the way life goes

"мне плохо, пойду лягу, возможно, умру" — момо тяжело дышит, обнимает себя и звонко падает на пол. жадно трётся щекой об пыльный, но притягательно холодный паркет. ей хочется пить, тошнить, кричать, улыбаться. ей больше не хочется жить после двух пачек интенсивного и вкусно-красного ибупрофена, который она вполне сознательно за полчаса последовательно выпила. момо исступлённо улыбается, когда её сердце бешено бьётся и ударяется об пол, который уползает из-под вспотевших ладоней. она бешено паникует и думает, что, наверное, не зря боялась умирать. мечтать о чём-то всегда приятней, чем получать. момо теряет себя, смиренно ждёт и старается себя отвлечь воспоминаниями с чего всё началось. вообще-то, она очень честно держалась ещё около недели после того дурацкого случая, обрёкшего её любовь на одну из жестоких ссор. на самом деле, они ведь с наён даже не ссорились, просто кричали друг на друга, наён нападала первой и скалила зубы, хваталась за всё подряд — за пустые углы в бесконечном минимализме гостиной в доме момо. рычала и махала руками. кидала газеты, пульт, перешла к кружкам. — и я тебе повторю, — наён хватала момо за шею, щипала кожу и пробовала, как это, растягивала момент и готова разделить мякоть персика по шву. злилась и кричала, в надежде, что все слёзы превратятся в пот и станет лучше. — повторю, чтобы ты свалила к чёрту, ты знаешь почему. это из-за тебя всё так происходит, это ты во всём виновата. и момо давилась. глотала слёзы, тянулась к лицу напротив и старалась даже не плакать, задушенная вполне ожидаемым ударом. просто он оказался не таким подлым, более сильным и импульсивным. момо давилась слюной и хотела разжать чужие ладони. — ты достала меня, — момо задыхалась и била остатком сил, раскрытой ладонью лишь бы попасть. — почему ты так ко мне относишься? красное пятно от вполне ощутимой пощёчины — наён роняет собственное сердце на пол, вместе с такой живой и тёплой момо, которая больно бьёт и, оказывается, не терпит к себе отношения для вымещения злости. никто никогда не бил наён по-настоящему, кроме недавней драки, и это только она кидалась на всех. громко гавкала и рычала. — как? как я к тебе отношусь, а? — наён ревела и срывала голос, хрипела и была слишком устрашающей. наверное, даже сошедшей с ума. момо вспоминает ещё раз с чего всё началось и сталкивается с пустотой, которую навязчиво разрывают жадные руки наён. кажется, она даже без ножа достаточно легко выдрала косточку-сердце и откинула куда-то подальше. надкусила, но не стала доедать. — не знаю! не знаю! не знаю! — вспоминает собственные слёзы и давящий страх от необходимости думать. — раз не знаешь — не придумывай, — наён не успела правильно сыграть свою роль, но тут же понежнела. ей нужно сбить момо с ног, накинуть на шею петлю поводка и позже, когда захочется, по зову сердца и натяжения заставить вернуться обратно. ей так не хотелось терять единственное место, где бы её любили просто так и ни за что, на грани жертвоприношения и самоунижения. — да просто прекрати издеваться надо мной, — момо двигалась отчаянной злостью, толкала наён подальше от себя и боялась ударить в ответ по-настоящему. — это не я все порчу, а ты. — я? да это из-за тебя развалился мой брак! и это из-за дурацкой наён разбился фарфоровый котёнок, которого она снесла рукой случайно, пока падала об стену после ответного толчка зарёванной и очень уставшей от выяснений отношений момо. немного позже, пару часов спустя, она попыталась даже разобрать ту огромную свалку в комнате и заняться чем-то вроде ремонта. пока был запал отвлечься и неудачные попытки склеить осколки — на полке один котёнок, пустота, отвёрнутый мордочкой к стене. кажется, вместе с котёнком разбилась и сама момо громким хлопком по коже черепа. потом этот прилив вдохновения внезапно исчез, когда пришло время ходить пешком около девяносто девяти раз до свалки, потому что на обычную такое выкидывать нельзя. у момо особо больше нет сил носить такие тяжёлые вещи — стулья-атланты оказались самыми нетребовательными. а сервант с запертым сервизом расписных чувств и десертных тарелочек с желанием получать сладкие плоды удовольствия не получилось сдвинуть с места. момо наелась пыли и нежелания платить много денег ещё и за штрафы. с деньгами вообще так в последнее время выходит... момо жадно вдыхает и судорогами сводит горло, она дёргается и ждёт когда станет ещё больнее. живот и кишки уже выворачивает невыносимо, а ведь неизвестно, когда там уже наступит эта отождествлённая и умиротворяющая смерть. она так устала, так устала драться. с деньгами трудновато, да. момо больше не высылают родители ничего из японии, не переводят на дебетовую карту с комиссией, по звонку говорят, что у самих сейчас тяжеловато с бизнесом и надо подождать. времена меняются — может быть, и хорошо, потому что организованная и вполне легальная преступность вдруг резко вспоминает, кем она была. сейчас у момо нет ни сил, ни желания выходить на работу. да и из дома часто выходить тоже — она давно не была на танцах, пропускала совместные занятия с саной, походы в магазин и держалась до последнего, потому что и экономила, и боялась, и страдала. тревожно выжидала звонков от любимой наён, ждала приглашения, извинений, проверяла сообщения на наличие смс или хотя бы знаков о прочтении собственных сообщений. сидела на табуретке рядом со столиком, мотала ногами и накручивала бежевый телефонный провод на палец, слушала гудки, как музыку, думая, что, наверное, на домашний же кто-нибудь ответит. кто-то же обязательно дома, да? у наён дома пусто и всё разбросано, всё точно так, как она оставила, когда отправила в летнюю ссылку своих детей, чтобы привести себя в порядок. всё точно также, как она в приступе истерики кидала подушки с дивана в стены и попала в стеллажи. сбила одну из свадебных фотографий в рамке и даже не подняла. её шейные позвонки просто трещат от ответственности, лжи, сомнений, тяжёлой истории любви и развода. какая-то из общих городских подружек наотправляла кучу смс, потратив приличное количество вон за это, лишь бы уведомить главную сплетницу о чужих свиданиях. наён жадно вчитывается и ловко перебирает кнопки телефона, чтобы вызнать хотя бы на каплю больше. её подстёгивает ужасная ревность и даже чувство покинутости — неужели главная семьянинка ю чонён спустя пару недель после расставания готова ходить на свидания? наён сжимает телефон в руке и жалобно скулит от боли, ревности, усталости и жалости к самой себе. во-первых, никакого расставания у них не было. по крайней мере, чёткого и с определёнными словами. во-вторых, отражение собственного поведения ударяет больно и в самые беззащитные места. наён вообще теперь как оголённый нерв, который вытаскивают наживую, наматывают на хирургическую безжизненную сталь и рассматривают под микроскопом бракоразводного процесса. в конце концов, сплетни могут быть ложью. в конце концов, наён даже не знает, насколько красива эта таинственная соперница, чтобы расстраиваться. вспоминает разговоры по телефону с приятельницами из сеула с раздражением от глубочайшего расхождения в интересах. это могла быть сестра чонён, кто угодно, старая знакомая, кто-то с работы или потенциальный клиент. кто угодно — она так себя просто успокаивает и выкручивается ритмично с волнами отвращения к момо. если бы её не было, то всё было бы проще, а сейчас приходится держать под контролем почти все когда-либо сказанные мелочи, избегать потери самообладания и следить за чужими словами вдвойне. джихё в последние дни на неё смотрит, прицельно рассматривает и обжигает взглядом, от которого хочется спрятаться. да и вообще, спрятаться хочется от всех. момо хищно преследует тенью побитой собаки — наён, на самом деле, давно её не видела с того раза и желания даже не возникло. ей вроде как стыдно и просто не хочется одновременно. с момо от этого ничего, на её взгляд, не сделается. с момо, на скромный взгляд саны, могло сделаться что угодно. — она сказала, что у неё в отношениях сложности и я уверена, что моморин влюбилась! — сана пританцовывает и радостно трёт тарелку. тревога не смывалась также легко, но вполне себе терялась во вкусной и пахнущей пене. — и знаешь в кого? джихё знает. она прелестно знает, об какой там айсберг разбился момотаник. но молчит до последнего, разглядывает кухонный гарнитур, приподнимает брови на мыслях про ремонт, опускает взгляд на ножки стульев и возвращается к сане. ей бы хотелось носить это страшное знание не отвратной тайной, а также весело, с принятием и доверием. и чтобы все тайны как-нибудь сами рассосались и перестали разделять их. — не могу догадаться. момо, кажется, завидная девушка, она всем нравится, — джихё прижимает к губам тыльную сторону ладони и смотрит в окно. кто знает, может быть, это пока ещё секрет. сана вообще не выглядит ни на каплю расстроенной или ошарашенной, чтобы прочитать настроение. — в сакуру! — сана радостно подпрыгивает, быстро ополаскивает руки, вытирает их сначала обычным, а потом бумажным полотенцем, чтобы точно насухо и подбегает к джихё. — она работает у нас менеджером, может, ты видела ту милашку за стойкой. — видела... естественно, она помнит вполне не загадочную мияваки сакуру, которая сидит за стойкой регистрации, смотрит на всех своим умиротворяющим сонным взглядом. улыбается кратко и, если смотреть на неё сверху вниз, то похожа на собаку с большими карими глазами, которые почти полностью заполнены зрачками надежды. джихё напрягает губы и пробует собственную руку на вкус, когда обдумывает всё ещё раз. у них с момо из-за собачей преданности и жалобности, видимо, много общего. и в сакуру, наверное, невозможно не влюбиться, потому что она милая, тоже японка. всегда найдёт общий язык со всеми, но будет лениться разговаривать всё равно. по делу или без. всё равно джихё с ней почти не разговаривает, потому что не находит общих дел, не занимается танцами и не приходит забирать сану со своих утренних занятий. не видит сакуру часто, потому что сана сама с ней довольно долго и довольно нейтрально дружит. сакура всегда спокойна настолько, что, наверное, подружилась бы с цзыюй. для саны сакура дорога, но не настолько, ведь с ней больше всех дружила мина, а в их замечательной компании всегда было заметно отсутствие четвёртого места, а опустевшее навсегда закрыто. с ней стоит снова начать почаще общаться, но никогда не заменять и замещать — что-то вроде самопосебешничества, потому что сакура имеет свои дела, проблемы и жизнь, а сана и момо по другую сторону рабочей стойки в главном холле. момо вообще по другую сторону жизненной позиции — в перерывах между колючими вдохами страданий, она всхлипывает и плачет от боли и жалости к себе. думает о мине и старается ещё раз вспомнить, с чего началось предсмертное страдание на полу. — момо, конечно, постеснялась, но потом подтвердила мои догадки! они так нежно переглядываются, а момо скромничает, — сана по-хозяйски усаживается на колени джихё и продолжает энергично рассказывать. о других проблемах они до сих пор не поговорили. — надо бы её подтолкнуть, чтобы она так не мучалась от своих трудностей в отношениях. по ней видно, что как-то ей неловко. и в самом деле — джихё обнимает сану за талию и не отпускает руки от губ, — она так искренне рада за свою драгоценную подругу, что у неё вроде как всё налаживается в жизни. вроде как даже начинаются новые отношения и никаких крестов. пусть даже момо такая скромная и стала стесняться, но ведь влюблённость такое интересное чувство. она на взгляд саны чем-то похожа на грушу, потому что сладкая и имеет форму. но только вот попробуй дать определение форме груши и каждый раз это представляет всё новые и новые сюпризы. джихё не может разрушить это предвкушение. или может. у неё в горле невыносимый ком из сомнений и страданий, нерешённых проблем личного и профессионального характера, там ещё намотано липкой бечёвкой уважение к себе, к бедной момо и к тайне, которая касается сразу нескольких людей. общения чонён и её честь, которую ни за что не хочется порушить, потому что какой же тогда джихё лучший друг. какой же джихё тогда хороший партнёр, если не может сказать сане самую обычную вещь. очень большое зло подталкивает выбрать обычное зло — с меньшими последствиями и моральными дилеммами. — а ты как думала, кто бы это мог быть, а? — сана обхватывает ладонями щёки джихё и заставляет смотреть на себя. замечает насколько долго сходятся зрачки напротив. ей совершенно не нравится эта задумчивость, отсутствие новостей и молчание. джихё по своей натуре громкая и болтливая, не держит ни одного секрета и её расколоть — как случайно помять спелую грушу по пути от рынка до дома. теперь она нечитаемая и непроницаемая, с тёплыми щеками и помутневшими глазами. а момо, на самом деле, плохо скрывается и шифруется, жутко страдает от дискомфорта, что-то у неё с таинственной любовницей, которую, естественно, почему-то пока нельзя называть вслух из-за тайны. эта тайна является ещё и причиной почему не стоит назначать свидание. у джихё тоже свои тайны, и ни одна из них по запаху интуиции не касается скучной рабочей темы. это напрягает и пахнет кризисом, который сана бы предпочла пресечь до того, как он наступит. она вообще ненавидит проблемы — потому что до жути боится. стойко ждёт и готова встретиться с каждой лицом к лицу, но потом оказывается, что каждый удар ранит ещё сильней и неожиданней прежнего. возможно, это всё плохой опыт. возможно, что-то другое, о чём сана совершенно не хочет думать, чтобы не подвергать собственную чувствительность опасностям. — слушай, что-то не так и об этом придётся поговорить, — сана не отпускает лица джихё из рук. надавливает на щёки немного ощутимей и больше не веселится. — желательно, честно и без тайн, мне уже хватило загадок моморин. — просто, — джихё замирает и чувствует себя также паникующе и загнанно, когда пряталась за собственным столом. только сейчас никто не кричит, ничего не ломается и она внешне спокойна, потому что дома и в безопасности. — просто что? — это не сакура. — что не сакура? — это не сакура нравится момо, — наверное, побеждает доверие. джихё сдаётся быстро и старается не раздумывать над правильностью и приватностью. она бы доверила сане все ножи мира, вложила бы самостоятельно рукоятку в чужие руки, повернулась бы спиной с знанием, что сана бы не справилась с ножом не то чтобы самостоятельно. ей просто не зачем уничтожать джихё и не от кого защищать. — а кто тогда? я имела в виду, что нам сейчас надо бы поговорить о твоих беспокойствах, но если не хочешь, давай потом. не выдумывай повод отвлечься, у меня есть время тебя подождать. — это всё связано. я нервничаю, потому что момо нравится наён. а наён совсем недавно приходила и просила помощи, помнишь? потому что разводится с чонён и, на самом деле, это страшный секрет, о котором никто не должен знать, потому что разводятся они... из-за этого, в общем. понимаешь? сана понимает. обескуражено понимает и всё впервые за последнюю неделю складывается в узор, через который просвечивает высокое голубое небо и солнце. скоро осень, поэтому небо более насыщенное, готовящееся упасть пониже на кружевные простыни из облаков. — а наши проблемы с тобой? — она даже не скрывает потерянный голос и мутные краски. конечно, на её взгляд, момо до жути грязно вляпалась, как какая-то вертихвостка, в любовные истории по соседству через дорогу с замужней женщиной, да ещё и с детьми и уже закономерно разрушенным браком. но на её взгляд, ей вообще безразлично, кто эта уже совсем не тайная любовница — момо страдает и это превыше всего. следствие главнее причины. может быть, с примесью обиды, что сана не заслужила узнать её имя первой. — я просто боялась, — джихё напрягает ладони и боится отпустить сану с колен, хотя знает, что она не уйдёт. — боялась, что ты будешь злиться, когда узнаешь. сана обнимает джихё и старается сжать её голову как можно сильнее. в качестве мести и как знак безграничной любви. после неловких объяснений ей стало снова легко и не нужно было радостно крутиться и жизнерадостно прыгать по дому, чтобы отвлекаться. в конце концов, в случившемся нет ничего, что могло бы её по-настоящему расстроить. теперь уже нет. всё возвращается — джихё легко прочитать и она сама рассказывает наперёд, уткнувшаяся носом куда-то в грудь. сана вооружена, зная, что любовные трагедии момо гораздо глубже и тяжелее, чем просто неумение позвать общую знакомую на свидание. и невероятно встревожена, рассматривая надвигающуюся бурю с громкими тучами за окном. момо вздрагивает вместе с раскатами грома и чувствует вибрацию по полу. она даже по-настоящему соблюла все правила — написала предсмертную записку, в которой вспомнила всё, что тревожило её в последний месяц. одиночество, покинутость, смерть лучшей подруги и бесконечная и абсолютно с билетом в один конец влюблённость в наён. записка так и осталась на столике с осколками фигурки, написана не с первого раза, дрожащей рукой и даже с ошибками. всё-таки момо стала забывать не только родной японский, но и вовсе замолчала на корейском из-за отсутствия общения хоть с кем-нибудь, кто мог бы помочь. момо не может помочь сама себе, чтобы позволить такую роскошь. момо не может просить ничего, только о прекращении боли в животе — она закрывает глаза и задерживает дыхание, чтобы рези прекратились и томно ждёт конца. он никак не наступает и приходится перечитывать собственную исповедь горячего сердца в анекдотах ещё раз в голове. — о, господи, мне так плохо... — о, господи, ненавижу дожди перед осенью, — чеён помогает закрыть оконные ставни и ловит разлетевшиеся салфетки по кухне. как хорошо, что они уже закончили ужинать и даже убираться. — а мне нравится, — дахён расстроена, что вся красивая сервировка стола разрушена, но старается восстановить всё так, как было. цзыюй поправляет второй раз, протирает влажной губкой поверхность стола и расправляет лепестки цветов. их принесла с собой чеён в качестве подарка. — мне нравится это, когда я сижу дома, — цзыюй улыбается самой себе и когда нежно пересекается взглядами со всеми в комнате. она сказала, что дахён для неё как дождь, потому что хочется дышать — наверное, именно с началом настоящего дождя, предвещающего скорое наступление осени, осознала весь скрытый смысл неловкого и первопришедшего в голову сравнения. по окнам стучит — небольшие пыльные подтёки тут же смываются, и это очень похоже на очищение. цзыюй становится легче от мыслей, что такие подтёки в собственной голове дахён стёрла без труда, одним своим появлением. утолила жажду и принесла долгожданное успокоение после застоявшейся палящей засухи отсутствия надежды. в конце концов, дождь это и конец, и начало бесконечных круговоротов всего на свете. момо сжимается на полу собственного дома и не отдаёт отчёт о происходящем. для неё что-то давно уже кончилось, а новое начинаться не хочется — смерть даётся очень нелегко и не даётся в руки, не хватается и выскальзывает, как дурацкая детская игрушка, напоминающая бесформеного слизня. она так устала. момо так бесконечно устала ждать. устала жалеть себя и уговаривать себя потерпеть, что совсем скоро это нагнетающее ощущение рвоты обязательно пройдёт, она просто заснёт и дальше... дальше будет что-то, о чём ни одним мыслитель, философ, учёный, исследователь, экспериментатор даже не догадается. момо опрокидывает из последних сил телефон, дёргает за провод и бредит. лишь бы только не сломался. ей нужна помощь. ей нужно увидеть мину. ей нужно поскорее вывернуться наизнанку и избавиться от всех выпитых таблеток и бутылочки виски. естественно, без колы, чтобы наверняка. ей нужно поскорее умереть. или нужно поскорее найти того, кто ей обязательно поможет. момо теряет сознание, когда крутит цифры на циферблате. больно. страшно. поздно. просыпается в бреду и не решается, кому звонить? прикладывает трубку к уху и не слышит тишины из-за звона в ушах. ни одного существующего номера в голове — два-один-подождите-девять-может быть-мне хочется плакать‐два-один-нет-сначала-один-мне плохо-восемь-пять-нет-нет-нет-нужно позвонить сане-стыдно-пять-шесть-один-сначала-три-поздно-я уже выбрала умереть-девять-наглоталась таблеток-пять-я умираю-ноль-ноль-семь-мне так страшно-два-два-мне не хочется умереть. — вам звонят, — чеён неловко кивает в сторону телефона на тумбочке в гостиной. — я отвечу? — конечно. — да? — чеён неловко по-деловому прикладывается к трубке и замирает. на том конце кто-то очень сильно задыхается и не может говорить, как будто наелся ваты и напился клея. — а... момо? ты одна? наверное. сейчас скажу. не молчи, пожалуйста, мы сейчас придём. — да... я обязате- — момо захлёбывается в слюне и чувствует, что эти долгие двадцать минут уже подходят к ощутимому концу. она даже не уверена, что говорит вслух, а не в собственной затёкшей голове кладёт трубку сверху. ватно. поздно. наконец-то. — она вот здесь — боже это же две пачки ибупрофена — там бутылка на столе — я принесу воду — держите её обе, у меня не хватает сил поднять момо снится, что она плывёт в очень беспокойном море и путается в водорослях, рыболовных сетях и её толкают рыбы — у неё вообще пусто! я домой, принесу, что найду — звони в неотложку, что угодно, спасатели, врачи в море холодно и неуютно, совершенно не похоже на успокоение и возвращение домой, к началу, к матери — не говорите этой суке ничего про неё, мы сами момо плохо видит в плотном синем и не слышит о ком шепчутся рыбы. она так сильно запуталась во всём, ей просто хочется увидеть мину, она бы её спасла — я сама — ищи, ищи, ищи, ищи — держи дверь, я постараюсь мины нигде нет. момо тоже не знает, куда она подевалась, куда исчезло всё вокруг — пусто — у меня вообще пусто — звони, звони, звони синий звучит как смерть. синий на ощупь как плотная вода. синий не похож на небо — сколько она тут так умирать оказывается так страшно от невозможности вернуться — они не сказали когда приедут — быстрее дахён бесцеремонно хватается за момо и перекидывает её обмякшее тело наполовину в ванну. она уже устала её тащить до ванной. случайно упускает голову из рук и под чугунный звон поправляет выскальзывающее тело. это слишком ужасно — бледная, до жути вспотевшая и недышащая момо, которая похожа на куклу, которой больше никто не хочет играть. дахён вдыхает поглубже и хватает спутавшиеся волосы, считает про себя до трёх и боится. не может решиться. в голове спутались все увиденные и раскиданные по столу таблетки, инструкции и коробки. растворились капсулами в почти до конца выпитой бутылке виски и остались толстым слоем порошка в виде приёмов оказания помощи. ей страшно. спасать почему-то страшнее, чем делать наоборот. момо висит на бортике ванны и не двигается, выглядит как самая неудавшаяся шутка, которую только можно придумать. дахён старается не смотреть на безвольно приоткрытый рот, оттягивает нижнюю губу и надавливает на зубы, когда передумывает. очень плохая идея, момо без сознания и может захлебнуться. она разворачивает момо, укладывает на бок на полу и обводит щёку. всё ещё тёплая. в голове пустота и гулкий шум воды. дахён страшно, она беспомощна — в лице напротив японские черты разбитого фарфорового котёнка с трещинами сосудов на коже, сирены скорой помощи, просьбы о помощи. она поняла, что имела в виду цзыюй, которая всё ещё куда-то пытается дозвониться — циферблат крутится, но цифры не щёлкают. дахён всё равно не слышно, что там — мина с разбитым виском, разрумяненная и с подтёками вкусно-джемового красного, застывшая мрамором на полу поставленной точкой. момо целая, но бледная, мокрая, всё ещё поддатливая, и правда, как мягкая игрушка, а ещё похожа на влажный мелок, который больше не пишет. раз-два-три. дахён дёргает кран. её моральные страдания — раз-два-три. момо нужно привести в сознание. она хлопает по щекам, капли стекают на кафель слишком остро — в эту бедную и разбитую момо, с которой больше никто не хочет играть, она стреляла и ненавидела её больше всех на свете. не за что-то — скорее, потому что просто подвернулась под руку, удобная. дахён так сильно ненавидит наён. — чеён очень долго, я побегу к ней, там мы вызовем врача, тут не могу,— цзыюй не заглядывает, только опирается затылком о стену и делает вид, что никто не при смерти. что она сама не готова упасть в обморок. ей тяжело дышать от стресса, боязни, что вместе с дождём заканчивается что-то ещё — она не забыла, как момо рыдала на её коленях, как смеялась в нос и говорила о собаках, как приходила по ночам, чтобы спасти от одиночества и эфемерного убийцы, отсылающего записки. цзыюй не может заставить себя пошевелиться, все силы ушли собранно ответить на вопросы диспетчера про адрес, как добраться, что предположительно случилось. они ведь совсем недавно подружились близко. в разрытых тумбах и шкафчиках на кухне пусто — чеён паникует. раньше во время работы в наркологической клинике случаи смерти случались не один раз. прямо в больничных постелях, а ещё в холле и комнате отдыха. даже в гостиной и кухне её дома случалась смерть, но она была другой. в одном случае совершенно оправданной, но с долей случайности, это была самозащита. в другом — чеён не знает почему выстрел кажется менее пугающим. призрачные руки надавливают жуткой виной и напоминанием, что ни за что она не поможет и потеряет всех. ей всё равно плохо. она наедается собственными слезами, кричит в ладонь и паникует без отчёта. ей следует поспешить, но по рукам и ногам ползёт воспоминание о мине, о соми, о змее уроборосе, который зачем-то съел свой собственный хвост. чеён давится слезами и пропускает мимо глаз свернутую в трубу голубую бумажку в самом дальнем кухонном шкафчике с любимым, уже давно пыльным, потому что никто не разбирал вещи, сервизом жены. это потом всё. бежит в ванную, перерывает все полки, сбрасывает пластиковые флаконы и злобно кидает бритвы в стену. всё вокруг об убийстве, о том, как легко лишиться самого себя. в ящике из прозрачного пластика ничего — чеён без разбора набивает карманы. нераспакованные бинты, бумажные пачки активированного угля, всего четыре по двенадцать, но это же уже что-то. открытая банка с тем порошком от отравления. не влазит в карманы. чеён жалобно скулит от беспомощности и страха. — наён, наён, наён, наён, где она? ты тут? спаси меня, прошу, — момо не видит ничего, ей так мокро от пощечин и холодной воды. ей так холодно и больно в животе, как будто она съела пирожное в виде бомбы, а оно оказалось совершенно не пирожным и случайно вывернуло всё по непривычным местам. у неё болит голова, как будто она ударилась при падении, когда возвращалась обратно в реальный мир. — да, да, да, давай, я тут, — дахён уже не думает ни о чём. врёт, работает на адреналине, перекидывает очнувшуюся и обессиленную момо через борт ванной, укладывая, как младенца. переключает на душ, прикладывает к губам напротив и просит пить, обязательно пить и молчать. — ты ведь простишь меня, да? — момо пропускает воду мимо губ, не чувствует ничего, кроме звона в ушах. ей ничего не видно из-за чёлки и пелены смертельной слабости. — обязательно, обязательно за всё тебя прощу. всё, что угодно. дахён сдаётся и плывёт по волнам паники. висит на бортике и мёрзнет от чугунной выдержки. держит момо за безжизненную руку, чтобы просто не упустить её из виду, хотя из ванной никуда она не денется — даже не будет такой же, как тогда, орущей и теряющей сознание от выстрела в руку. наверное, ей стоит извиниться. позже. всё позже. если ошибиться, то извиняться будет не нужно. — ты меня любишь? наён? наён? любишь? да? — очень, — дахён запоздало отвечает и ненавидит наён, вкладывая дрожащими от испуга руками последний кусочек паззла. — люблю тебя, ты моя самая драгоценная. обнимает мокрую момо и поправляет волосы, что-то воркует и предупреждает — по нижней губе, на зубы, по влажному языку и чтобы глубже. вспоминает как перебирала под рулём провода, подкручивала их и вертела, лишь бы услышать звук зажигания и загоревшиеся лампочки. нужно срочно сделать что-то, чтобы избавиться от всего. дахён перебирает провода, придерживает момо за шею — красный скручиваем с жёлтым, пальцами по языку дальше. изолентно синий надо оставить в покое, потому что из-за него не пойдёт ток по цепи, как не лезет рука из-за сомкнутых зубов момо. белый подворачиваем под приборную панель — момо издаёт гортанный звук и нещадно поддаётся вперёд. — останься со мной, ладно? — останусь, обязательно. полежи немного, мы скоро поедем в больницу, там тебе помогут, люблю тебя, помогут. дахён неожиданно для себя прижимает момо к себе. обнимает, прячет голову у собственной груди и пытается закутать в одежду, которая тоже мокрая, потому что обеим пришлось вынужденно помыться. ей так жалко от решения момо тоже уйти, и радостно на душе от того, что эта дура нашла в себе силы позвонить. — не отпускай меня... — не отпущу. — и врачам... я без тебя не поеду. — да с тобой я. мы вместе поедем. там тебе помогут, там мы будем вместе, да, момо. наверное, смерть это пугающе. момо дрожит от холода и горькой царапающей боли в горле. ей всё равно ужасно больно. это очень пугающе — цзыюй записала все рекомендации врачей, которые забирали момо и дахён в больницу. пообещала завтра в приёмные часы с утра привезти необходимые вещи. момо плакала, как будто только родилась и ей невыносимо больно от переломанных во всём теле костей. чеён стойко терпела небольшой укол от фельдшера, который заметил, что ей не помешало бы успокоительное после новой волны истерики. это кончилось? чеён после передышки и укола вертит неловкую записку. момо пишет сложно и не пропускает ни одну чёрточку, не пользуется сокращениями и прописными знаками. всё, как в детских прописях, по которым она и учила корейский. повторяет самое болезненное слово целых шестнадцать раз. передумывает, зачёркивает, снова пишет. на ошибке в последней приписке даже не хочется хихикать. [ это так странно... раньше я просыпалась и всегда бежала к разговорам, потому что меня ждали и всегда находилось столько тем. я всегда жила в каком-то бесконечном потоке и столько чувствовала. а теперь, ложусь рано спать, потому что никто меня не ждёт. просыпаюсь рано утром не потому что куда-то спешу, а просто уже естественно высыпаюсь, просматриваю пустые улицы, никаких новостных и развлекательных передач — зато никакого информационного шума теперь вообще никакого шума, я молчу и устаю от молчания в голове, в жизни, вокруг. заполняю дни, делюсь глупыми бессмысленными вещами, чтобы хоть как-то восполнить потребность. так долго бороться с тем, чтобы вернуться туда, откуда так далеко бежала и старательно всё исправляла. всё просто слегка затянулось — эти исправления отсрочили момент, где я оказываюсь в одиночестве. не в том, с которым привычно совладать. а в том, где всегда холодно, пусто, никто не слышит, губы зашиты, а слёзы не плачутся. я так хотела быть любимой. я одна. бесконечно одна. одна. одна. одна. одна. одна. одна. одна. одна. одна. одна. одна. одна. одна. одна. одинока. одинаково.         хира      мо                                 х.м. (если       она        если наён  цзыюй не против, собак отдайте ей.                  .     . ....       . фарв фар  в  форовую фигурку сане) ] неужели она и правда настолько одна? цзыюй не читает всё, только приписку на обратной стороне, потому что не может себя заставить. всё кончилось? дахён сжимает руку спящей в больничной кровати момо покрепче.