the way life goes

как горячие душевные переживания ощущаются зимой? наён мучается каждое лето от невыносимой жары и мечтает поскорее бы надевать водолазки под свитера, чтобы было теплее. заматывать шарф, как будто это смешная шапочка-капюшон, и ходить в наушниках почаще не ради музыки, а потому что так на удивление теплее. прятать руки в карманах с иллюзией защиты, а не открытости. жаль только, что холод заставит покрываться кожу на костяшках трещинами. сейчас усталый август, а наён мучается каждую осень от промозглого ветра, который продувает её насквозь и чувствует, как горят лёгкие — она не может вдохнуть глубже, потому что холодно, не может выдохнуть дальше, потому что ветер сильнее. заматывается в пальто и не чувствует собственных ушей, невольно вспоминая каждую ложь. осень не выглядит спасением. вот бы поскорее лежать в горячем снегу, мягком и тёплом, почти как кровать по утрам или сухое нагретое полотенце после горячей ванны. поскорее бы освободиться — зимой это будет ощущаться ужасно. наён плачет, потому что ей до безумия холодно даже под одеялом в душной комнате и некуда спрятаться от ползущих минусов на термометрах жизненных позиций. сжимается и тянется в воспоминаниях к чонён, как последнему спасению, как к весне или даже к началу лета, потому что там хотя бы тепло, не так ужасно и лёгкие не горят. там хотя бы прошло достаточно времени и больше не больно. наверное, — наён заламывает пальцы, когда проводит третий день в постели, — момо её манила обманчивым теплом. момо же любила снег так, как будто он и правда хрустящая вафельная крошка в мороженом, как раскалённый до бела песок, и практически никогда не замерзала в своих иллюзиях. — и тебе даже не хочется её навестить? — джихё по телефону всегда звучит бесцветно, как у диктора новостей. наверное, профессиональная безучастность. наён устало шелестит простынями и глотает подступающие слёзы. естественно хочет. по-природному до тошноты ей было так страшно в тот самый день, когда она обо всём узнала. потом разозлилась, потому что оказалось, что момо уже давно в больнице и никто не хотел это рассказывать. наён очень сильно хочет сказать всё, что думает. хочет прижать к себе бедную момо из чувства любви. хочет прижать к себе и добить, потому что съела бы момо без остатка. в качестве самой горячей мести, прямо в раскалённом противне принесла бы кухонный нож с обмотанной полотенцем ручкой. медленно, по плотным сплетениям ребёр, выше до сёрдца, по наполненным кровью лёгким, разложила бы все причины почему-нет на карамельную корочку мести. на противне и в духовке столько места для того, чтобы запечь сожалением каждую часть. наён отталкивает одеяло от себя — ей хочется есть, она так голодна и точно бы вырвала бы косточку-сердце из груди рецепта. наверное, стоило действовать в прошлый раз. — она не сказала ничего, — джихё пожимает плечами. ей надоедает копаться в чужих проблемах так активно, как будто это её дело. по образу и подобию совершенно не хочется третьего самоубийства на их совершенно спокойной улице практически у побережья. у саны есть поводы полагать, что оно может случиться из-за того, что напряжённые струны натянутых взаимоотношений отлично сомкнутся на тонких шеях и голубые записки тайного зложелателя не будут так эффективны, как внутренние ссоры. у саны есть томные предположения, что зла прячется в каждой из них и никакого убийцы нет. — ничего страшного, они всё равно увидятся. попозже. — а вот ты не думаешь, что момо могла из-за неё всё вот это задумать? сана оборачивается вполне резко. нет, она не могла. ни за что, ни при каких условиях — неужели момо так крепко и невероятно влюбилась, чтобы позволить себе наглотаться таблеток? для когда-то строгой и решительной момо это совершенно немыслимый поступок. скорее она возьмёт пистолет и убьёт, чем сама будет сдаваться. сана нервничает и перебирает пальцы. естественно, момо сама лучше знает, что стало последней каплей в чаше терпения и с чего же все перемены начались. но сана даже представить не может — вертит в голове образ такой влюблённой и одуревшей момо, скулы как влитые попадают в изгибы ладоней, замыкаются слева направо и остаются фарфоровыми изваяниями. жаль, что преступники всегда оставляют отпечатки. всё равно она не могла бы. не из-за наён точно. и мина, наверное, не из-за глупостей приняла такое решение. — я поеду навестить её, когда будут вечерние часы приёма, — сана целует джихё в щёку. замечание было совсем не обидным, без цели задеть. — сходи, пожалуйста, в гости к наён. думаю, ей тоже нужна помощь. наён не нужна помощь. она скидывает с постели ногой со звоном алюминивую банку из-под даже не знает чего — наверное, какой-то алкогольный коктейль из круглосуточного магазине, до которого идти целых десять минут быстрым шагом. или пиво. она не помнит. ей не нужна помощь, может быть, только немного уборки, горячий душ, чтобы чонён вернулась, чтобы отношения с момо вернулись к самому началу. наён злобно кричит от слёз. ей откровенно нужна помощь, только все внезапно отвернулись. она сама достаточно отталкивала каждого, кто подходил близко. — знаешь, я так рада, что мы снова начали быть знакомы. и ты такая молодец, — сана нежно обнимает дахён. она так рада встретить её в приёмном покое с ужасно поглощающим всю жизненную энергию флуоресцентным светом. сана боится больничного света, безжизненных палат и усталости от многочасовых стен. ей до боли страшно оставаться здесь наедине даже с горячо любимой момо — они не на своём месте здесь и момо попеременно то горячая, то холодная, то вне всех температурных режимов. от упругих плеч дахён исходит что-то вроде чувства сплочённости и бесконечной силы. сама дахён не чувствует себя настолько уж сильной, как и не выглядит. прошлый вечер очень сильно вымотал её — момо не отпускала ни на секунду, дрожала и стонала, что не хочет, чтобы она, то есть, наён куда-нибудь уходила и снова бросала её. дахён бесконечно радуется знакомому лицу саны и возможности впервые закрыть глаза в тепле. её сильным плечам понадобились плечи поддержки. страх остаться в одиночестве наедине даже если не с источником проблемы, а с всего лишь жертвой уже испытание достойное пытки. сана не признаётся себе в этом, когда гладит спину дахён. — я, знаешь... совсем не молодец, — она начинает и тут же замолкает. прячет нос в чужом воротнике, обжигается о горячую кожу и прижимается ближе на этих ужасных слитых металлических стульях в холле. дахён на душе совершенно пусто и безвкусно, как будто это она выдула около двух литров воды из душа, вывернула душу наизнанку, а потом ещё раз, только под присмотром врачей, делающих все необходимые процедуры, чтобы не допустить ещё более сильного отравления и обезвоживания. у неё ломает руки на сгибах локтей, как будто это ей там натыкали несколько капельниц и успокоительных. у неё совершенно ничего не чувствуется на сердце, кроме бесконечного сожаления и застывшего крика момо, которая так искренне боялась умирать от пистолета. но совершенно не побоялась попробовать умереть собственноручно. смерть мины далась тяжело спустя какое-то время — запоздалым осознанием и скучанием, что больше не будет никаких смешков, разговоров по ночам, совместных ужинов. не будет ничего, к чему дахён привыкла. одиночество осталось зрителем даже когда дахён вспомнила, что чеён, такая же разбитая и потерянная чеён, не врала и не избегала её. они всё ещё есть у друг друга. решение момо отдаётся схожим тупым страхом, что пережитое чуть было не повторилось. наверное, как бы они ни были друг для друга далеки, сана была права, когда сказала, что всё равно каждая из них есть у друг друга. дахён не хотела бы потерять ещё и момо — мина привязана к замотанными датчиками и лейкопластырями запястьям момо сплетённой из связей красной нитью. они все так привязаны, потому что девять однажды остались навсегда. — ты молодец, потому что не побоялась и сделала всё необходимое. сидела до последнего, даже сейчас ты всё ещё рядом с момо. может быть, сана совершенно права. дахён не задумывается о моральных принципах и о том, что складывает на весы собственных жизненных решений. ей нужно поспать и, желательно, вытянувшись на постели дома в полный рост, а не сложившись на твёрдой больничной кровати и стульях, с головой, положенной на острые колени момо. момо спит беспокойно, мучительно, а ещё в больничных коридорах всегда громко. ей нужно помыться, чтобы смыть с себя все больничные препараты и запахи, стереть пролитые слёзы. наверное, было бы неплохо переодеться, хотя намоченная вчера одежда высохла и выглядит очень неплохо. дахён не может найти силы оторваться и открыть глаза. — может, я пока что посижу с момо, а ты побудешь дома и приведёшь себя в порядок? тут же она под присмотром врачей, чтобы её контролировать. — я бы с радостью, — дахён мурчит в ответ. она чувствует себя нужной, а не необходимой, впервые за последние сутки. — но только момо бесконечно просит наён, она ей очень сдалась. дахён устало замолкает, зевает. сана гладит её по спине и терпеливо ждёт несколько секунд, наполненных язвительной ненавистью, подпитываемой новым поводом. — и все мы знаем, зачем ей нужна обязательно наён. жаль только, что сама момо наён особо не сдалась. я смогла вырваться, но пришлось наврать, что я человек и мне нужно отдохнуть, но обязательно же вернусь через двадцать минут. сана растрогана до предела и грустно смеётся с шутки. естественно, она тоже уже знает почему самой главной персоной, которую просит момо сразу же после мамы сейчас, это наён. ещё раз пробует на вкус всё рассказанное и раскладывает в порядке осознания. заново открывает для себя бесконечную влюблённость момо, каждое воспоминание с новым цветом, её добродушное сердце собаки и огромное человеческое сердце дахён, которое она прячет вполне себе по-человечески уязвимо и где-то за лёгкими. сана не злится ни на кого и не ищет виноватых. — надеюсь, моё появление отвлечёт момо и даст тебе пару часов. хотя бы забежать домой. момо в палате одиноко, но впервые без лишних мыслей в голове. в самом бесцветном значении — одно широкое окно, одна металлическая кровать, один стул, одна капельница слева. и ни единой тяготящего или навязчивого сжатия в груди. может быть, только фоновый страх, но это потому что дахён ушла и без неё глянцевая краска кажется дышит неприветливой больничностью. момо надоедает вертеть в разболевшейся от удара голове под разными ракурсами обкусанные воспоминания — она на полу, ударяется головой о пластиковый корпус телефона, она в океане, тонет, задыхается, ударяется звонко обо что-то и приходится возвращаться в сознание с головокружением. просит наён и кто-то приходит, соглашается, прощает и обнимает совершенно по-другому. она и без этого знает, что всё время с ней рядом была дахён. цзыюй от паники вчера стеснительно призналась, что совершенно боится и не может прикоснуться к момо, потому что вспоминает прошлый раз и как тяжко пахла кровь. чеён убежала, потому что безжизненное лицо превратилось в лицо мины. мина поворачивается к момо и улыбается. сегодня она приготовилась и надела свой самый лучший наряд — нежной голубой с зелёным оттенком так подходит к широким атласным лентам в волосах. жаль, что красный подтёк на виске сочетается только с букетом, который она предусмотрительно захватила, чтобы навестить драгоценную подругу. они ведь чуть было не встретились по-настоящему и ей нужно об этом предупредить момо обязательно. — я так рада снова тебя увидеть! момо отвлекается. она тоже рада, даже слишком рада — дёргается от наваждения, сил не хватает подняться и сдвинуть себя с места. от усталости кружится голова и она, видимо, пропустила момент как мина оказалась возле окна. мыщцы напитались водой как песок. ей нужно очень срочно подняться, но она лежит неподвижно. — и я очень рада, но ты же вроде... — момо давится собственным языком. она тоже недавно вроде бы как пыталась оказаться там, откуда не возвращаются. в этот раз осознанно. — прошу тебя, — мина отмахивается ставит цветы в вазу, которой на самом деле тут в совершенно одинокой каторжной палате нет. под её руками появляется всё, что угодно. даже море начинается волноваться сильнее, хотя с больничной стороны совершенно не видно конца острова и россыпи их домов. момо просит саму себя встать, ей нужно отчаянно подняться и осознать, что тряпочное тело настоящее, из крови, плоти и мыслей — её душа исступлённо мечется, замкнутая в клетке, обжигается о прутья ребёр и тянется к свету. — тебе нужны силы восстановиться. лепестки послушно расправляются под пальцами. распускаются цветы, краснеют оранжевым закатом, под розовым белеет жёлтый и замыкается разбрызганной синевой зелёного. мина очень спешила сразу после того, как узнала, старалась прийти до момента выписки и боялась перепутать всё. в загробном мире совершенно нет календарей и часов, а если и есть, то стрелки замкнуты в причудливых узорах без смысла. как напоминание о бесконечности. мина предпочитает это считать безмятежностью. она к ней так давно стремилась. — вспомни, кем ты была. и помни это всегда, ладно? момо усиленно думает и не может вспомнить. она давно потеряла себя, оболочка тела коснулась дна и ей нужно столько сказать мине, совершенно не важно, кем она там была раньше, прошлое не имеет никакого значение перед настоящим. мина перед ней имеет самое первостепенное значение. она самая настоящая в данный момент. — вспомни. вернись обратно. вспомни. воспомни. вспомни. момо не помнит, кем она была — строгой, стойкой и точно знающей, что если что-то произошло, то у каждого свои причины. расслабенной, уверенной и готовой защищать до последнего каждого любимого человека в своей жизни. каждого любимого — момо тягуче перекатывает языком слова во рту. вязко, горячо, очень больнично и с привкусом марганцовки. кто был её любимыми людьми, чтобы стараться жить и идти дальше, потому что если не она, то никто не подставит упругое плечо? разве это когда-то была настоящая живая хираи момо? настоящая чувствует себя очень тревожной, боящейся, что когда-нибудь тайна станет явной и её придут наказывать за это. точнее, тайна уже раскрыта, все давно знают, что она спит с наён, поэтому месть чонён это дело времени. наён теперь после этого откидывает её самыми грубыми толчками ударов сердечной ненависти. винит во всём. момо бесконечно верит, что каждый по-своему прав. чонён права, потому что момо заслуживает ненависти. наён права, потому что момо не заслуживает любви. она даже не пришла не то чтобы спасти её от того, к чему сама подтолкнула. она даже не нашла повод появиться сейчас. мина давно исчезла, скрытая за вазой пепла, скрытая за расследованиями почему всё так вышло и тут же оставленными из-за, наверное, всеобщего помешательства и отсутствия великой тайны. момо с неохотой признаёт, что жизнь продолжилась и даже если столько произошло, никто не забывал о мине. а дахён — на самом деле, момо прекрасно знает, что кроме неё никто не помог и не остался с ней в бесконечном холоде бескрайней ванны, держал за руку и говорил, что любит. это она сейчас сидит возле постели и не предпринимает ни единой попытки напасть, ударить исподтишка, обмотать полотенцем пистолет и выстрелить в лицо через подушку, чтобы просто повторить прошлое. просто душевно мучается — момо отводит взгляд и теряет невесомую фигуру мины из вида. сана тянет время перед тем, как войти в палату и встретиться лицом к лицу с момо. она держит перед глазами разбитый портрет мины, запачканные пеплом веки и щёки момо. как можно так оступиться и пропустить все знаки и предзнаменования? как можно быть такой сильной, не попав в шторм бесконечных мыслей а-что-если-бы-мы-её-успели-спасти. сана старается помнить, что хороший друг в тяжёлую минуту поддержит — отличный притворится, что ничего не заметил. утыканные иглами и лейкопластырями с антибактериальными салфетками, чтобы остановить кровь, локти. впалые щёки без настоящего стеклянного перелива. отросшая чёлка, отбрасывающая кровожадные тени на синяки под глазами. сана это не замечает с самым непосильным трудом. момо отчаянно пытается сдвинуться и подняться, чтобы ухватить ускользающий призрак мины.