Во весь голос

      Эван буквально внес свет в дом. Он включал абсолютно все лампы и светильники, которые попадались на пути. Были бы свечи, он и их бы зажег. Но я убедила его оставить ставни окон и занавески в закрытом состоянии. Но прежде…       Прежде дом был похож на место обитания мистических существ, из разряда тех, что показывают по телевизору в программах про экстрасенсов или охотников за привидениями. Двери закрыты, вокруг полная темнота и тишина, прерываемая редкими всхлипываниями из спальни. На кухне шумит что-то из техники, из крана капает вода. Лепестки от засохших роз разбросаны по полу. Ну и, собственно, сам призрак – растрепанная и зареванная тень, я сидела, как жалкая собачонка подле кровати, свернувшись и дрожа.       Телефонный разговор с Софи продлился больше двух часов. И за это время я пережила все стадии принятия неизбежного.       Отрицание. Мачеха в очередной раз заявилась к отцу в больницу, когда ему стало легче, и они устроили грандиозный скандал. По неизвестной причине папа вдруг решил, что мы с братом живы, и изъявил желание во что бы то ни стало нас разыскать. И, видимо, в качестве морального ущерба оставить наследство кровным детям. Сеть клиник, фармацевтическую фабрику, и, конечно же, кучу денег и недвижимости. Софи перешла на шепот и сказала, что санитары остановили Грейс, когда та в ярости пыталась задушить отца подушкой. Но частный детектив уже начал работу.       Гнев. Пока я слушала Софи и пыталась связать между собой последовательность событий, в голове все яснее и громче звучал собственный, злой, эгоистичный голос: «Да почему они не могут оставить меня в покое? Почему я не могу спокойно умереть? Мне, да и Роберту, если он жив, ни к чему эти грязные бумажки».       Торг. Софи продолжала уверять, что частный детектив до меня не доберется. В моих документах комар носу не подточит, а ее люди – надежные, и никто даже на смертном одре не признается, куда делась Луиза Анри. Да и вообще, ее и не существует. Ни в базе данных, ни в реальности.       Депрессия. Стоило лишь только сделать глоток чистого, неомраченного болью прошлого воздуха, как оно опять ставит меня в тупик. Я что, до конца дней буду трястись при каждом упоминании папы и этого чудовища Грейс? Неужели это никогда не кончится?       Принятие. Что же я решила делать? Бежать, сломя голову? Вот и нет. Единственное, что я готова была сделать – уволиться из «Гранда». За годы испуга от каждого шороха я прекрасно натренировала слух, чтобы услышать постороннего человека, стоящего за приоткрытой дверью. Повезло – Рене. Если бы родители Эвана услышали столь животрепещущие откровения своими ушами, уверена, дорога в ресторан закрылась бы надолго. А я ведь уже успела привязаться к месту, владельцам – милой Оливии и отзывчивому Мартину, к девчонкам-официанткам и парням на кухне. Хотя мы и перекидывались несколькими фразами в течение рабочего дня, находиться в компании молодых, ярких и целеустремленных людей – невероятно уютно.       Но из «Грандов» Эван был основным объектом моих размышлений, и я даже не пыталась обманываться и позволять себе притворяться, что он стал нечем-то иным, кроме увлекательного погружения в мир загадок человеческой личности. Каждый момент рядом с парнем напоминал исследование нового, неизведанного мира, наполненного удивительными открытиями, которые стоило попытаться раскрыть.       Я выплакалась в очередной раз, позволяя проклинать судьбу и жаловаться на бесконечный ад. Затем, вывернула себя наизнанку, эту дырявую, грязную тряпку, брошенную в угол, и повесила ее сушиться на солнце.       Наплевать. Наплевать на расследование. На то, что папа узнал, что гроб-то оказался пустым. Надеюсь, Грейс, ради собственной же выгоды, убедит отца, что я не выпала из окна, как по начальной версии, а сдохла где-нибудь под забором, и найти меня не представится и возможности.       Мачеха прекрасно знала, что хоронили в тот день ничто, и до сего момента ей на удивление хорошо удавалось держать тайну при себе. Вот пусть и расхлебывает. Мне не нужны их деньги и когда-то родной особняк. Внутри, Луиза растворилась, погасла, развеялась пеплом. Исчезла.       Но я не могла рассказать всю правду Эвану, насколько бы все его нутро не хотело ее узнать. Это мой крест, и я не могу подвергать других взять такую ответственность.       Я провалилась в жуткий, нервный сон от бессилия, когда Эван порывисто заколотил в дверь. Туманное сознание обещало, что громкий стук лишь очередная галлюцинация. Затем я услышала его голос, кричащий «Лилиана», и сердце мое сжалось до крохотного, невозможно-маленького атома, спазмом отдающего печалью во все окружающее пространство.       Он крикнул еще раз и резко затих. Вот тогда-то глаза раскрылись в ужасе, и, запинаясь о собственные ноги, я бросилась в прихожую.       Ох, Эван. Весь ледяной и мокрый от холодного пота, с выступившими венками на лбу, он закашлялся и прижал меня к себе, так крепко, что я и забыла, как дышать, и тогда отчаяние накрыло новой волной. В нос ударил запах табака, дешевых сигарет, что он курил, и я позволила себе раствориться в горьком оплоте призрачного дыма. Курение и другие вещества, вызывающие зависимость, были вычеркнуты из жизни, выброшены за борт и закопаны в самое ядро земли, но его прокуренная футболка медленно приводила в чувства, и теперь на ней остались отпечатки туши для ресниц.       Его тонкие, длинные пальцы с болезненной, доводящей до грани заботой вытирали слезы с щек, темные серые глаза беспокойно отбрасывали блики света фонарных уличных столбов. Они напоминают сталь, отражающую свет, гранитную скалу, стойко выдерживающую ветра и непогоду. Его цвет глаз соткан из пасмурных грозовых туч, смертоносного урагана, окутанного утренним туманом города – долговечный, сильный и стабильный. В них небо встречается с морем, создавая неповторимые оттенки между светлым и темным.       – Как мне называть тебя? – спрашивает он, влетая в мой дом, в мое сердце, в мою душу. Захлопывает дверь, закрывает ее на внутренний замок и держит меня за плечи. Я не смею сделать и шага.       – Мое имя Лилиана Тёрнер. – выдыхаю я больше для себя, чем для него. Убеждаю себя, создавая твердую, нерушимую почву под ногами. – Называй меня Лилианой.       – Тогда, – говорит он, сильнее сжимая руки на моих плечах, и между нами пролетает какая-то опасная искорка. – Лилиана Тёрнер, я собираюсь сделать что-то очень глупое, и ты можешь послать меня ко всем чертям или ударить, но, – его голос ломается, а у меня в груди уже полыхают переливающиеся всеми цветами кометы, разбиваются о ребра. – Не исчезай, пожалуйста. Ты самый живой человек из всех, что я знаю.       – Посмотрим, – шепчу я, мягко касаясь пальцами его рук. – Захочешь ли ты это сделать, если узнаешь меня лучше.       Слова его совсем не останавливают и не пугают.       – Тогда это будет моей самой правильной ошибкой. Ведь я собираюсь сделать это сейчас. – признается Эван, и я прекрасно осознаю, что это чистая правда. Мурашки, еле различимыми теплыми покалываниями, словно крохотными иголочками, пробежались по всей спине.       – И моей тоже.       Эван наклоняется, и не медля, одна его рука скользит за спину, вызывая новую волну мурашек, а вторая бережно ложится на шею и приподнимает мое лицо, которое вот так просто, без усилий, отзывается на его безмолвную просьбу. В коридоре до сих пор темно, но я все равно прикрываю глаза, и мне всё нравится в этом нежном мгновении: то, с какой немного детской наивностью он прикасается ко мне, осторожно изучая изгибы тела, с каждым легким движением спрашивая о границах, смущенно тянет к себе; брошенная на пуфик сумка, скомканные чеки на полке, духи, помады, зеркало, безлико отражающее наши силуэты напротив.       – Ты уверен? – спрашиваю я, когда его дыхание оказывается в решительной близости и окутывает лицо мягким облачком, а до непоправимого остается лишь пару сантиметров.       Пыталась ли я его остановить или нет – уже не имело значения. Эван не стал обдумывать свой порыв, и вместо ответа подался вперед.       Последний раз я целовалась лет в пятнадцать, еще в то время, когда все еще могла трезво мыслить. За мной ухаживал мальчик из музыкальной академии, пианист, характером похожий на моего брата. Может, потому я и влюбилась, ведь всецело обожала Роберта. Тот мальчик сочинил мелодию, назвал ее «Лайза-Лу» в честь моего имени, но не слишком отчетливо для одноклассников, чтобы сыграть ее, показать преподавателю. Помню, как я пыталась закрыть раскрасневшиеся щеки ладонями, пока слушала ноты и смотрела на него. После занятий он проводил меня до поворота к дому, обнял, и тогда я позволила ему поцеловать себя.       Но сейчас все было по-другому.       Отталкивая людей одного за другим, я не соглашалась даже на невинный поцелуй в лоб. Никаких отношений, никакой привязанности, насколько бы сильно я того не желала, ведь не хотела ранить людей и себя. Оставлять в сердце пустоту, словно от пули, кровоточащую, смертельную рану. Рушить иллюзию стабильности очередным исчезновением.       Теперь я не хотела бояться. И доверилась чувствам, человеку, который аккуратно и бережно подступался ближе. Как фитиль свечи, зажженный впервые: искорка за искоркой, он мерцал и неспешно плавил воск, и теплые капли тонкими струйками медленно стекали вниз, оставляя изящные узоры. И затем, дым становился все гуще, пламя разгоралось сильнее, огонек трепетал, как от дуновения ветра, и свеча становилась все меньше и меньше. Воск стремительно капал вниз, растекался и застывал на подсвечнике.       Пожар. Вот, что происходило между нами.              У Эвана сухие, покусанные от нервов губы. Мои пальцы сжались на его футболке, и он застыл в нерешительности, робко соприкоснувшись с моими губами. Я слегка улыбнулась, но успела спрятать улыбку, пока он ее не заметил, и сама углубила поцелуй.       Мы оба этого хотели, вот потому я ни о чем и не жалела. Дыхание Эвана становилось прерывистым, а прикосновения – отчаяннее. В тот момент я не осознавала, что у парня, возможно, случился нервный срыв – он увидел во мне друга, и таким образом просто хотел удержать или просто выразить накопившиеся чувства. В глубине груди тревожно сжалось сердце.       – Ты мне очень, очень нравишься. – еле слышно шептал он между поцелуями. – Но сегодня, когда ты вышла, у тебя было такое выражение лица, что мне стало страшно.       Вместо ответа я, словно ища защиты и утешения, прижалась щекой к лицу Эвана. И мы замерли в объятиях друг друга, будто боясь разрушить эту хрупкую гармонию. Его руки нежно и осторожно касались моих волос, и я все глубже тонула в этом ласковом прикосновении. Окружающая темнота была как занавес, скрывающий нас от всего мира, и позволяла мне полностью отдаться этому теплому мгновению.       – Где тут включается свет? – спросил Эван, мягко отстраняясь из объятий.       – Прямо за твоей спиной.       Он быстро нашел выключатель, и ослепительный свет безжалостно ударил по нашим глазам, словно пронзая насквозь. Всего лишь на мгновение мы потеряли четкость зрения, но этого было достаточно, чтобы волшебное ощущение деликатной темноты исчезло, уступив место реальности. Мы смогли взглянуть друг на друга уже совсем иначе, с трезвым осознанием происходящего.       – Тебе бы умыться. Складывается ощущение, что по твоему лицу проехался танк. – говорит он, и я не знаю, плакать или смеяться в ответ.       – Не вздумай сказать подобное девушке еще раз. – ухмыляюсь я, направляясь в ванную. – Можно и обидеться. Проходи на кухню, если не хочешь, то в комнату.       – Найду, где приземлиться.       Закрываю дверь ванной комнаты на замок, включаю воду в кране. Стою, держась руками за раковину, и холодная керамика вместе с тихим, размеренным шумом воды успокаивает. Часто, когда бывало совсем худо, я просто садилась под душ, и могла просидеть так целый час, а то и больше, растворяясь в каплях воды. «Хорошо бы выбраться к морю», – подумала я, и наконец посмотрелась в зеркало.       Даже сквозь размазанную косметику на щеках проглядывался румянец, а губы порозовели и чуть припухли от поцелуев. Мечтательная улыбка нарисовалась сама собой. И мысли об очередном побеге испарились – надо мной снова, как смерть с косой, нависла опасность, а я… просто начала влюбляться?       Я нашла Эвана в спальне – парень сидел за рабочим столом и крутился на стуле, пальцами настукивая какую-то мелодию по подлокотнику. Конечно, в комнате был полный беспорядок: вещи валялись на полу, рядом с кроватью лежал мой разряженный в ноль телефон, одеяло скомкано, на подоконнике стояла недопитая чашка чая.       – А у тебя тут миленько. Обычно у меня такой же бардак. – изрек Эван, оглядываясь вокруг, и мы оба рассмеялись.        Я лениво расправила одеяло и села на кровать, выдохнув.       – Нет у тебя чего покрепче? – спрашивает Эван, украдкой рассматривая гитару в углу спальни. – Разговор намечается не из легких.       – Ты же знаешь, что я не пью.       – Прямо совсем? Никакой заначки?       Из заначки – спрятанные на дне косметички сильные успокоительные для людей с диагнозами «депрессия» и «посттравматическое стрессовое расстройство», а также упаковка галоперидола в чемодане под кроватью.       – Прямо совсем.       – Хреново. – говорит он, закидывая ногу на ногу. – Я бы сейчас с радостью закинулся, чтобы забыться.       – А ты хочешь забыться? – с ноткой досады спрашиваю я и опускаю голову.       Ноготь цепляется за рваные колготки, и на них образовывается очередная стрелка. Интересно, сколько подобных «стрелок» высечено на моей душе?       Эван тяжело поднимается со стула и подходит ближе, опускаясь на кровать. Он ласково заправляет прядь моих волос за ухо и берет руку в свою.       – Я не это имел в виду. Я совсем не хочу забывать то, что произошло между нами. – вкрадчиво объяснялся он, понижая тон голоса. – Просто мне так проще проживать эмоции. Когда меня бросила бывшая, я нажрался так, что не помнил ничего, что я творил в тот вечер. И день отходняка я тоже плохо помню.       – И как? – внимательно вглядываюсь в его лицо. – Полегчало?       Эмоции Эвана меняются от удивления до задумчивости, и в конце концов на лбу у парня выступает венка. Он кривит губы в отвращении.       – В моменте – да. А так – нет.       Мы немного помолчали, и каждый задумался о своем. Пальцы Эвана медленно выводили на моих ладонях узоры, пока он пребывал в воспоминаниях. Мне было более чем спокойно – ноги утопали в мягком прикроватном коврике, лицо больше не щипало от соленых слез, на полке тикал будильник. Телефон безмолвно лежал на том же месте, экраном вниз. Да и черт бы с ним.       – Ну так что, – в итоге спрашивает Эван. – Правда за правду?       – Хорошо. – соглашаюсь я. Уже нет смысла идти на попятную.       – Что за история с самоубийством?        Я мысленно переношусь в огромное, давящее всеми стенами поместье. Отчетливо, даже сейчас могу расслышать неуверенные шаги младшей сестры и то, как она постоянно поправляет складки на симпатичном темном платьице. Как отец практически неслышно, с аккуратностью врача перелистывает страницы учебных книг. И от эхом доносящихся каблуков мачехи сердце подскакивает – она считала себя истинной аристократкой, и даже по дому ходила в туфлях. На кухне завязывается разговор. Грейс отчитывает дочь за "хорошо" по сольфеджио.       Оборачиваюсь назад и вижу огромное, вдребезги разбитое окно, на осколках стекол застыли алые капли крови. Шквал ветра, пронизывающий до костей, звенит в висках. За окном – ослепляющий белый снег. Мутное, тревожное серое небо, голые ветви деревьев скрипят и обламываются.       – Я сбежала из дома, – начинаю я и чувствую, как Эван крепче сжимает мою руку. – Но по легенде я выпала из окна на третьем этаже, из спальни.       – Неужели тебя не искали? Никто тебя не видел?       – Мне помогли. Патологоанатомы в морге убедили родственников, что мое тело было настолько сильно изувечено, что на него страшно смотреть.       – Как так? – ошарашенно спрашивает Эван, не находя слов.       – Связи. Благодаря единственному человеку я сейчас жива. Иначе, не прошло бы много времени перед тем, как легенда обратилась бы в реальность. Я была ужасно истощена. Как морально, так и физически.       – И куда ты пошла? К этому человеку?       – Нет. Я улетела в другую страну. И там уже ждали новые документы.              – Поддельные.       – С ними все в порядке. Даже не меняли дату рождения. Чувствую себя ужасной преступницей, но ненастоящий настоящий паспорт – небольшая плата за жизнь.       – И что же с тобой будет теперь? Когда правда вскрылась?       – Честно? Я не знаю, но меня это уже не касается. Я совершенно другая личность.       – Тебе очень повезло, что нашелся такой человек. – озадаченно говорит Эван. – Мне ужасно жаль, Лили.              – Да, повезло. – пробую на вкус это тянущееся, тошнотворное слово.        Оно, покрытое плесенью, спускается по горлу и отравляет его, выворачивает наизнанку. Безобразное черное месиво «везение» откликается с замедляющимся пульсом и гаснущими огнями в незнакомой мне операционной. Оно заполняет собой все, и я тону, как в кошмарном сне, но потом все равно открываю глаза в абсолютной прострации и непонимании, что происходит. «У вас была клиническая смерть, Луиза. Нам удалось вас откачать».       – А что насчет тебя, Эван? Расскажешь? – прерываю цепочку флешбэков и фокусирую внимание на Эване. Я и не заметила, что он перекинул руку за спину, и мы сидим, обнявшись.       – Ну, я родился и вырос в Алабаме. Остался последний год в старшей школе. Куда поступать… еще не придумал. Мне и в «Гранде» хорошо живется.       – А какие-нибудь глобальные мечты? – спрашиваю и радуюсь, что разговор выливается в более оптимистичное русло, чем обсуждение моего прошлого.       – Да мне как-то похрен на все стало.       – Почему? Что случилось?       – Были, конечно, планы. Но они все исчезли вместе с тем, как меня бросила девушка, которую я просто боготворил. Она ничего не объяснила и кинула меня по смс-ке. – горько признается парень. – Рене ее ненавидит. – добавляет он и печально смеется. – Кажется, я теперь тоже.       – Возможно, у нее были на то причины.       – Возможно, она просто эгоистичная стерва. Ей бы нарциссизм у тебя подлечить. – прерывает меня Эван. – Но это не отменяло того факта, что я ее люблю.       Разговор обрывается на полуслове. Я молчу, Эван не двигается и смотрит в пол.       – Любил. – добавляет он и закрывает лицо руками, и я чувствую холодок, невзначай пробегающий по комнате. – Какой же это бред.       Мы болтаем еще минут сорок, и все это время я пытаюсь успокоить Эвана. Воспоминания об утерянной первой любви взволновали его не на шутку, он снова стал нервничать и закрываться. Больше мы не касаемся друг друга.       – Понимаешь, я принадлежал только ей одной, а она – всему миру. И я до сих пор не могу отделаться от ощущения, что я полное ничтожество без нее. – практически плакался он, задыхаясь от эмоций. – Никто этого не понимает. Я дышал только с одним ее образом в сердце, испытывая постоянную душевную боль. Я бы умер за нее, только за одну ее улыбку. С этим невозможно жить.       Уже рассветает, когда приходит время прощаться.       Наступает момент, когда мир начинает оживать, пробуждаясь от ночной тишины, от откровенных признаний и чувств. Птицы просыпаются и своим веселым щебетанием начинают приветствовать новый день. Первые лучи солнца нежно касаются верхушек деревьев, словно заботливый художник наносит первый мазок на холст.       Мы стоим на пороге – Эван, оказавшийся наконец на улице, курит за долгое время пребывания у меня, а я, облокотившись на дверь, наблюдаю, как легкий ветерок треплет его волосы, и сигаретный дым рассеивается в утреннем воздухе, прохладном и свежем. А все темное и таинственное становится светлым и прозрачным.       Эван всматривается вдаль, а я – в его силуэт.       – Приходи вечером в «Гранд». Я предупрежу родителей, ты им все расскажи, они у меня понимающие. Все будет хорошо, Лили, обещаю. – говорит он, стоя спиной ко мне.       – А если нет? – устало спрашиваю я, так тихо, что даже птицы на деревьях и то громче поют.       – А если и нет, – рассуждает он, бросая окурок. – То от меня ты точно просто так не отделаешься.       Эван поворачивается, улыбаясь. Медленно приближается, обхватывает руками мое лицо и глубоко смотрит в глаза. В его взгляде читается решимость и едва уловимая тоска. Он наклоняется, мягко и трепетно касается моих губ своими, словно бабочка, садящаяся на лепесток цветка.       – Лилиана, Лилиана Тёрнер… – повторяет он мое имя.