Болезнь

Работа — это очень важно, но знать меру тоже надо, как-никак. Владивостоку никогда не нравилась это Колино, нет, не трудолюбие, хуже, он бы сказал "трудогубие", ведь Колю реально ломала и губила его же работа. Именно из-за нее у Сибирякова были проблемы, Володя уверен. Когда Коля заработается, в городе начинает твориться не то что какая-то дребедень, «полный пиздец» — со слов Приморского. То авария внезапно-маштабная, из-за которой Новосибирск потом ночь не спит, то снег ни с того ни с сего повалит, что придётся с Москвы требовать машины для уборки, то еще что. Поэтому Владивостоку приходилось не то чтобы отвлекать, оттаскивать Колю от работы, «иначе пизда рулям» — твердил Володя, отпаивая Сибирякова снотворным, а то ведь проснется посреди ночи и будет требовать, чтобы ему выдали отобранные отчёты по сельхозпродукции.   Но в эту дождливую пятницу октября все очевидно пошло по пизде больше, чем обычно. «Ебаный пиздец», — ругался мысленно Владивосток на погоду, перебегая дорогу на красный под ворчливые крики пиликающих машин. Хотя ругаться можно было еще и на Колю, который не отвечает уже на пятнадцатый звонок, но на него злиться Володя не мог, потому что знал, что он не виноват и просто потому что. Уже подходя, нет, скорее, подбегая к главному зданию Академгородка, Владивосток думал над очень важным вопросом: уже пора начинать молиться, или еще рано? Но завидев Колю рядом с входом, сердце привычно зашлось громким стуком, а на потрескавшихся губах расцвела тихая полуулыбка. Приморский побежал к Новосибирску, чуть не спотыкаясь о поребрик и почти сбивая с ног спокойно идущего Томска, от которого прилетело «Будьте осторожнее, Владимир!», но "Владимиру" было очевидно не до этого, ведь уже находясь в трех метрах от цели далекого путешествия он заметил нечто странное.   Владивосток знал Колю, как персонажей любимого аниме, то есть почти идеально, поэтому точно бы сказал, что Новосибирск так просто курить не станет. Одна сигарета могла проскочить в некоторых случаях: когда Сибиряков был особо пьян (почти никогда); когда ему было, Володя бы сказал, «хуево» и когда дела не хотели решаться вот совсем никак. Но что происходит сейчас, Приморскому еще предстоит разобраться, поэтому он подходит к Коле, выхватывая у ахуевшего парня сигарету и затягиваясь. «Да ты совсем суицидник, раз куришь эту дрянь», — морщится от горького послевкусия Владивосток и с остервенением затаптывает кроссовком окурок, предположительно, Marlboro Red. Потом поднимает взгляд на Новосибирск и на несколько секунд теряет дар речи. Колин вид сейчас тянет не то что на плохо — на хуево по верхней планке: глаза красные, опухшие, будто парень плакал часа так четыре подряд, лицо бледнее цвета кожи Юрия Ивановича и весь он дрожит зябко, стоя под ливнем без куртки. Володя рывком очухивается и тянет продрогшего и промокшего до нитки Сибирякова ко входу в здание, почти бегом поднимается по лестнице, буквально тащá еле поспевающего Колю за собой. У двери оказалось, что весь из себя правильный и умный Новосибирск запер комнату, поэтому Володе, у которого уже нервы ни к чертям, пришлось сбежать на первый этаж, не обнаружить там ключ, прибежать обратно, порыться в Колиных карманах, ведь сам он своими трясущимися руками ничего сделать не мог, достать-таки ключ и наконец открыть злосчастную дверь с третьего раза.     За дверью, по Володиному скромному мнению, творился жуткий пиздец, ведь, зная Колю, тот никогда бы не стал оставлять такóй бардак: бумага, что предположительно лежала на столе, теперь валялась по периметру всей комнаты, окна были настежь открыты, а книги, ранее лежащие ровными стопками в шкафу, дополняли разруху трепещущимися на ветру промокшими вырванными страницами. Владивосток проходит в комнату, как может, твердой походкой, по пути цепляет старый и потрепанный годами плед, кутает в него дрожащего Колю и усаживает того на край закиданной бумагой кровати. Сам не садится, ведь эмоции внутри бурлят настолько, что кажется, остановишься — и разорвут на части. Говорят, когда кажется, креститься надо, но Володе кажется, что уже очевидно поздно — Бог ушел в мрачный запой, ангелы укурились в дрянь, а демоны сидят и ржут над людьми с неба, ведь ситуация перевалила за отметку «пизда рулям» еще с выпавшей на улице Marlboro Red из Колиного кармана и сейчас движется по направлению если не в пизду, то в хуй точно. Поэтому Владивосток меряет комнату (которую сейчас комнатой назвать сложно) нервными шагами и старается хоть чуть-чуть успокоиться, чтобы не сорваться на крик. — Коль, что случилось? — вопрошает в конце-концов, не в силах больше молчать, — Что за х.. Ерунда, а? — говорят, материться можно только тогда, когда совсем плохо, поэтому Приморский старается.. Старался. — Блять, Коль, обьясни, что за поебота творится!? Ты на звонки не отвечаешь, куришь стоишь под дождем, заболеть можешь, если уже не заболел!? Это как называется, Сибиряков, блять!? — не сдерживается и прикрикивает в конце Володя. Он ведь тоже, блять, не железный. — В-володь..— сипит дрожащим голосом Новосибирск, до побеления костяшек сжимая трясущимися пальцами край пледа. — Володь.. — фыркает и отворачивается, но тут же подлетает и.. — Пойми, я за тебя волнуюсь.. — чуть ли не слёзно и почти на коленях шепчет Владивосток, проводя по дрожащему колену напротив рукой. Его и самого колотит, но не от холода, а от волнения сильного, ведь черт знает этого Сибирякова, вдруг он и порезаться успел, пока Володин поезд мотал круг от ДФО до Академгородка. — Пр-рости, — сдавленно извиняется Новосибирск, роняя первую слезу на промокшие до нитки брюки. Заставил ведь, блять, волноваться! Опять! Снова. Который раз.. — Нет, ты не виновен, это всё.. — вскидывается Володя, но потухает, видя блестящие от слез глаза, и первым всхлипывает, мгновенно оказываясь на кровати рядом, прижимается щекой к дрожащей груди, из которой тоже вырывается судорожный плач, и обнимает. Трепетно, мягко, но крепко, чтобы показать, что рядом, что всё хорошо, хоть они и сидят посреди пиздейшего бардака, но они снова вдвоем, и это уже хоть что-то (Бухой Бог где-то на небесах поставил пять звезд этой эпичной драме, утирая скупую слезу).   Когда слезы переросли в судорожные метания Володи от шкафа до шкафа, понятно не было, но когда в порыве чувств Приморский потянулся за поцелуем, обнаружилось, что у Коли температура (как, не спрашивайте). И причем не просто температура, а, походу, довольно-таки высокая. Как ее сбивать, никто понятия не имел, поэтому Владивосток решил "поиграть в командира", приказал Коле снять мокрую одежду и лечь под одеяло, которое любезно висело на люстре, откуда его снять удалось шваброй и только с третьей попытки, а сам принялся искать хоть что-то, похожее на аптечку. Заветный ящичек нашелся в самой нижней тумбе, пыльный и, похоже, еще советский, но уже хоть что-то. Когда Владивосток буквально залил в рот Коле жаропонижающее, от которого тот еще смог каким-то образом поотнекиваться, и градусник показывал уже не 39.7, а хотя бы 37.9, Володя принялся за уборку под монотонный рассказ Новосибирска по теме: «Что за пиздец происходил и какого, блять его, хуя?» (конец цитаты), откуда он понял, что Коля просто-напросто загнался, что происходило довольно часто, потому что «у меня нихера не получалось, вот вообще, и еще эта простуда тупая..», на что Приморский справедливо заметил с короткой усмешкой: «И ты решил еще больше заболеть, поэтому пошел курить под дождь без куртки?» — Да нет же, не так было! — слабо восклицал Новосибирск, полузасыпая от слабости, навеянной болезнью и выматывающим днем. — Спи уже, завтра расскажешь, — улыбнулся Владивосток, мягко целуя "сонное чудо" в лоб. Завтра Сибиряков будет чуть морщиться, когда Володя, по своему обыкновению будет быстрыми шагами пересекать комнату и сдавленно материться, вопрошая: «Почему ты раньше не сказал, я бы помог!..» и много еще другого, после чего бунтующего поймают и будут насильно обнимать часа так два, пока через пять минут Володя не сменит гнев на милость, ведь нужно жить настоящим, а что прошло, то прошло. Но это будет завтра, а сегодня Приморскому еще надо убраться.. Или не надо.. Ну если даже Богу можно уходить в запой, то если один Володя забьет хуй на уборку до утра и ляжет рядом с Новосибирском (после чего обязательно заразится агрессивной Сибирской простудой, но это потом), Вселенная не схлопнется, не так ли? Поэтому швабра так и осталась молчаливым свидетелем пиздеца вокруг, отвернутая от кровати.