Во весь голос

– Look over your shoulder, I’m back from the dead.

Melanie Martinez – DEATH

      Восьмой час утра. Лучи летнего солнца ласково скользят сквозь широкие панорамные окна «Гранда», освещая интерьер дневного кафе. Глаза тяжело разлепить, в них словно насыпали песка. Я сижу за баром, облокотившись на руку в попытках не уснуть, хотя то и дело проваливаюсь в полудрему.       Родители уехали часа три назад на очередную выставку изобразительных искусств, папа их просто обожает. К вечеру, они наверняка приедут уставшие, но искренне счастливые, с новыми картинами и дизайнерскими побрякушками.       Сзади по телевизору на минимальной громкости повествует о чем-то репортер на новостном канале, но я совсем его не слышу.       В сонных мыслях все еще продолжают звучать отголоски кантри. И не только…       – Я провожу тебя до дома. – щеки ярко вспыхивают румянцем, когда я приобнимаю Лилиану снаружи забегаловки. Она ежится от прохлады и несмело кладет голову на мое плечо. Наверняка Лили чувствует слабый (или не очень) запах яблочного сидра. Я выпил бутылки три, не меньше.       Мимо проезжают машины. На улицах – никого. Конечно, ведь уже третий час ночи.       – В следующий раз, – хрипло говорю я, пока поджигаю сигарету. – Не пойдем ни в какие коттеджи.       Она легонько толкает меня в бок, и я кашляю, подавившись горьким дымом. Никотин обволакивает и так пьяный рассудок, дыхание сбивается, кончики пальцев покалывают. Но я чувствую необыкновенную легкость и счастье. Время совершать импульсивные и необдуманные поступки, пока алкоголь дурманит адекватность, а нервы, словно тонкие ниточки, оголены до предела.       – Я думала, ты решил это, еще пока мы были там. – тихонько хихикает Лили, и ее дыхание обжигает шею.       Так нравится смотреть на нее. Ощущать близость рядом с кем-то. Мимолетные взгляды, прикосновения, смех…       Невольно сравниваю ее с Элайной.       Какие дурацкие мысли.       Я похож на наркомана в ломке.       Хочется прижать ее ближе. Рука медленно скользит по спине Лилианы и находит промежуток между джинсами и короткой футболкой. Вот это я стал смелым. Точно, я же пьян.       Без спроса пальцы поднимаются чуть выше, и я касаюсь ее позвоночника. Она не двигается, только ее губы слегка приоткрылись. Выдыхаю дым и, не контролируя себя, с непривычной нежностью прикасаюсь к Лилиане. Завтра будет стыдно, но не сейчас.       – Эван. – зовет она, пряча лицо за волосами. Затем мягко освобождается из объятий. – Нам пора.       Проглатываю разочарование вместе с дымом.       Звон колокольчика резко выводит из состояния мечтаний, когда открывается входная дверь. Я неловко дергаюсь и поднимаю голову, потирая глаза рукавом.       – Тебе бы кружку кофе, да побольше. – пропитанный теплой заботой голос Лилианы окончательно притупляет попытки поспать на рабочем месте, и я нехотя соскальзываю со стула. Подмечаю, что и у нее красуются синяки под глазами.       Выбившиеся из пучка пряди, чуть помятый воротник белой рубашки, расстегнутая пуговица на сарафане. Торопилась не опоздать?       – Я и тебе могу сделать. С карамельным мерзким сиропом будешь? – спрашиваю я без попытки уколоть ее, с удивлением для самого себя. Вдруг захотелось сделать Лилиане кофе. Не кому-то, а Лилиане…       Она стаскивает сумку с плеча и поправляет волосы. Лили подходит ближе, тонкой рукой кладет телефон на стойку, взгляд случайно останавливается на ее блестящих черных ногтях, и тут же меня охватывает тревожное чувство. Медленно, но верно глаза находят талию девушки, и комок в груди окончательно расцветает.       – Ну так чего? – отстраненно-недовольно говорю я, будто выплевываю слова, как поперхнувшийся человек воду, в попытках пресечь жгучее желание прикоснуться к ней снова.       Лилиана озадаченно приподнимает бровь.       Твою мать, какое же я хамло.       – Я по утрам не в настроении. – вылетает первое попавшееся оправдание. Интересно, насколько тупо это выглядит со стороны?        – Я вообще спать не ложилась. Иначе бы не встала. – безразлично отвечает она. – Через пять минут вернусь за кофе. Спасибо, Эван. Последишь за телефоном, пожалуйста?       – Окей.       Лили быстро топает в сторону раздевалок для сотрудников, попутно желая доброго утра остальным официантам.       Тщательно отмеряю нужное количество зерен и пересыпаю их в кофеварку. Вытаскиваю из полки милую розовую чашку, прямо в цвет волос Лили. Кофемашина шумит, и воздух вокруг наполняется ароматом нежного латте. Аккуратно помешиваю молочную пену и украшаю напиток корицей. Ладони становятся влажными от волнения, хотя кофе я варил уже сотню раз.       Почему-то вчера я совсем не волновался.       Ставлю чашку на блюдце и завершаю картину вафлей с ванильным кремом сбоку от кофе.       Телефон Лили лежит на краю стойки, и норовит вот-вот упасть, потому что кто-то настойчиво одолевает ее звонками. Тянусь за ним и двигаю ближе, чтобы он не свалился. На обоях стоит фотография Тейлор Свифт с концерта. Попсу, значит, любит…       Затем целой чередой посыпались сообщения.       У меня нет привычки заглядывать в чужие телефоны, но ее лежал совсем близко, и краем глаза я увидел слишком странные, даже страшные вещи:       «Тело не нашли в гробу. По всей видимости, будет расследование».       Какое, нахрен, тело? Она что, кого-то убила? Или сама из мертвых восстала?       Сон как рукой сняло. Кажется, отказали легкие – от удивления не получалось сделать и вдоха. Да у меня глаза на лоб вылезли! Пришлось придержаться за стойку, иначе я так бы и рухнул на пол.       – Ой, какая прелесть! Спасибо! – Лили появилась так резко и неожиданно, что я даже вздрогнул. – Эван, все нормально? – она запрыгнула на барный стул, пододвинула чашку ближе, следующий на очереди телефон. Я промычал в ответ и отвернулся, делая вид, что меня безумно интересует кофемашина.       В мыслях рисовалась картина, как Лилиана, по обыкновению, улыбаясь, с усилием открывает крышку деревянного ящика, царапая руки до крови. Затем поднимается, отряхивая гниль и землю с одежды, и идет себе по делам. Какая жуть.       Она берет в руки телефон. И в ту же секунду перестает двигаться. Прямо совсем. Не слышно ни дыхания, ни шелеста одежды, ни стука ногтей об экран телефона.       – Господи. – еле слышно, она роняет единственное слово надломленным голосом, полным отчаяния. И от этого тона всё тепло покидает тело, а по спине бегут колючие, ледяные мурашки.       Становится уже по-настоящему страшно.       Внезапно веселая и живая девушка превратилась в тень. Ее глаза, полные страха, широко распахнуты. Она не может держать телефон и роняет его на стойку. Медленно кладет руки на стол и опускается на них.       Я стою в абсолютнейшем ступоре. Лилиана поднимает голову, и по ее щекам водопадом катятся черные слезы от размазавшегося макияжа.       – Ты видел, да? – одними губами спрашивает Лили, желудок борется с желанием вывернуться наизнанку.       – Да. – признаюсь честно.       Будто в вакууме, я подхожу к ней и приподнимаю ее за плечи, но она обратилась в каменное изваяние и не может даже двинуться. Еще мгновение, и ее настигнет истерика.       – Идем, пожалуйста. Вставай, Лили, все хорошо. – пытаюсь успокоить ее, хотя у самого трясутся руки. – Девочки, кто-нибудь, подойдите к стойке! Лилиана плохо себя чувствует!       Не дождавшись ответа, практически неся ее на руках, влетаю в подсобку, не давая никому видеть Лили в состоянии полнейшего ужаса. У нее заплетаются ноги, рабочий фартук развязывается, и я чуть не наступаю на него.       Она, как тряпичная, безвольная кукла, падает на диван. Закрывает руками рот, пытаясь заглушить подступающий плач.       – Я сейчас вернусь. – говорю и возвращаюсь за кофе. Закрываю дверь подсобки и прислоняюсь к ней спиной, чтобы перевести дыхание.       Когда я вхожу обратно, Лили остается в прежней позе.       – Ты не должен со мной возиться. Я проявляю себя, как некомпетентный сотрудник, я должна соблюдать субординацию на рабочем месте. Мне очень стыдно. Я прошу прощения. Через несколько минут я приведу себя в порядок и… – без остановки говорит Лилиана, и складывается ощущение, что это выученный наизусть текст.       – Не надо. Хватит. – касаюсь ее плеча. – Выдохни.       В комнате становится тише, словно само окружение замолкает, чтобы услышать сокрытую боль, которую Лилиана отчаянно пытается спрятать за «некомпетентностью».       – Ты можешь объяснить, что происходит? – обращаюсь к ней, присаживаюсь рядом и протягиваю чашку. Лили приподнимает руку, и видно, как сильно трясутся ее пальцы. Ставлю кофе на стол.       – Я из неблагополучной семьи, – начинает она, колеблется, тщательно подбирает слова. – Много лет я пытаюсь забыть то, с чем мне пришлось жить, но даже сейчас… – Лилиана делает паузу и хмурится. – Иногда…       Мрачные ноты повисли в воздухе. Каждое слово – тяжелое бремя, и оно вгрызается прямо под кожу.       – Тебя били? – неаккуратно спрашиваю я, в попытках проникнуть в тайны ее души.       На мгновение в комнате замерли не только слова, но и время. Серые глаза Лилианы превратились в зеркало боли, затуманенные далекими воспоминаниями, известными только ей одной. Тревога окутала грудную клетку тысячами ядовитых, чернильно-синих змей, надменно оголяющих смертоносные клыки перед решающим рывком.       – Поверь, – отрешенно говорит она, смотря сквозь меня. – Это совсем не те подробности, которые стоит вспоминать. Я не хочу, чтобы меня жалели. – пальцы Лили сжимают край платья.       – Здесь тебя никто не тронет. – тянусь к рукаву Лили и тяну его ближе, как и она когда-то, обхватываю холодные пальцы своими. – Никого не бойся.       Дверь беззвучно приоткрывается на крошечное расстояние. Лилиана понятия не имеет, что к нам присоединился еще один слушатель.       Рене стоит, боясь сделать и вдоха. Я прочищаю горло с намеком «катись отсюда подальше», но она только безмолвно шикает в ответ. Бесполезно.       – Я не знаю, сколько ты успел увидеть, но, клянусь, вашей безопасности ничего не угрожает. Я не преступница и никогда ей не была. – решительно убеждает Лили. – Мне очень жаль, что тебе приходится это выслушивать.       – Ты уверена? Может, обратиться в полицию? Я знаю, что лезу абсолютно не в свое дело, Лили, но… тело? – последнее слово из четырех букв дается слишком тяжело, и Лилиана вновь напрягается, как струна.       Видит бог, я слышу, как с невероятной скоростью стучит сердце Рене.       Лилиана расплывается в жуткой, неестественно-застывшей улыбке.       – Это мое тело, Эван. Я инсценировала самоубийство. – шепотом изрекает она, и я окончательно перестаю верить в реальность происходящего. – Чтобы отречься от ада на земле, через который мне пришлось пройти.       Прошло секунд десять, которые показались целой вечностью.       – Может, я и не заслуживаю ничего хорошего. Поэтому расплачиваюсь за грехи, которые совершала не я. – слеза катится по щеке Лилианы, оставляя черный след.       – Мне очень жаль. – только и нахожу, что ответить. В мыслях – пусто. – Иди домой, Лили. – сухо выдавливаю я.       Рене как ветром сдуло.       – Если вы уволите меня, я пойму. – сдавленным голосом шепчет Лилиана, побледневшая, как полотно.       Она уходит, больше не проронивши ни звука. Червь сомнения глубоко закрадывается внутри груди. Кажется, что я больше никогда ее не увижу.       И эта мысль пугает больше, чем слова, сказанные Лилианой.       Остывший кофе остался на столе.       – Это сейчас что было? – влетает Рене, захлопывая дверь, и от грохота я вздрагиваю.       – Мы должны сейчас же позвонить в… – подрывается она, вытаскивая телефон из кармана.       – Не смей. – выдаю я с такой ненавистью, выхватываю из рук Рене телефон и бросаю его на диван. – Не смей. – повторяю с бесконечной усталостью, будто я пробежал олимпийский марафон.       – Ты каким местом слушал то, что она сказала? Эван, она подстроила суицид! – кричит Рене, трясет за плечи, и меня тошнит от запаха ее духов с ментолом.       – Да я все прекрасно слышал! Отойди, я сейчас задохнусь.       Мы стоим за «Грандом», и я курю третью сигарету подряд. Рене злится и напоминает переполненный воздухом шар, еще одно прикосновение, и она разорвется. Нет, не лопнет, именно разорвется, и заодно с собой снесет всю вселенную к чертям.       – Что мы о ней знаем? Откуда она? – допрос гестапо продолжается уже полчаса. Рене пытается выудить всю информацию.       – Из Европы.       – Отличный ответ, все сразу стало понятно. – сардонически подмечает она.       Я кручу пальцем у виска.       На лице подруги написано: «Катись отсюда подальше».       – Кем она работала?       – Психологом.       – Ты хочешь сказать, что сначала она решила «убить» себя, а потом помогать реальным суицидникам встать на путь истинный? Че за бред? – Рене разводит руками.       – А ты знаешь, что с ней было? Поэтому можешь делать гениальные выводы?       – Сними розовые очки, Эван. Ей написали, что будет расследование. И не факт, что она не наврала. – она общается со мной, как с умалишенным. Пока Рене не узнала бы все подробности, она бы не отстала. Пришлось выложить все на тарелочке, даже упомянуть сообщения.       И тут уже я взрываюсь.       – Кому, как не тебе, знать о насилии в семье! Не к тебе двенадцатилетней приставал отчим? – жалю подругу в больное место. Может, хоть так она поумерит пыл.       – Еще одно слово, и я ударю тебя.       – Что, неприятно? – нервно бросаю окурок и размазываю его ногой по бетону.       – Очнись, идиот! Каким образом она смогла работать, да даже иметь паспорт, если она числится мертвой? Она призналась в преступлении, хотя с видом блаженной говорила, что все прилично! – Рене озабоченно хмурит брови.       Молчу.       – Слушай, детка, делай, что хочешь, раз живешь в мире радужных пони. Но я расскажу Оливии и Мартину об этом. За прекрасным цветочком, пышущим зефирками, скрывается человек как минимум с поддельными документами. Я бы ей не доверяла. – с нескрываемым презрением полагает Рене. – И пусть они уволят ее отсюда. Это забота и о тебе в том числе.       Здравый смысл осознает полную правоту Рене, но…       Когда она разворачивается, чтобы уйти, я окликаю ее:       – Рене.       – Что?       – Что бы ты сделала ради возможности забыть отчима?       Она разворачивается и вытирает кулаком одну-единственную подступившую слезинку.       – Что угодно, Эван. Что угодно.       Остальной день проходит, как в тумане. Люди вокруг радуются, едят отличную еду, болтают, звенят бокалами.       И как переварить целый завал «приятных» новостей? Как расставить по полочкам осколки жизни другого человека и соединить их в единую линию?       Вчера я растворялся в бесконечных улыбках светящейся, словно солнце на рассвете девушки, а сегодня узнаю, что она подстроила собственную смерть.       Да как после такого вообще можно радоваться?       Нет, лучше не думать об этом.       Невозможно не думать об этом.       Мама с папой возвращаются поздно. Чтобы поберечь хоть их нервы, решаю отложить разговор на потом.       На цыпочках пробираюсь мимо родительской спальни, проклиная каждый звук.       Выхожу на улицу в одной футболке и наспех одетых джинсах, хоть и дует сильный ветер.       Пулей лечу сквозь знакомые улицы, обливаясь холодным потом.       В ее доме выключен свет. Шторами загорожены все окна.       Плевать мне было на рамки приличия. Уже давно за полночь.       – Лили! – колочу в дверь, как ненормальный. В домах рядом зажигается свет. Соседи меня возненавидят.       – Лилиана!       Ни шороха.       – Пожалуйста, открой! Это Эван!       Ничего.       Чувствую привкус железа во рту.       Стучу еще. И еще.       Я не думаю о последствиях своих действий.       – Эван?       Она в том же рабочем платье, волосы спутаны в непонятное гнездо, глаза опухшие и красные. На коленях порваны колготки и видны свежие ссадины. Лицо измазано косметикой.       Я обнимаю ее так, будто на ней заканчивается весь мир.       Вот так меня напугал шанс не увидеть ее снова.       Лилиана обмякает в моих руках.       – Рене была там.       – Я знаю. – выдыхает подобие Лили, безжизненное и пустое.       Я бережно вытираю ее слезы.       – У меня поддельные документы. – говорит Лили.       «Я знаю» – хочу сказать, но она продолжает:       – Мне пришлось сменить имя и выдумать новую личность лишь ради того, чтобы выжить.