этого не случится? Что будет, если это произойдёт? Что не случится, если это произойдёт? Что не случится, если этого не произойдёт? Вот, какие вопросы ты должна себе задать. — Если хочешь что-то узнать.. в себе - вперёд, даже если не знаешь, куда приведёт дорога, сделай то, что делала каждый день. Прими своё решение. — В каждый момент своей жизни человек делает наилучший из подходящих для него, данного момента и ситуации выбор. Не принятые решения могут управлять тобой и по-настоящему разрушать. Веря в себя, помня, что ты пережила, какое решение ты бы ни приняла, оно будет правильным лично для тебя. — Ты не любишь оставлять недосказанностей, сидеть на месте, всегда спешишь свернуть горы, не любишь бездействовать без особой необходимости, – Нарцисса улыбнулась, не скрыв озорного смешка радости. — ты же моя дочь. — Некоторые решения стоит принимать с холодной головой, например тот, что с Натальей, не стоит идти на поводу у сильных эмоций в серьёзных ситуациях, способных повлиять на важную часть жизни, но иногда.. решения - это просто решения. Ты знаешь последствия, с которыми сможешь справиться, и тебе не нужно бояться показать себя. Взвесь все за и против. Вы боитесь, что, приняв решение, не сможете вернуть жизнь в прежнее русло? Боитесь всё, даже ненароком, изменить? «Отрезать пути отступления», даже зная, что будет дальше? Да, очень, крайне боюсь. Что будет, если чего-то не произойдёт? А если это случится? Что.. За: возможность что-то почувствовать; уделать гадов, даже, может, получится прижать их, ведь Нарцисса настроена уволить миссис Ли к чёрту, а если дети продолжат протестовать.. у директрисы не будет выбора; самый первый шаг в неопределённость. Против: нельзя будет повернуть назад. Никто также не знает наверняка, что будет завтра. Тогда, получается, весомых «против» мало, кроме страха неотвратимого. Ну и нахер страх. Нахер страх. Нахер страх. Первый шаг самый трудный, но у неё каждый день - первый шаг. Она утёрла слёзы, посильнее сжав ладони слегка дрожащих рук, и наконец посмотрела на поле: оно всё ещё пустовало, потому что прошло наверняка всего лишь несколько минут - и, также вероятно, осталось примерно столько же. Ей больше нравилось сидеть здесь, рядом с родителями: стоять на перепутье, не делая выбора – ведь точно знала, что сделав шаг в определённую сторону, никогда больше не сможет пойти назад, – тогда пространство позади не исчезнет в очередной раз, как сейчас - не поглотится неизвестной тьмой, от которой постоянно норовит убегать со страху. Это как отрезать от клубка нитку - в этот момент ничего назад уже не вернуть. Это, подобно вызову, играет на нервах - если нет смысла в исходе, но есть большая разница в том, чтобы выбрать путь, то эти ощущения и чувства Мария легко могла сравнить с безумием. Безразличие без безразличия, или же отсутсвие интереса к чему-то одному - этому самому исходу. Сами слова «выбор» и «решение» уже вызывают страх, порождая желание свернуться на перепутье комком и более вообще не двигаться. Но нет другого выбора в вопросе того, чтобы побороть страх - только встречаясь с ним, мы может тот побороть. Быть, а не казаться. Жить, а не существовать. Другого выбора, кроме действий, нет, даже если мы хотим избавиться от страданий - то убивая себя, тоже действуем, принимаем решение. Только если это не чистое безумие, невменяемость, человек может назвать действия - действиями, как решения решениями. А она не считала себя безумной. Мария потеряна. Она всё ещё там - во дворе, полгода назад, бьёт мячом о траву. – чувствуя, как гнев течёт во всей ней, внутри, однако он был так надёжно закрыт там, что не мог вырваться беспричинно; Рихтер специально держала его, зацикленная на одном действии. В голове - пустота, но в теле - точно пожар. В глазах такая рябь, что сложно осознавать пространство, да и не надо было, не нужно было отвлекаться. Почему, добившись чего-то, ты думаешь, что ничего в итоге не достиг? Это просто была ярость, созданная из ненависти к собственной тётушке и, она готова была поклясться, что если бы у неё в самом деле была с Натальей общая кровь, то Рихтер бы злилась и на себя ещё сильнее данного момента. Последствия - бесполезность. Это всё, казалось, напрасно, но ей по прежнему больно. Больно от того, что из-за Натальи, она едва ли не потеряла доверие родителей, но точно вызвала подозрения к себе. Выбор, который нельзя отменить. Чья это вина? Её или Натальи? Если действие имеет уклон на справедливость, даже пускай она и не предусматривалась, может ли быть виновен тот, кто вызвал столь сильную эмоцию? Или тот, кто ей поддался? Мария, пойманная в их общую ловушку своими силами. Она давно не вспоминала тот день, когда накричала на Нарциссу, и избегала этой темы на терапии, стараясь её обогнуть. В тот день, – и в ночь – она смело выбрала дорожку, идя с темнотой позади неё в унисон, тем не менее не позволяя себя поглотить - но были они весьма близко, сопутствовали и помогали друг-другу, даже не смея отступать. Рихтер не должна была кричать на маму, но она лопнула её барьер с гневом, как шарик - иглой. И Мария потеряла их общий темп, и тьма ответила ей болью, которую всегда в себе хранила и носила. Даже если ей уподобиться, она тебя не пощадит. Если сделаешь шаг, и не сохранишь темп, боль не пощадит. Казалось, ей снилось, как она идёт по дороге, и что плывёт вслед за ней - потому легко могла воспринять это, как реальность. Как и те проклятые лица, пустые, с натянутым слоем кожи, вспоминая об этом отрывке своей бессознательности, она чувствовала, будто нечто копошится внутри, стягивает органы - что-то ледяное, колющее кожу и вызывающее мурашки. Словно психоделический кошмар. Это исчезло из её головы после пробуждения - ушли практически все тяжёлые воспоминания тех дней, постепенно неожиданно возвращаясь, когда она глядела в одну точку, не различая день от ночи. Они возникали перед глазами, как переливающиеся картины, опасно надвигающееся на неё, и она в одно мгновение дёргалась, возвращаясь обратно с сильным толчком: и видела в темноте дверь перед своей койкой, чувствовала как сжималось сердце и делала тяжёлых вдох, вытирала с лица холодный пот и обессилено падала на подушку, видя, как на потолке рябью плывёт тьма. Это были кошмары, но она не спала - Рихтер не закрывала глаз, девушка даже сидела на кровати, но видела картины, словно в ужасном кинотеатре. То были игры разума, напоминавшего ей обо всём на свете. Мария вспоминала страх, но не помнила последнего дня, когда хоть как-то общалась с мамой, пусть и с ссорой. Знала только то, что это также страшно, и избегала попыток вспомнить. Кажется, избегала. Но сейчас, сидя в том же положении, что и в тот день, Рихтер вспомнила. Тогда девушка тоже думала о решении. В мире бессознательности всегда спокойно, ведь весь он - одна точка, одиночный звук, и там безопасно даже тогда, когда перед глазами возникают картины. Перед ней – поле – выходят девочки. Дружно, но медленно. Наверху, на голубом небе, сонно плывут перистые облака. Их видно очень хорошо, значит, что это утро или день. Однако ещё, обрывками, Рихтер видела, как перепрыгивает через забор, в глубокой ночи. — Ладно, просто попробую. – бросила Мария, ловко спрыгивая вниз через перила, и избавляясь от футболки, которую чуть не забыла. Она бросила её вверх и остановилась на полушаге, сконцентрировавшись на небе: казалось, Рихтер могла бы уплыть, как облака, позабыв обо всём. Опять. Она напряглась, глубоко вдыхая через рот, и выдыхая через нос. Опустив взгляд на покрытие, Мария быстрым шагом двинулась вперёд, не разжимая кулаков; Рихтер вспоминала, что ровно с тем же темпом шла по дороге, смело осматривая улицу на наличие посторонних, только лишь с внутренним волнением и, кажется, предвкушением, лёгким раздражением, и не могла понять этих эмоций полностью, когда сейчас, отрезав от клубка нитку, чувствовала теперь лишь пустоту: оттого и смогла поднять взгляд, встретившись с другими, и повторяя за ними - быстро стало ясно, что на самом деле у Бетти Миллер не было никакого плана, она чуть ли не танцевала на месте, хлопала, всячески привлекая к себе внимание. Мария же теперь сконцентрировалась на директрисе, у которой от злости аж лицо покраснело, и она стала быстро спускаться по ступеням, ускорила шаг, когда видимо поняла, что они не играют здесь «общее выступление для всех». От её приближения в Марии ничего не ёкнуло: и даже после того, как женщина начала шипеть змеёй, ссыпая обвинениями и недовольствами, уже не единожды повторив слова «позор» и «позорите», девушка даже не почувствовала счастья, о котором грезила - едком таком, издевательским. От этого не было и разочарования. Когда миссис Аллен наконец заметила её, отстраненную от занятий, вскипела ещё больше, судя по разъярённому взгляду, вздымающейся груди и открывшимся рту, тут же закрывшимся - кажется, она смирилась, гордо выпрямившись. — Все в школу, будьте добры, – гулко произнесла женщина, повернувшись в сторону выхода. — и побыстрее. Её голос, тяжёлый, в котором едва ли скрывалась злость, показался смехотворным, но смеха отнюдь не вызывал. Что бы дети не делали, как бы не протестовали - это всегда был способ «раздраконить» учителей разными способами, сложно сделать нечто серьёзнее. Однако Мария вновь попала в разбирательства с миссис Аллен, и она точно захочет поговорить с обоими её родителями, которые сразу засобиралась, как только директриса повела детей за собой, а замыкающими в этой «линейке наказанных» были учителя, не позволяющие никому отклониться от ломанного строя. Бетти радовалась, как беспечное дитя, одаряя Рихтер улыбочкой. — Не выглядишь довольной, Теа, – казалось, упрекнула Миллер девушку, поправляя разноцветную кудрявую чёлку. — У нас не было плана, в итоге это почти то же самое, что разбить окно мячиком для пинг-понга, и это не моя проблема, – раздражённо ответила она, глубоко выдохнув, чтобы усмирить свой «энтузиазм». — Да, но это все видели! — Родители? Тебе разве не верит твой отец, раз тебе не в терпёж? — Может, и так, но опять же, это весело. Мы прижали их, родители рядом, можем обсудить школьные тупые правила, когда она, мисс-главная-заноза, соберёт нас всех в большом зале. И ничего ужасного для нас. Нас много, у нас есть люди. Подумаешь, в форму разоделись! – Бетти неожиданно повысила голос, обращаясь к Аллен. — Шах и мат! — Успокойся. – Мария тряханула её за плечо. — Да, верно, ничего ужасного, но не усугубляй не ужасную ситуацию. — А мне вообще плевать! Всё рав-но! Мария отошла подальше от неё, решив не лезть не в своё дело, и потёрла лицо руками: тут на лицо вероятная травма, и Рихтер не волновала, какая, свои бы разобрать и решить. Когда же они зашли в большой зал, директриса велела всем рассесться, и она смогла воссоединиться с родители, присевшими рядом с ней. 12 Миссис Аллен вышла на сцену, и по её напряжённым ногам и скулам, трясущимся рукам, сцепленными в замок, было видно, что ей тяжело даже держать свою ровную и гордую осанку, а когда она откроет рот, то из него вырвется всё напряжение, такое, что, возможно, женщина могла бы откусить себе язык. Она спряталась последовала за другими учителями и спряталась за ширмой. Сама же Рихтер положила голову на плечо отца, когда он её обнял одной рукой. — И правда, ничего ужасного. – прошептала девушка, в ответ на что Джеймс хмыкнул. — Это как разбить стекло мячиком для пинг-понга. Ничего значительного, толика важности. И мне совсем не страшно и не тревожно, но я.. почему-то вспомнила то, что позволила себе забыть. — Например? – таким же шёпотом поинтересовался он. — Тот день, когда шла за Александром, – она глубоко выдохнула. — Когда я шла по полю, то вспомнила, как шла по дорожке. Это как картинки, ярко возникающие в сознании. Будет что рассказать Джекс. — О, ей это точно пригодиться, вернее, тебе. Есть ли что-нибудь, что тебе нужно нам рассказать, пока речь, возможно, не зашла о тебе? – Джеймс заговорил громче, чтоб Нарцисса, отвечавшая на смс, наконец тоже их услышала. — Нет, вы уже всё знаете. Ну, возможно, я забыла ещё парочку тупых правил. Кстати, это не было весело. — У каждого своё понятие веселья, – подключилась Нарцисса, также сосредоточенная на быстрой речи миссис Аллен. — У неё суровый отец, и она.. — Просто ждала возможности, да, я согласен, – Джеймс кивнул жене. Директриса, выйдя ко всем, явно успокоилась, дрогнув губами в нежной и слабой улыбке, слегка встряхнулась и встала у трибуны, и поправила микрофон, однако всё ещё не произнесла ни слова, похоже, боясь выдать беспокойство в голосе: она ни раз поправила причёску, дёрнула пиджак вниз, и постучала по дереву - стук донёсся до неё через динамики. Ей было абсолютно неинтересно, что будет дальше - Рихтер накрыло разочарование и непонимание, отчего же она, чувствуя ещё несколько минут назад панику, неуверенность и страх, сейчас совершенно не волновалась. Попытавшись провести аналогию, Мария подумала, что это схоже с обыкновенной паранойей - когда, накрутив себя донельзя самыми различными подозрениями, вроде «мне откажут» или «родители убьют меня», а потом не столкнувшись с ужасными последствиями, иногда чувствуешь опустошение вместо облегчения. Сложили мысль на полку, обдумывая уже другую: девушка, полностью сконцентрированная на директрисе, и вовсе не слышала, что она или другие говорят, подмечая нервоз, судя по тому, как иногда она сжимала бедную трибуну по краям; она не знала, куда деть руки, и то и дело норовила что-то сжать, но ненадолго. Постаравшись же услышать только голос женщины, а не смысл слов, девушка легко уловила как неуверенность плавно перешла в твёрдость, отразившейся ещё и во взгляде, посланным на неё: затем последовало, кажется, высокомерие с недовольством, судя по неожиданно поднятому подбородку, более медленной речи и таких же движений, – даже более тяжёлых, знакомых девушке, как будто деревянные конечности – и Мария улыбнулась, простенько так, обрадовавшись чужой злости, которую ещё несколько дней назад миссис Аллен усердно пыталась скрыть в отношении ученицы - теперь нет. Теперь особенно тихой была миссис Ли, смотрящая в пол, стоя по струнке, та и лишнего слова ей не скажет: взрослые забавно поменялись местами, изображая строгость. Директриса резко махнула рукой вверх, ещё медленнее подвигав губами, говоря ещё чётче. Рихтер поднялась, нахмурившись, когда женщина вдруг замолчала, а она ведь пропускала сказанное. Попросив повторить, Мария уловила скрытое раздражение, которое выдала специальная жестикуляция: миссис Аллен опускала ладонь ниже и ниже после каждого слова, словно посчитала девушку полоумной - хорошо ещё, что повторяла не членораздельно. — О, нет, это не моя идея. – легко призналась девушка, жестом показав родителям, дабы они продолжали сидеть на месте. — Это идея ни одного человека. Вот их. Когда Мария, обернувшись, указала на близнецов Миллер, то тут же получила от Бетти гневный взгляд, а лицо её было полно удивлённого изумления – Мэттью же будто огорчился, сев ещё более сжато в кресле, соединив коленки вместе, и сцепив ладони в замок, слегка нагнувшись, пряча лицо. — Или одного из них, мне неизвестно. Но в их оправдание, ваша честь, хочу сказать, что только бы ленивый, узнав о вашем проступке, вообще бы ничего не предпринял, учитывая, какие ученики в этой школе. – она положила ладонь на ладонь, не боясь смотреть на женщину в упор, — Миллеры ещё.. невинные дети, и поступок их столь же детский и невинный, как они сами. Мы даже ни одного стекла не разбили, прошу взять это во внимание. Я же, в свою очередь, могу взять вину за то, что им стало известно о недавней инциденте между мной и вами, но не более. Так-то, если задуматься, то это больше ваша вина, как считаете? Её лицо, выражение которого неожиданно стало беспристрастным, словно резко онемели мышцы, всё равно приняло красный цвет, – запретный – и она, пусть и пыталась этого не делать и почти остановила себя, видно было, что поморщилась, вновь поправив локоны, изящно лежащие на плечах. Среди подступившей тишины, Мария услышала, как Бетти пытается объясниться уже чуть громче - видимо потому, что до этого пыталась незаметно для всех оправдаться, но отец попросил её отложить разговор, весьма учтиво. Как-то уж слишком легко из Рихтер вырвалось честное признание, означающее, что она сдала близнецов, и она даже в самом деле почувствовала эту лёгкость, ударившую в грудь пронизывающим слабым потоком холодного ветра: от решения пойти и учавствовать, и от последующих, не было больно - это, кажется, подарило девушке смелости и открытости. Страх, которого она боялась, исчез гораздо быстрее, чем держался и тлел в ней с дымом, когда Мария сидела с родителями на трибунах, прокручивая в голове слова об отказе: нет, я не пойду, не выйду. На мгновение, жалкие секунды, страх показался таким глупым, что захотелось искренне засмеяться - однако другой своей частью она всё ещё чувствовала и понимала его, как нечто своё, родное. Она, ступив на одну дорожку, повлияла на чью-то жизнь - сдала близнецов так легко, что это не казалось реальностью, Мария ждала, когда очнётся, вынырнет из своего сознания, и окажется, что она ещё ничего не сказала - это лишь мысли, однако слова Бетти заставляли верить в реальность произошедшего. От этого не было больно - бытийно, кажется, правильно, но никак не больно. Столкнувшись со страхом, он отошёл, но очевидно не рассеялся: она ощущала его кожей, и, может, при желании могла бы услышать его запах. Это удивило и обескураживало, дойдя до сознания резким осознанием, и Мария искренне обрадовалась, облегчённо выдохнула и приложила все силы, дабы не заулыбаться, как дура, что задумавшаяся директриса определённо посчитает оскорбительным, если уже не считала её грубиянкой. Рихтер поняла, что имела ввиду Джекс, говоря о «не умершем». Девушка усмехнулась, сдавленно, что скрылось от директрисы, которая, оглядев зал, нервно попыталась пояснить, что ученица имела ввиду; но не от её родителей. Рихтер закрыла рот рукой, глубоко выдохнула, и снова встала ровно. — И, раз уж на то пошло, – она прочистила горло, всё ещё будучи не в себе от неожиданности понятого, и пыталась звучать спокойнее и серьёзнее. — Если у вас есть идея наказания для них, для всех, кто участвовал в этом, и меня не забудьте, как участницу. И не переживайте, сомневаюсь, что от этого вы потерпите хоть какие-то убытки, например, в репутации, именно из-за этого случая. — Извинись. – обращаясь к Марии, строго попросила директриса, однако тут же смягчилась. — То есть, пожалуйста. То, что произошло.. давайте отпустим эту ситуацию, это было лишь недоразумение. Извинитесь перед друг-другом, и я извиняюсь перед тобой, Рихтер. Пожалуйста, поверьте, мы просто хотим привить детям дисциплину, но дети с этим не согласны, и случаются такие особые случаи. Мы ещё подумаем, как урегулировать ситуацию, произошедшую сегодня, но я.. искренне прошу прощения у ребёнка за случившееся. — Хорошо. Я говорю, что прощаю вас, но извиняться не буду. Я не сделала ничего того, за что мне следовало бы просить прощения. Всё, что произошло, результат только ваших действий, вы согласны? Боюсь, что вам ещё придётся поговорить с моими родителями, и миссис Ли в том числе. — Поймите, что мы просто переживали за репутацию и, само собой вашу дочь, тем более миссис Ли, как преподавательница.. — Не стоит пояснять это здесь, перед всеми. – предупредил Джеймс, но директриса считала необходимым оправдаться: — Мы не хотели нанести ей вред, а беспокоились и делали то, что должны были. Из-за бурной реакции вашего ребёнка, понимаете, здесь никто не жертва.. — Бурной реакции? – спросила Нарцисса, всё ещё сверлящая миссис Аллен взглядом, внимательно слушая. — Вы тронули, напугали, ложно обвинили и довели моего ребёнка, и если вам так хочется оправдаться перед всеми, привнеся свои «искренние извинения», то и я могу выяснять с вами отношения перед всеми, потому что я, как родитель, не прощаю Дженни Ли, извинений недостаточно. Она, может, хочет это как-то прокомментировать? Но миссис Ли так и не подняла головы: только ещё больше сжалась на месте и молниеносно поправила очки. — Похоже, нет, – строгим ответила сама себе Нарцисса. — Зато я могу. То, что она проигнорировала наши слова, не значит, что в этом виноват ребёнок. И то, что вы, миссис Аллен, поверили ей, посчитав, что мы вас обманываем, тоже этого не означает, а значит никому из вас не даёт права оскорблять нас, обвинять Марию, хватать её за руки, изымать и ломать её имущество. Здесь есть те, кто может подтвердить половину этого, вы сами знаете. — Ваш ребёнок очень разозлился, и.. наше реакция тоже.. была неподобающей, неправильной. Моя реакция.. я понимаю, но здесь все совершили ошибки. Ваша дочь оскорбила преподавателя, грубила, конечно, мы не сразу поняли, как будет правильно среагировать из-за нервов, переживаний. Мы боялись, что она.. нехорошо себя чувствует, ведь не совсем понимали, что.. знаете, давайте просто извинимся, а потом спокойно поговорим наедине. — О, как интересно, – вмешалась Мария, что до сих пор стояла. Она, сжав челюсть, мотнула головой. — Хотите извинений? Пожалуйста. — Мария, ты не должна извиняться, это немыслимо, идти у таких людей на поводу.. — Нет, мам, мне есть за что извиниться. – спокойно осадила девушка Нарциссу. Мария вышла из ряда, пройдя ко сцене, чтобы практически напрямую обратиться к Дженни Ли, которая, в этот раз, видимо из-за обязательства, уже посмотрела на девушку: она же, быстро остыв, поджала губы, прежде чем слегка наклониться в сторону преподавательницы, подбирая слова. Она сама совершенно не понимала, что ей конкретно движет, какая цель, и почему она чувствовала себя так умиротворённо, совершенно не злясь, говоря так твёрдо, но спокойно, утопая в непонимании, Мария также чувствовала, что должна не единожды повторить слово «прости», вошедшее в сознание так, что оно удивляло также, как и всё то, что девушка сейчас ощущала. Нет никакой злости, но есть удивление и изумление. — Миссис Ли, простите, что вас уволят. Это, пожалуй, единственное, из чего можно выжать извинения, вам придётся искать новую работу. Даже без злорадства, без прощения вас, без сожалений. Этого достаточно? – напоследок она обратилась к директрисе, которая не сменила суровости в её сторону. — Не хочу показаться, по сравнению с вами, бестактной. – она помедлила, прежде чем добавить: — И жалкой. Простите меня? 13 Миссис Аллен, в очень ближайшем будущем, ждёт ещё много «личных встреч» с родителями других детей, у которых кажется только сейчас открылись глаза, но пока что она беседовала с Нарциссой и Джеймсом, пока Мария, убивая время, сидела в «коридоре ожидания», наблюдая за ходом настенных часов, и кидая редкие взгляды Сашу, когда тот двигался - он пристроился у неё на коленях, бесцеремонно заняв два стула, изредка перед ней проходили учителя, но в основном коридор практически полностью пустовал, поскольку секретарь не разрешил всем толпиться в одном месте, и они, дружной толпой, вернулись в вестибюль, где места однозначно побольше. Половина учащихся, всё же, сразу ушла, правда неизвестно куда - из школы или домой, Рихтер и другая девочка со своими родителями остались - вскоре Саша нашёл сестру, и Мария сразу поняла, что на самом деле ему просто не хочется возвращаться домой: он, ныне слишком уж изворотливый мальчишка, придумает и найдёт оправдание, и как бы девушка не уговаривала Браво уйти, тот совершенно не слушал. Да, они давно не виделись, но временами переписывались, что, кажется, не устраивало его: складывалось ощущение, что они в тяжёлой ссоре. Ей некуда было положить руки, поэтому они вяло висели над полом. Рихтер норовила тоже закрыть глаза и задремать, как, неожиданно взявшийся, брат. Голову не покидали произошедшие события, и от мыслей уже натурально болела голова, затмевая всю прежнюю радость. Когда «жизнь» мгновенно проникает и проходит через тебя, то ты неизбежно чувствуешь леденящий холод внутри и.. что-то ещё, пока неизвестное. То, что Мария не осознала таких элементарных вещей с путями, которые сама себе выдумала, обескураживало. Она ожидала, что проблема будет в самом бойкоте, но на самом деле это оказалось иначе. В искренности, открытости, принятии того выбора, который девушка приняла бы и раньше. В нескольких словах. Понимание подобного разрывало голову, а ведь вся суть в мыслях, не попавших на полки. Саша ещё задвигался, поудобнее устроившись на чужих коленях, и снова этим напомнил о себе: малыш выглядел расстроенным, незаметно подойдя к ней и, не спрашивая разрешения, ложась на неё. Браво ни произнёс ни слова, но всё равно попытался подставиться под её ладонь, поднявшуюся, потому что ту неожиданно свело, и Мария, поморщившись, тихо шикнула. Неожиданные нежности уже начинали изводить, но Рихтер думала, что если заговорит, то повысит шансы, возможно непроизвольно, однако повысить на брата тон, поэтому гордо хранила молчание, пускай разговоры были бы эффективнее. Она слегка выгнулась, чтоб достать из кармана пузырёк, и съела одну таблетку, уловив пристальный взгляд Саши: Мария не сразу его заметила, ведь не отворачивалась от часов, бесконечно продолжающих свой ход. Мирный ход. Тяжело выдохнув, и собравшись с силами, девушка расслабленно и ненавязчиво сказала: — Твоя мама будет злиться. — Почему тебя это волнует? – тут же атаковал он, и в действительности, у Рихтер не находилось конструктивного ответа на данный вопрос. — С каких пор ты ведёшь себя, как домашняя кошечка? — А с каких пор ты заботишься о Наталье? – зашипел он, злобно и недовольно пощурившись, заставив сестру тяжко вздохнуть и выдохнуть. — Я, пожалуй, забочусь о тебе. Сам знаешь, что может.. быть. У вас и без того сейчас отношения не лучшие. — Ты меня гонишь? Я не могу вечно её слушать, мне надоело. — Нет. Чёрт.. — Мы не можем полноценно и спокойно общаться, сама знаешь. Если не хочешь меня видеть, так и скажи. – он, явно обиженно, сел, скрестив руки на груди, и сжавшись. — Я этого не говорила. Да.. это моя вина, что мы не можем полноценно общаться, но.. разберёмся с этим позже. Я разберусь, малыш, обещаю. — Насколько позже? Мне много кто и много что обещает. – обречённо ответил мальчишка, обняв себя за коленки, и теперь вид его казался особенно грустным. — Ты не такая, как раньше. — Не знаю. Какая? — Скучная. – молниеносно ответил он, пожав плечами. — Незаинтересованная. — Зато когда я похищаю чужих детей, то становлюсь очень весёлой. Это всё депрессия, малыш. И страх. — О, правда? А я думал, что ты на меня обижена. Что такое депрессия? Боишься Натальи? — Во-первых, спроси у дяди, во-вторых, нет. Я ещё не настолько жалкая. Ну, как оказалось сегодня. Я боюсь.. решений. Не знаю, последствий. Всего этого. — Жизни? – не понял он. — Возможно, малыш. – она щёлкнула ему по носу, выдавив нежную улыбку. — Но это проблема вне твоей компетенции и не то, что должно тебя волновать. Прости, просто мне сложно собрать себя по кусочкам, я разберусь, обещаю, Саша. — Ага.. – отстранённо сказал мальчишка, всё равно спрятав лицо в коленках, и сильнее сжимая их. — Хотел бы я знать, как. Я пробовал прощупать почву, – грустно, с дрожью, продолжил он. — и.. другие способы, но.. она всё ещё злиться. — И ты на неё злишься. – заметила Мария. Саше не нужно было кивать для подтверждения чужих слов. — Она пытается исправиться, но всё ещё злиться на тебя, как на дядю. Она этого не говорит, но я знаю, злится. Мария.. — Да? — Я тебе не говорил.. никому не говорил, но, я думаю, что Роберто просто бросил нас. Или меня. Мы спорили как-то единожды на эту тему.. с Нат, но я больше данную тему не поднимал, однако так считаю до сих пор. Мария, переведя на него изумлённый взгляд, когда сонливость рукой сняло, нахмурилась, потрепав брата по плечу, и он ещё больше постарался спрятаться. — И, я считаю, что твои подозрения вполне оправданы, малыш. Но.. — Мне сложно одному, а ты, вроде как, давно обо мне заботишься или типа того... — Я поняла тебя. – твёрдо ответила она, устало откинувшись на спинку, подбрасывая пузырёк в руке. — Поверил. – хмыкнул мальчик. Возможно, сегодня достаточно особенный день, чтобы вновь заговорить с тётей? Смотря на Александра, которого она видела несчастным маленьким котёнком, она сожалела, или хотя бы пыталась, мальчику, вынужденному теперь ещё больше скрываться от матери, чтобы просто пообщаться с сестрой: в первые её дни после приезда он ту игнорировал целую неделю, прежде чем неожиданно объявился на их пороге, заглянув по дороге в магазин. После они, организуя невероятно короткие, в основном спонтанные, встречи, вернулись к перепискам. Мария, едва ли способная выжать из себя капельку позитива и искреннего сочувствия, отвечала сухо, не в силах найти слова поддержки. И более того - совершенно не могла нормально объяснить мальчику своё состояние, которое тот упрямо не понимал, и она вскоре забросила всяческие попытки - меньше всего ей хотелось агрессировать ещё и на него. Она осторожно коснулась спины брата, и сделала то, что только и могла - неловко так погладить, немного и робко, прежде чем отстать от мальца. Сидящие перед ними очевидно бросали на них непонимающие взгляды, но Марии было легко их игнорировать, позволяя себе вновь окунаться в поток собственных мыслей, уйти в себя, раздумывая над конкретной идеей: расстроенный брат, который по её мнению в некоторой степени давил на «пожалейку», даже если не совсем этого хотел, однако это всё же подействовало на девушку, дав возможность рассмотреть встречу с Натальей. За пару дней, конечно, с неё достаточно приключений, однако - когда она ещё об этом подумает? О ней Мария тоже не вспомнила давно, совершенно не страдая от этого: мама не решалась поднимать любую тему о тёте, что было только на руку. Родители, на пару с Дженни Ли, вышли из кабинета, и Саша их поприветствовал, робко коснувшись коленки Марии, когда она не отреагировала. Девушка, медленно переведя взгляд на взрослых, ещё раз поймала пузырёк, одним лёгким движением большого пальца откупорила крышечку, и бросила таблетку в руки, судя по всему, бывшей учительнице, которая дёрнулась, пытаясь сначала словить, а потом не уронить таблетку. Женщина, подняв очки, потёрла глаза и всхлипнула. — Что ж, теперь я думаю, мы в расчёте. Не мучайтесь, уже поздно, – заключила Мария, вздрогнув, когда мама положила ладонь на её плечо, поведя к выходу. — Ну, как ты, герой? – спросил Джеймс у племянника, и Саша опустил плечи, неопределённо мотнув головой. — Если ты передумал, то мы всё ещё готовы помочь.. может, тебя хотя бы подвезти? 14 Мария помялась, выламывая себе пальцы до хруста, и поудобнее уселась на диване, вдохнула полной грудью запах имбирного печенья и сосны, спокойно выдыхая, с подозрением глядя на Джекс, выжидающей ответа: она, также смотря на девушку в ответ, положила ногу на ногу, а руки разместила на коленках. — Я почувствовала.. не знаю, облегчение? Я поняла, о чём вы говорили, миссис Джексон. Не помню, когда в последний раз вела себя настолько открыто, и при этом не злясь. Я даже.. засмеялась, не знаю, почему. Сегодня, как и во все другие дни, она вновь надела нарукавники, свободно чувствуя себя в футболке в тёплом и уютном кабинете, не особо просторным, где всё держалось в приятных светлых тонах: с широким диваном, туалетным, деревянным маленьким столиком, напоминающим своей формой медиатор для гитары, одним мягким креслом того же светло-серого цвета, как и диван, с розоватым ковром и высокой лампой, которая горела приятным тёплым светом; стеллаж из светлого дерева с белыми балками в углу, картины за диваном и перед ним с незамысловатыми разноцветными кругами, цвет которых, в свою очередь, походил на зеркальную глазурь, и странным образом навивал спокойствие, как и нежно-голубые стены, приятные глазу. — И что почувствовали после того, как покинули зал? — То, что чувствовала прежде. – Мария в задумчивости опустила взгляд, проводя ладонью по мягкой поверхности дивана. — Злость. Нерешительность. Волнение. — Злость? Возможно, вы почувствовали лишь раздражение, либо наоборот, гнев? Обиду? — Полагаю, обиду. Всё вернулось на круги своя и, кроме того, когда я вышла на поле, то не почувствовала того, чего ожидала от себя. — От себя, как нынешней личности или прошлой? И чего ожидали? — Прошлой.. или нынешней. Я хотела почувствовать то, что чувствовала ранее, до всех этих тяжёлых событий. Мне бы не хотелось.. меняться. Хотела ощутить.. азарт, веселье, уверенность, удовольствие от того, что сделала. Но что тогда, что сейчас, его не было. По крайнем мере до того, как я неожиданно для себя сдала близнецов Миллер, это они.. предложили всю эту идею, но я считаю, что они просто зацепились за возможность после того, как на меня налетели директриса с учительницей. И.. я удивилась, когда почувствовала его в другой ситуации, от которой подобного не ожидала. — Почему вы их сдали? — Потому что это правда. Это они придумали, кто что наденет, купили шнурки, создали чат, всех собрали. Я просто была приглашённой, можно даже сказать, вынужденно, но вот согласилась уже по собственному… по своей воле. Со своей идеей и целью. — Вы не считаете себя обязанной? Они дали вам возможность исполнить свои цели. — Мы все друг-другу дали возможности. Они мне - одно, я им - другое. Нет, я не считаю себя обязанной им. Я сдала их, сказала правду, но не отреклась от своего участия во всём этом, тем более, что в том бунте не было ничего ужасного, бывали случаи и похуже. — Хорошо. Вернёмся к тому, что было после. Вы упомянули, что ваш брат попытался вызвать у вас сожаление. Это из-за конфликта с его матерью? — Да. Он не мог меня посещать, его мама запретила появляться у них на пороге вообще, но мы с братом редко всё же встречались, когда его отпускали с магазин. В основном ведём общение по переписке, но я.. полагаю, что Александру этого недостаточно, и он намекнул, что мне, возможно, стоило бы разобраться с конфликтом с его матерью, ведь.. один он вообще не справляется. И, думаю, он хотел, чтобы я поговорила с ней хоты бы. С ней.. мы и подавно не общались, она присылала цветы в больницу, всё. — И вы думали о том, чтобы поговорить, но вам сложно принять решение? Вы сделали очень смелый поступок, решившись столкнуться со страхом, это хорошо. Это до сих пор может быть сложно, но главное начать. Вы ещё раздумываете над тем, чтобы поговорить с матерью брата? — Да, но, боюсь, что могу снова ответить ей агрессией. Злобой. — С обидой? Мстительностью? Враждебностью? Мария, задумаясь, почесала затылок, взяв с угла подушку, прижала к себе. — Сложно определить. — Когда мы чувствуем, то часто обобщаем эмоцию, но на самом деле она очень вариативна. Например, когда мы говорим, что злимся, это может быть гораздо более сильный гнев, который переходит в бешенство, или наоборот, чувствуем только раздражение, сильное или слабое, это такое шаткое состояние, но при этом мы можем быстро остыть, если, допустим, разобрать ситуацию или просто перетерпеть. Эмоцию часто можно дополнить другой. Например, мы злимся с мстительностью, с конкретной целью отдать эмоцию другому определённым способом, конкретно из-за чего-то. Злость из-за обиды. Месть из-за злости. Вы же уже сталкивались с таким? — Да.. – отстранённо ответила Мария, стыдливо отведя взгляд, и прикусив губу. — Люди, в порыве импульсивности, злости, с желанием мести, иногда совершают необдуманные или, скажем так, жёсткие поступки. Поэтому очень важно научиться обуздывать свои эмоции, останавливаться в определённых ситуациях. Некоторые проявления эмоций приемлемы, другие - нет. Когда мы приносим вред себе или другим, приносим боль, то это значит, что нам пора остановиться и подумать, не допустить подобной ситуации. В любом другое случае, когда мы пытаемся себя проявить, в этом нет ничего того, от чего необходимо отрекаться. Принимая свои чувства, что очень важно, нам гораздо проще жить в гармонии с собой. — Мне показался забавным.. мой ответ. Честный и искренний, и.. я удивилась, очень, я дала такой же ответ, который бы дала раньше, и поняла, что вы имели ввиду, когда говорили, что личность меняется, а не пропадает, мы расширяемся, а не создаём новое, как чистый лист. Что опыт, который у меня был, остался, характер проявился в ответе. И, несмотря на то, что мне не хочется общаться с тётей, я чувствую себя… вернее, я, как старшая сестра, сотворившая.. большую часть этого, должна хотя бы попытаться помочь ему. Может, даже, моя депрессия поможет мне.. не перейти какую-то невидимую грань, как я сделала ранее. Но мне всё равно страшно, и я чувствую прежнюю нерешительность, неуверенность. — Чего вы боитесь? — Очередного конфликта. Возможно, резкого ответа, что.. если она ещё раз затронет моих родителей, то я не сдержусь.. — Вы когда-нибудь поднимали на кого-то руку на родных? — Нет. – тут же выпалила Мария, недовольно глянув на Джекс. — Хотя, если честно, была к этому очень близка, когда на меня подняли руку. — Это была ваша тётя, верно? А родители.. — Нет. – перебила Мария женщину, — Мои родители даже никогда на меня не замахивались даже, не кричали. И да, когда это произошло.. – она посильнее обняла подушку, сев по-турецки, и тяжело сглотнув. — Раньше я дралась с ребятами, другими детьми, и, понятное дело, на меня в целом поднимали руку, но чтоб родственники.. даже когда я знала, что она способна на такое, то будто.. мне показалось.. что не ожидала подобного в свою сторону. Сначала испугалась, а потом.. помню, что рука так дёрнулась, что.. но я сдержалась, возможно из-за испуга я не впала в состояние.. гнева или бешенства. — И как думаете, что вы сделаете, если не сдержитесь? 15 Наутро пятницы, впервые за долгое время, Рихтер поставила будильник на электронных часах: она спокойно приняла очередное отстранение, решив не переводиться, и больше не наседать на Аллен; она давно не спала, а рефлексировала, когда часы задрожали, оповещая о том, что наступило четыре часа дня. Она с трудом поднялась, опустив ноги с кровати на пол, и бросив подушку обратно на кровать. У неё было много времени перед тем, как перехватить брата по дороге домой, ведь всегда он ходит своим ходом, любя проветривать голову. Она, быстро собравшись, сверилась с часами, – 4:15pm – и сорвала записку, оставленную родителями, с холодильника: «Мари, мы сегодня можем задержаться, сходи, пожалуйста, за таблетками. Рецепт оставили на столешнице. Поговорим вечером. Любим», и вышла навстречу брату. Он наткнулся на неё, врезавшись, и чуть не свалился, отчего пришлось схватить мальца за руку, тот напрягся, но дал себе помочь. — Простите!.. ой, прости! Мария.. ой.. — Соберись. Он выпрямился, неловко поправив лямку от рюкзака на плече, и потоптался на месте. — Ты идёшь куда-то?.. – робко спросил он, не решаясь взглянуть на неё. — За тобой, малыш. Поговорю с твоей мамой, – она бойко ударила брата по плечу, и он пошатнулся. — Ну, как она? — Нормально вроде.. но щас её нет дома, она же на работе. — Ничего! – энергично ответила Мария, стараясь выдавливать из себя эмоции и позитив: сегодня ей стало морально лучше, что позволяло звучать более натурально и не натянуто. — Подожду. Пустишь сестру в гости? — Мх.. боюсь, что тебя не пустит соседка.. – промямлил мальчик шёпотом, опустив голову ещё ниже, что заставило Марию к нему даже наклониться, и она хмыкнула. — Соседка. Не пустит. — Рандомная старая бабка? Не бойся, малыш, ей меня не напугать. — Но.. мама, знаешь, если ты её расстроишь, то у вас может не склеиться диалог.. – продолжал говорить он также робко. Мария, уперев руки в бока, тяжело выдохнула, однако снова постаралась улыбнуться, забирая у брата рюкзак, и накидывая лямку на плечо. — Резонно. Но, знаешь, у меня есть.. запал, но он не вечный, поэтому мне не стоит отступать. Всё будет нормально, переживём. Идёшь домой или надо куда-нибудь заскочить? Редкий всё же случай, когда я выхожу на улицу, чтобы встретиться с тобой. — Да вроде домой, но.. если тебе куда-то надо, то можем зайти. Келли может уйти чуть попозже во двор, проскочим, пока не видит, а то придётся искать другие способы и вообще.. – сказал он неуверенно, начиная уже вовсе бубнить себе под нос, но Рихтер всё же могла его расслышать, хотя необходимость особенно напрягать слух и откровенный бубнёж немного раздражал. — Нет, не придётся, забудем про соседку. Но да, ты прав, малыш, мне нужно кое-куда заскочить. Почти мысли прочёл, идём? Рихтер предлагала брату остаться снаружи, но он, продолжая бубнить, поплёлся за ней и заворожённо наблюдал, как она забирает коробочку и пузырёк, – предоставляя всё, от рецепта, пустого пузырька и паспорта, – а потом рассматривал разные белые таблеточки в её ладони, стараясь не переводить взгляд на чужое запястье, ведь знал, где находится шрам, заприметив его случайно – он старался, но не мог не бросать взглядов, однако на этот раз Мария, также заметившая наблюдение, не отводила беспокойно руки и вовсе не пыталась что-то спрятать. Саша протёр глазки, помялся на месте и опустил взгляд на пол, решив заострить внимание на плитке, разделённой на большие голубые квадраты, цвет которых напоминал тёмное море; он всегда был плаксивым, и начинал волноваться при каждом неудобном, грустном воспоминании. Он сам спрятал запястья в рукавах, почувствовав себя на редкость неловко и вздрогнул, когда Рихтер коснулась его плеча, чуть наклонившись, чтобы посмотреть тому в голубые, опасно блестящие, глаза. — С вашем братиком всё хорошо? – обратилась к ним милая, на вид уж слишком юная, фармацевт, с обворожительными чёрными кудряшками, и Саша сразу почему-то вспомнил об овечках. Мария кивнула и направила Браво к выходу, расплатилась и отвела мальчика к выходу из центра, нежно погладив его кожу. — Ну, что такое? Никто ни в чём не виноват, тем более ты, уже не говоря о моей руке. — Мне просто стало чуть-чуть грустно, – оправдался он, нервно оглядевшись по сторонам. — Это твои таблетки от депрессии? — Да. — Тебе от них лучше? Не грустно? — Да, скажем так, не грустно, – она усмехнулась, потрепав мальчика по светлым волосам. — И нет, я не могу тебе их дать, чтоб тебе не было грустно. Это тебе не конфетка, а медицинский препарат. Идём обратно, посмотрим, что там с соседкой. Саша вяло кивнул и сделал неуверенный шаг вперёд, такой, что Мария смогла аж немного оторваться, прежде чем обернуться и взять того за руку. — Ты ни в чём не виноват, понял меня? Ни я, ни кто-либо ещё тебя не винит и никогда не станет. — Мне страшно. – жалобно сказал он, скривившись от подступающей слёз, и глубоко вздохнул. — Почему? – непонимающе нахмурилась она. — Я, знаешь.. постараюсь быть мягче, вообще это было у меня в планах, просто чтоб ты знал, малыш. Ладно? – она хлопнула тому по предплечью, ухмыльнувшись, но он всё равно пожал плечами. Мария, обречённо выдохнув, потянула брата за собой, и на этот раз он пошёл, а его рука выскользнула из чужой ладони. Сегодня Александр был сам не свой, и Рихтер думала, что это оттого, что ему самому было не привычно видеться и видеть сестру такой; когда она смотрела на него, то ей всегда казалось, что он норовит заплакать - ещё вот-вот и.. Минус в том, что девушка совсем не знала, как, какими словами, если вдруг, успокоить плаксивого робкого мальчишку: он очевидно сам не знал, чего хотел теперь, но Рихтер совершенно не собиралась отступать даже ради него. Девушка решила, что будет проще переступить и через эту проблему, а не томить и хранить её в себе, как ранее свою ненависть - от неё уже тошнило. Как и ожидалось, бдительная соседка отлично выполняла свою функцию и вышла аккурат к ним тогда, когда они подошли к калитке: старушка, бдя во все глаза и уши, стремительно преодолела расстояние от своего входа до маленького бесполезного заборчика, напрягшись, и зашагав с особой осторожностью, словно готовый напасть сторожевой пёс, и сощурилась, рассматривая чужие лица. Саша, будто инстинктивно, отпрянул и, пусть и потянул сестру за собой, но не смог утянуть её назад и остался позади, отойдя слегка вбок, дабы оказаться за чужой спиной. Мария, с трудом улыбнувшись, сначала больше оскалившись, еле как правильно растянув губы, поздоровалась, быстро кивнув брату на дверцу: мол, просто открой уже. — Я слышала, что ты сделала, не нужно строить мне свои милые глазки, – тут же огрызнулась старшая, скрестив руки на груди. — Наталья не хочет тебя здесь видеть. Александр, мама просила тебя не водить сюда никого, особенно твою.. сестру, правильно? — Ну как же я не могу воспользоваться своим природным обаянием, – прыснув смешком, сказала Мария, махнув рукой на Сашу, который только вышел из прострации и перестал теребить брелочек ключей в руках, робко подошёл ближе, и не с первого попал ключом в скважину. — Вам нечего опасаться, я просто хочу поговорить с тётей. — Её нет дома. Приходи, когда она будет об этом знать. — И что же, я не могу помочь своему маленькому братику? Бросьте, милая мисс Келли, вы же.. знаете, что я тут. Я, вообще-то, извиниться хочу. Спокойней, у нас же неплохие отношения, м? — Извинишься, когда она будет дома, а Саше я сама помогу. С чем там тебе подсобить? Саша держался за ручку, потихоньку и понемногу пытаясь открыть дверь так, чтоб она ненароком не скрипнула. Рихтер сделала пару смелых шагов назад в сторону входа, подталкивая брата в спину и он, ввалившись внутрь, как неустойчивый мешок, едва ли не свалился, и дрогнул, когда Келли неожиданно перекрыла вход своим телом, как реальная собака, не пропускающая, якобы, чужаков. Мария поправила лямку на плече и осторожно подошла ближе, невежественно махнув рукой ещё и на неё, смотря с вызовом во взгляде: слегка приподняв брови, а потом и подбородок, она опустила руки, нетерпеливо двигая пальцами ладоней. — Ладно вам, миссис Келли. Это же моя сестра, – он нервно захихикал пару раз, непроизвольно, постаравшись скрыть некое беспокойства в голосе. — Она поможет мне сделать домашку. — Да, миссис Келли, – она слегка наклонилась, потому что разница в росте, между ней и низенькой старушкой, была значительной. — Я, вот, домой его вернула. А если задуматься, то могла бы этого и не делать. Хотя вы, наверняка, позвонили бы его матери уже в пять, а до этого так и ожидали его как.. пёс. – Мария сглотнула, пожалев, что использовала такое сравнение, — Не в обиду вам, конечно, но и преданной, пожалуй, вас сложно назвать. Я не разрешения спрашиваю, а учтиво предупреждаю. Сдвиньтесь сами, будьте добры, давайте не ссориться. Чего вам стоит меня впустить? Да и тем более, мы же оба будет под вашим чутким контролем. Договорились? И ещё ближе. Она чувствовала запах.. старины. Плесень и затхлость - так, в большинстве случаев, и пахнут все старики. У неё чёрный взгляд, отнюдь даже сейчас навязывающий страха, тот наоборот казался открытым и безобидным: в нём Рихтер легко могла увидеть укол подозрения, проскользнувший внутри, и прошедшей по ней мурашками. Боится тут явно не Рихтер. Она научилась «давить взглядом» ещё совсем в юном возрасте, пугая своей неотвратимость детей с площадки. Хотя некоторых это смешило, а не пугало. Девушка блуждала взглядом по морщинистому, с тёмными пятнышками, старческому лицу, легонько касаясь пальцами её плеча, и, не прилагая практически никаких усилий, слегка надавила на чужую кожу. Она шаркнула ногой по тротуару, лишь на чуть-чуть отступив вбок. — Ты думаешь, что если на меня пялить, то я сломаюсь? На меня все, кому не попадя, смотрят, девочка. — Нет, никак нет. Просто я боюсь, как бы сильнее не надавить, вдруг рассыпетесь, я вот старших тоже не боюсь. Впустите - похвалю вас перед хозяйкой, м? Опустим то, что я слишком наглая, ладно? Мария сдвинула низкую женщину совсем, закрывая перед ней дверь, и улыбаясь перед Сашей. — С каких пор ты до угроз дошла? — Чуть больше давления, и всё. Да и, брось, мне вообще плевать на тех, кто не уважает меня, кого не уважаю я. Бери на заметку себя любить больше таких вот, остальных. Проводи сестру в гости. — Так всё-таки ты не боишься, что она расстроится или разозлится, когда узнает, что мы.. ну, послали Келли? — Не поверишь, но я сейчас и надеюсь на страх. Пока они ждали Наталью, Мария успела накормить Сашу и разрешила ему посмотреть телевизор, пока она корпела над учебниками и рабочей тетрадью, черкая ответы карандашом; дела помогали отвлечься от мыслей, и это тоже превратилось в замкнутый круг - когда желание уйти от табора ты находишь силы делать то, на что, кажется, их не хватит. Саша, изредка отвлекавшийся на мультфильмы, тоже работал, делая домашнее задание. Когда же время неотвратимо стало приближаться к девяти, он постоянно кидал взгляд на часы и дверь, а иногда проверял и двор, будто бы Наталья могла неожиданно сегодня появиться оттуда. — И что ты ей собираешься сказать? — Чтоб она гордость в зад себе засунула. Вернее, я скажу: прости меня, о, я так хочу общаться со своим братом. – театрально жалобно напоследок ответила она, нахмурившись, разбирая очередной пример. — Боишься? — Стараюсь особо об этом не думать. Мария откупорила крышечку от пузырька и, зажав тот меж пальцами, уронила таблетку, чуть не упавшую мимо, в рот. На этот раз Рихтер даже ни колотило, ни сжимало так, будто на ту давил невидимый компресс: хотя её всё же тянуло домой, в постель, в сон, вместо всего этого. Мягкий диван с подушками был несравним с личной кроватью, не напоминающей об некоторой опасности - ссоре, и даже канал «Дисней» не навивал, всё же немного необходимого, позитива. Они включили свет во всём зале, нежились в тепле, но для Рихтер что-то было не так: складывалось ощущение, что нечто постоянно смотрит ей прям в спину, через диван. Когда ключ в замке повернулся, Саша подорвался с ковра, сел на диван и обнял подушку, причём сел подальше от сестры - в угол, виляя ногами по поверхности зелёного дивана, тетрадки же он бросил на туалетном столике, а сама Мария даже не оторвалась от примера, перечёркивая одно решение, дабы переписать заново. Наталья застыла в дверях - её сын тоже, но девушка и рукой не дёрнула, пока женщина осознавала то, что вообще видит перед собой: дочь Джеймса и Нарциссы свободно и вальяжно сидела на её диване, даже не оторвавшись, и потирая носками об обшивку. Переводя взгляд на Сашу, он просто стыдливо опустил голову, аккуратно пнув сестру ногой - ну, вдруг, она снова ничего не замечает! Но Мария и тогда не отрывается, а Наталья впускает в дом холодный воздух, пока племянница не оживает, кладя карандаш между страницами, и потягиваясь. — Чего застыла-то? Здравствуй, тётя Нат. — Что тебе нужно у меня дома? Женщина сделала особый акцент на местоимении «меня», отчего Рихтер не сдержалась и поморщилась. — Решила посидеть у тебя дома несколько часов, чтоб сказать одну фразу, – передразнила Рихтер тётю, помяв переносицу, и выставила ладонь вперёд в а-ля примирительном жесте. — Прости меня. Наталья рассеяно моргнула, но больше ничего не выдавало в ней заинтересованности, удивления или каких-то других эмоций, кроме безразличия. Подождав, дав тёте возможность ответить, девушка, нехотя, но добавила, отвернувшись и избегая с ней прямого зрительного контакта. — Я тоже поступила неправильно, когда сделала что-то, в отношении твоего ребёнка, без разрешения родителя. Говорить «официально» было проще, чем полностью прямо признать конкретную вину - но и на это реакции не последовало, и она подняла взгляд, наблюдая, как Наталья дала ей проход у открытой двери. — Очень доходчиво, тётя Нат, но так дело не пойдёт, – она нервно хихикнула, но всё равно поднялась, готовая убежать в любой момент. Мысленно её ноги уже отсюда убежали как минимум. Телу сразу стало теплее и холоднее от того, что бросило в пот, и она тоже опустила голову, сжав ладони вместе, как нашкодивший ребёнок перед строгим родителем. — Меня полгода не было, я долго решалась на эти два слова, по-моему тебе не стоит вести себя, как.. ладно, нет. Она выставила ладонь в примирительном жесте, поднимая другой, свободной, сумку с дивана, давая себе не много времени на то, чтобы собрать все мысли воедино. — Ещё раз. Прости меня. Я поступила неправильно, и мне жаль, я хочу исправить хотя бы часть того, что произошло, – она замолчала на мгновенье, однако тёте продолжала упрямо хранить молчание. — Я просто хочу общаться со своим братом, больше мне и не нужно, понимаешь? И тишина в ответ: это уже начинает изводить. Обречённо опустив плечи, она, дабы не выдать раздражения, осмотрелась вокруг, пытаясь расслабить руку, сжимающую лямку. Саша осторожно подошёл сзади, заглядывая ей в глаза, а девушка постаралась быстро избежать его изучающего взгляда, и медленно выдохнула. — Прошу тебя. Слышишь меня? Я прошу тебя, Наталья. Если ты хочешь, чтоб я ушла, пожалуйста. Но скажи, что мне сделать, чтобы ты простила меня и позволила общаться с братом? — Уйти. – отрезала женщина, сильнее сжимая ручку двери. — Я не хочу тебя здесь видеть. — Ладно, – легко бросила Мария и сгребла вещи в сумку, перекидывая лямку через плечо, не убирая ладоней, и сохраняя тихий и спокойный тон. — Видишь? Я не настаиваю. И уйду. — Мария.. – жалобно пискнул мальчик, неожиданно дёрнувшись, и крепко ухватившись за кофту сестры. — Александр. Пусть уходит. Мы уже говорили об этом. — Но я не хочу, чтобы она уходила! Пожалуйста, мама, я буду тебя слушаться, просто.. — Ты мне уже это обещал, – вновь перебила она его. — Тебе же будет лучше. Она плохо на тебя влияет, почему ты этого не понимаешь? – устало спросила Наталья, помяв складку меж бровей. Рихтер взяла мальчика за руку и, поправив кофту, встала на одно колено, убирая локон чёлки, который лез Саше в глаза. Он же поджал губы, капризно ухватившись за лямку чужой сумки, энергично замотав головой несколько раз, прежде чем бегло посмотрев на мать: казалось, со всей обидой, рассматривая весь её утончённый вид, и, не мог проследить ни одной эмоции - даже если причиной тому усталость, то чёрствость матери снова чуть не довела мальчика и он, даже без слёз, опустил голову и начал потирать лицо, чтоб сдержаться. — Послушаем твою маму, м, малыш? Покажем, что мы это можем. Оставайся на месте. – ободряюще прошептала она, похлопав Сашу по плечу, а тот отстранённо сжался, сделав шаг назад, и едва заметно кивнул. — Но прежде чем я уйду, должна заметить, что на вряд ли, после подобного твоего ответа, он захочет остаться вместе с тобой. — Вон! – неожиданно вскипела Наталья, едва ли не подпрыгнув от негодования и, когда Мария встала совсем близко, слегка наклонив голову, с лёгким прищуром, и, дрогнув губами в очередной натужной улыбке, женщина резко подалась вперёд и схватила Рихтер за руку. — Твой отец узнает об этом. Мария неприкрыто усмехнулась, чем заставила Наталью застыть в непонимании, а глаза её забегали по всей ней даже тогда, когда длинная светлая чёлка закрыла той обзор. Она походила на испуганного разъярённого зверя, сильнее и сильнее сжимая её кисть: но больше Наталья не видела страха, как в тот раз, и её ничто не могло остановить – этот издевательски-уверенный взгляд только подталкивал к действию, порождая желание яростно оттолкнуть девушку, как больную, прям на улицу, захлопнув перед ней дверь. Мария видела, что у неё дрожат губы, будто готовые что-то сказать, и с интересом рассматривала уставшее лицо: такое бледное, но странным образом красивое, благодаря гладкой коже и ярким, слишком выразительным, голубым глазам, несмотря на то, что находилось под всей этой личиной. Первой мыслью, ударившей в голову, была идея также резко вырвать руку, но потом она нашла в этом интересную возможность. Безразличие, сменившееся гневом от чужого непослушания, открыло другие, потаённые внутри чувства - в себе временами Мария видела то же, смотря в зеркало. Этот момент показался девушке точно бесконечным: замедленным, схожим со всем тем, что Мария слышала и как видела окружение, – расходящееся лёгкой рябью. – с отсутствием каких-либо звуков, кроме тихого звона. Поэтому, даже когда женщина легко приманила девушку к себе, чтобы посильнее ударить в грудь, выталкивая Марию на улицу, она отреагировала не сразу, смело касаясь всей ладонью чужой шеи, под крик Александра, который со страху отступился, когда Рихтер смогла впечатать женщину в стену: картина, которую Наталью задела, слетела с гвоздя и держалась только на силе того, что тётя впёрлась в неё спиной. — А он уже знает, – сообщила Мария, поведя бровью. — Почему ты так злишься, тётя Нат? Поубавь пыл. — Не зови меня так. – огрызнулась она. — Ты мне больше не тётя? – вновь, мимолётно усмехнулась девушка. — Ты слишком много мнишь о себе, Рихтер. — Возможно, – Мария осторожно разжала ладонь, которой искренне старалась не давить на чужую шею. — Может, это говорит о нашем с тобой родстве? Однако не успела она и руки опустить, как Наталья опасно поддалась вперёд, словно желала укусить, и оскалилась, отчего Рихтер пришлось сново её прижать ту запястьем. Как борзая собачка. Мария, скривившись от ярого отвращения, поднявшемуся к горлу, устало выдохнула и отстранилась, когда Саша встал между ними. Картина таки упала на пол. Звон в ушах не прекращался, перерастая в ужасно неприятный громкий гомон: всплеск гнева быстро исчез, принеся собой невероятную слабость, позволившую моментально остыть, когда она почувствовала ладонь брата, касающейся её живота, давящую на кожу. Несмотря на то, что в горле застрял и крик, и едкие оскорбления, Мария постаралась подавить их в себе; беспокойство и волнения выдавало интенсивное дыхание и, попытавшись его выровнять, Рихтер подавилась воздухом - дыхание спёрло, и та стыдливо спрятала лицо в ладонях, сильно сжала челюсть. Мальчик и слова из себя выдавить не мог, сделал опасливые несколько шагов назад, удостоверившись, что материнский гнев резко не направился на него - девушка тоже это проверила, наблюдая за тем, как размеренно та пытается дышать, гордо при этом расправив плечи. — По-моему это говорит о том, что ты опасна для моего сына. — Не забудь посмотреться в зеркало, если тебя это так волнует. И запри двери. – обыденно ответила Мария и мотнула плечами, — Без извинений, пожалуй. Вернулась домой она одной секундой - будто моргнув, Мария неожиданно оказалась в коридоре, а потом села на диван, со всех сторон рассматривая свои дрожащие ладони, вспоминая пульсацию артерии под пальцами, кожей. Её всё ещё бросало в пот, и она потёрла лоб, поднялась на ноги и начала расхаживать из угла в угол, бежать на одном месте, стучать пальцами по дереву, высоко прыгать в разной очерёдности, постоянно сверяясь с часами. Минуты шли так медленно, что это только больше раздражало, и, вновь врезавшись боком в комод в коридоре, она схватила с него круглую, пустую и прозрачную синюю вазу, резко подняла руки, наблюдая за своей тенью, прежде чем продолжить хождение, крепко прижав стекло к боку. Но оно, странным образом, всё равно полетело с высоты вновь поднятых рук - мелкие осколки разлетелись по залу, разразившись гулким грохотом разбитого стекла. Сама Мария, не осилив и шага, обессилено упала на пол, вяло и с трудом перевернувшись на спину: рука, которую она случайно прижала своим весом, выстрелила болью, и она осторожно ею подвигала, пройдясь пальцами по коже торса. Навязчивое жужжание, будто от лампочки, убаюкивало, и со временем Рихтер прикрыла веки, сосредоточенно слушая вдохи и выдохи. Удар тела о стену прорывался в сознание, словно неожиданный скример, однако девушка так и не подняла век, не находя сил даже на элементарное шевеление пальцем. Но голоса, не уступающие ударам, приняли знакомые очертания в голове: мама с папой, легко намекнули на то, что нужно подать признаки жизни - Мария смогла только сглотнуть. Чьи-то руки аккуратно коснулись спины Рихтер, и подняла корпус её тела, как пушинку, затем пальцы коснулись шеи, кто-то оказался слишком близко, отчего она смогла услышать запах свежего одеколона, чувственного аромата с пряными нотками. Она, услышав тихое «может, кто-то в доме?..», с трудом двинулась и медленно, осторожно, чтоб свет не ослепил, открыла глаза. — Нет никого здесь.. – устало простонала она, морщась от пульсирующей боли в голове. Джеймс резко выпрямился, мотнув жене рукой, и Нарцисса не успела даже нажать на цифру на экране. — Как ты себя чувствуешь? Потеряла сознание? — Нет. – она уткнулась носом в чужую футболку. — И.. нет. Я просто легла на пол.. это я разбила вазу.. и легла. Голова болит. Ей помогли подняться, взяв за две руки, и Нарцисса отвела дочь на второй этаж, уложила в постель, накрыла пледом - потому что всё, что она смогла сделать, это разуться. — Ты принимала антидепрессант? – настороженно спросила Нарцисса, поправляя подушку. — Нет. Джеймс, вошедший в комнату присел рядом с женой на край кровати, нахмурился. — Что случилось? Скажешь в двух словах? — Мы повздорили, – рассеянно ответила она. — Это два слова. Не простила.. она не простила, выгнала, и толкалась, я.. ну, взяла её за шею, потом.. она опять меня выгнала, я вернулась домой. Ходила, ваза разбилась. Я.. намекнула ей об опеке. — Что сделала? – переспросила Нарцисса, отчего Мария усмехнулась. — Да не убила я её, это того не стоит. — Пойду заберу его. Дай ей таблетку. — Спать хочу. О чём вы хотели поговорить? — О походе. Позже об этом. – отмахнулся Джеймс.