Во весь голос

      Подушки Лили пахнут ванилью, лавандой, и еще какой-то сладкой херней, которую она мажет на волосы после душа. Ощущения такие, словно я нахожусь не в обычной кровати, а на перине волшебной феи. Может, потому что это ее кровать. Может, потому что она лежала рядом. Или потому что впервые за долгое время я чувствовал себя в безопасности. Не хватает пушистых облачков и золотых звездочек, витающих под потолком.       Лили лежала на спине, сонно уставившись в телевизор, одна рука под головой. Вторая – моя – была переплетена с её пальцами.       По развлекательному каналу крутили бесконечные передачи про природу. Из ящика доносился ровный, медитативный голос диктора: «Киты способны съесть более тонны рыбы в день, только так они могут пережить зиму». На экране медленно ползла панорама заснеженных гор Аляски, темных вод, таящих ледников и великолепной поверхности тундры.       Прошла целая неделя с момента моего задержания. И сейчас я наконец-то смог нормально провести время с Лилианой.       Я никогда не думал, что будет так просто затянуться в эту административную мясорубку: бумажки, приёмы, подписи родителей, часы ожидания в однообразных коридорах с облупленной краской – после участка всё не закончилось. Психолог, социальный работник, опека, отдел по делам несовершеннолетних, опять психолог. У каждого своя анкетка и блокнот в клеточку с дурацкой обложкой. И всё это, чёрт подери, из-за вранья этой идиотки Элайны.       Да, возможно, теперь я понимаю, почему это нужно. По связям родители нашли контакт крутого психотерапевта, и скоро я пойду на терапию. Так что пусть спрашивают. Пусть составляют акты и рекомендации. Я всё отмечу как надо. Я не хочу туда возвращаться. Ни на крышу. Ни в ту воду. Ни к тому себе.       Я зацепился взглядом за календарь, который ярким розовым пятном выделялся на стене. На нем изображены милые пушистые котята в плетеной корзине. Девчачья фигня… Завтра последний выходной день. И мой день рождения.       – У нас в воскресенье по утрам всегда включали госпел. – вдруг вырвалось у меня. – Прямо с шести утра. Соседка открывала окна настежь, и из колонок орал хор, будто сама церковь с небес сошла.       – Не хватает привычной музыки? – Лили зевнула, потянулась и перевернулась набок. – И как оно? Нравится?       – Тогда я это просто ненавидел. – фыркнул я. – Даже если спишь с бодуна, встанешь и перекрестишься. Потом они переехали.       – Почему ты об этом вспомнил? Скучаешь?       – Я похож на добропорядочного христианина? Просто вошло в привычку, а без них стало тихо. Я еще месяц кривлялся перед родителями за завтраком. «Сражайтесь и молитесь!»       Лилиана рассмеялась и уткнулась лицом в мое плечо, сверху накрываясь одеялом.       – Ты только что сделал мою жизнь лучше этой информацией.       – Ну вот, иногда я могу быть полезным.       – Знаешь, – сказала она. – у меня так с «Элизой». Мама часто играла Бетховена. Даже сейчас пьеса вызывает мурашки, и сердце сжимается… Это было последнее, что она играла перед смертью. Я точно помню.       – «К Элизе»? – переспросил я, когда улыбка почти расплылась в любопытстве.       – Да. Редко, когда никого не было дома, я играла ее, играла и играла в каком-то истерическом припадке, пока руки не отваливались от напряжения. И все равно все время где-нибудь ошибалась. Как будто мои пальцы не такие, как у нее. Роберт увидел мои разодранные мозоли…       И повисла неловкая пауза, потому что Лилиана снова зевнула, спокойно и непринужденно, будто эта деталь её рассказа ничего не значила. А у меня в горле застрял комок, который невозможно сглотнуть.       – … и выставил рояль на улицу…       – Кто такой Роберт? – выдавил я, едва сдерживая удивление.       – Мой старший брат. – Лили моргнула, будто поняла, что выдала лишнее, но не пыталась скрыть неловкость, как обычно. – Он пропал. Я говорила тебе тогда, на крыше.       – Извини, – начал я, пытаясь подобрать слова. – но у тебя какая-то жесть, а не семья. – не хотелось быть грубым, но получилось, как получилось. Твою мать.       Она хихикнула, тихо, с горькой усмешкой:       – Да, я знаю. Не хвастаюсь.       В кротких глазах мелькнуло что-то уязвимое, что-то, чего я раньше не видел. Ну или не замечал.       – А где он теперь? Ты совсем не знаешь? – спросил я, уже почти шёпотом.       Лили качнула головой, отвернув взгляд:       – Я не знаю. Я искала, но… кто-то просто стер его с лица земли. По крайней мере, мне хочется думать, что он не смог терпеть весь этот ужас и уехал куда-нибудь подальше. Отрезал это от себя и дышит свободной грудью. Живой и здоровый. Есть вещи, на которые нельзя повлиять, и бессилие рано или поздно заставляет тебя смириться. Я ушла не так, как он. Со скандалом, жутким скандалом. А Роберт, – она остановилась, чтобы набрать побольше воздуха. – В один момент его кровать осталась идеально заправленной, и больше я его не видела. Все вещи облазила, но ничего не нашла. Раз – и нет человека.       – Вы были близки? Ну не знаю, мог хотя бы намекнуть тебе, вы же семья.       – В этом-то и есть проблема. Мы очень сильно друг друга любили. Мы практически жили на улице, я, Роберт и его подружка, потому что дома было невозможно находиться. Они меня растили. Мороженое мне покупали на последние евро. Видимо, решение надо было принимать быстро. Не раздумывая. Я очень сильно по нему скучаю. – подытожила она.       Я замолчал, пытаясь переварить услышанное. Смерть матери, пропажа брата, эта внезапная пустота – и её умиротворенная, почти философская подача этого ужаса, выбивали меня из колеи.       – И тогда я начинала понимать, что больше в доме меня ничего не держит. Но была слишком мала, чтобы сделать хоть что-то.       Смесь жалости, страха и злости. Прошлое оказалось тяжёлым, больше, чем я мог себе представить. Пытался подставить себя на её место – и не получилось.       – Мне… жуть как жаль. Я не представляю, как это.       – Что-то я сегодня разболталась. – мягко улыбнулась Лили. – Все в порядке. Я справляюсь. Просто я очень расслабилась. И могу тебе это рассказать. Но не слишком переживай, ладно? – она шутливо ткнула меня в бок. – Мне спокойнее, если ты будешь знать, вот и всё.       – Ты не одна. – слова вылетели сами собой. – Я… я хочу быть рядом. Если можно. Давай будем вместе?       – Боже, ты такой милый. А когда ругаешься и куришь, так и не скажешь. И вообще, бросай курить. Хотя мне очень нравится этот легкий флер хулиганства.       Лили была ближе, чем обычно. Слишком близко. И намного смелее. Её колени касались моих, плечо – моего, и это создавало странное, мучительно-сладкое ощущение, которое невозможно игнорировать. Как соленая карамель. Хочется взять её за талию. Пустить руки под мятый топ. Укусить за шею.       – Эван… – прижалась она, пальцы вплетались в мои волосы в неожиданной ласке. Напряжение росло, оно чувствовалось уже физически, и дыхание начало сбиваться. Лили зачарованно, неотрывно смотрела прямо в глаза, и мне некуда было деться. Влажные губы, опущенные ресницы и предательский румянец выдавали желание быть еще ближе, как никогда раньше. И она этого не скрывала.       Не дожидаясь ответа, Лилиана наклонилась и поцеловала меня. Её губы уходили и возвращались, касаясь моих с каждой секундой всё настойчивее. Рука медленно скользнула по груди, пальцы трепетно касались мышц, заставляя сердце биться быстрее. Ладони сами нашли её талию, обвили, слегка притянули, и ее тело ощутимо прильнуло к моему.       – Я… – прошептала она между поцелуями. – хотела поцеловать первой.       – И ты это сделала. – ответил я, голос дрожал от накала эмоций. – Ты надо мной издеваешься.       Это по-настоящему? Это любовь?       Будильник на прикроватной тумбе отмерил полночь – потаённо, почти незаметно. Я собирался прерваться, чтобы выключить лампу, когда Лили вдруг шевельнулась и схватила мои руки в замок.       – Не так быстро! – объявила она, садясь и наклоняясь к тумбочке. Лямка топа сползла по линии плеча…       – Почему? – я хрипло рассмеялся, пытаясь забыть о тонкой лямке и порыве ее поддеть. – Уже двенадцать. А мы сегодня на работе чуть не померли.       – Именно.       Она порылась в ящике и достала маленький блестящий конверт, перевязанный тонкой голубой лентой.       – С днём рождения! – просто промурлыкала Лили, без церемоний. Мне уже начало становиться дурно. В приятном смысле.       Я сел, приподнявшись на локте. Конверт без опознавательных знаков зашуршал, когда я разорвал край. Внутри – билет.       На плотной черной бумаге серебряными буквами: рок-фестиваль «Музыкальная волна». Под логотипом в виде гитарного грифа – дата, три дня, место: побережье, где море встречается с длинной полосой песка.       – Это… что?       – Фестиваль, – ответила она, с королевской гордостью, с какой говорят о чём-то супер важном. – Представляешь, на берегу, у старого пирса! – Лили разводила руками и рисовала виды в воздухе. – Сцена и море. Днём играют известные группы, а под ночь – акустика у костров. Спойлер: твои родители забронировали отель, а я… – она замялась, подбирая слова. – я подумала, что тебе точно понравится.       В голове завыл ветер, и казалось, будто в нём зазвучала бас-гитара. Или просто моё сердце отбивало тот же ритм. Я смотрел на билеты, уже находил имена знакомых артистов, потом на неё. Лили сидела, скрестив ноги, розовые волосы растрепались и падали на плечи. У неё за спиной волшебная палочка? Что она еще прячет?       – Охренеть. – сказал я и моргнул пару раз, не веря в происходящее. А потом губы сами расползлись в азартной улыбке. – Но тут только один билет?       – О, ну если ты не против моей скромной компании… – коварно добавила Лили и вытащила из-за спины идентичный конверт, но без праздничных украшений.       Лилиана воодушевленно поднялась, открыла дверцу шкафа и на несколько секунд задумчиво уставилась внутрь. Пальцы решительно скользнули по вешалкам, пока не остановились на чём-то ярком. Она вытащила вспышку красного – платье, которое сразу затмило собой всё вокруг. Блестки на ткани ловили свет, будто жидкий огонь. Оно было коротким, на одно плечо, с небрежной драпировкой и асимметричным вырезом на бедре, чуть опасным, чуть дерзким.       – Думаешь, слишком? – спросила она, оценивающе подняв взгляд.       – Для кого? – приглушенно отозвался я, мысленно рисуя картинку Лили в алом мини на фоне морского заката и звука гитарных струн.       Она рассмеялась – заинтригованно, как будто сама себе.       – Для жизни, наверное.       Я забыл, где нахожусь.       – Ну все, похвалилась и хватит! Твой же праздник! – она светилась изнутри от восторга. Убрала платье и хлопнула в ладоши. – Советую принарядиться. Погода будет жаркая.       – Ты серьезно поедешь со мной?       – А ты хочешь?       – Знаешь, – прямолинейно сообщил я. – Это прямо то, что надо. Спасибо тебе. И родителям… я даже не представляю, как ты их уговорила. После всего…       – Я знаю. – ответила Лили и устремилась в объятия. – Поэтому мы и поедем. На этот чёртов берег. Послушаем музыку.       В моменте я ощутил бесконечное счастье, но неожиданно внутри больно кольнуло.       Музыка.       Запах пыли, сцена, микрофон.       Моя гитара.       Воспоминания резанули по памяти.       – Послушаем?       – А может, и не только. – сказала Лили, держа мое лицо руками и поглаживая щеки подушечками больших пальцев, оставляя мягкие поцелуи на лбу. – Там будут и открытые микрофоны. Любой может выйти и сыграть.       Я засмеялся – коротко, почти зло.       – Ты реально издеваешься, да?       – Нет. Я больная по музыке. И ты, – она ткнула пальцем в грудь, туда, где под ребрами пульсирует сердце. – такой же. Нутром чую.       Захотелось сказать «нет», отмахнуться, придумать оправдание. Но не вышло.       – А потом что?       – Потом, может быть, соберём свой бэнд?       Она улыбнулась, уткнулась носом в плечо. Я закрыл глаза, и в ту секунду весь мир сжался до двух блестящих билетов.       На Алабаму спустился поздний вечер, и огоньки гирлянды «Гранда», обвивающие крышу веранды, отражались в полированных стеклах столов. Официанты давно ушли, кухня стихла. Мы решили устроить маленькое семейное застолье – без пафоса, но со вкусом. Никакого алкоголя на нашей скромной вечеринке. Мне нельзя – выписали рецепт на седативные таблетки. Лили не пьет, остальные решили поддержать. Ну и ладно, безалкогольный мохито тоже ничего. В воздухе пахнет корицей, морепродуктами и сладостью – отец испек свой фирменный лимонный торт. Все просто и уютно.       Лили сидит рядом и размешивает ложечкой ароматный чай, напевая незамысловатую мелодию себе под нос. Она нарядилась в вампирскую подругу, как она выразилась, в честь начала наших отношений – черное атласное платье в пол, с вырезом на бедре. Я в льняной рубашке. С другой стороны Рене – в расстегнутой джинсовке поверх блестящего топа, вальяжно тянущая ментоловую сигаретку, которую подпалил ее бойфренд недорокер. Нога на ногу и привычная ухмылка на малиновых губах. Она громко смеялась над каждой репликой отца и время от времени бросала на своего парня неодобрительные взгляды.       – Тост! – объявила Рене, вставая. – За то, что Эван наконец перестал выглядеть, как приведение.       – Спасибо, дорогая. – иронично ответил я, в манере нашего привычного разговора. – Очень обнадеживающе.       – Да ладно тебе. – отмахнулась она. – Просто я счастлива видеть, что ты приходишь в себя. Что у тебя глаза живые. – Рене наклонилась и двусмысленно подмигнула Лили. – Птичка, ты чудо. Он раньше даже на шутки не реагировал.       – А теперь иногда даже смеется.       – Все благодаря твоей «особой» терапии. Без рецепта, но работает.       Они обе рассмеялись. Мама улыбалась им, как самым искристым звездам, ворвавшимся в усталый дом. Папа подал по кусочку торта и сделал вид, что не замечает, как краснеют мои уши.       – Ну что, за нашего именинника! С восемнадцатилетием, Эван Гранд. – торжественно произнес отец и поднял бокал освежающего коктейля. – В этом году, надеюсь, без приключений.       Скрытый намек уловили все – тонкий, как жало. Мама постаралась перевести вектор:       – Мы гордимся тобой. Главное, что ты снова улыбаешься.       Я благодарно кивнул. И вечер продолжил плавно литься. На столе – недопитый, уже остывший чай, атмосфера пропитана небывалой легкостью и смехом. Все говорили чуть громче, чем обычно – то ли от фортепиано, за которым Лили наигрывала музыку, то ли от облегчения, что наконец удалось собраться в мирной обстановке и сбросить напряжение.       – У нас есть шестьдесят минут. За десять минут до конца сессии я предупрежу тебя, Эван. Расскажи мне, почему ты здесь?       За столом – психотерапевт доктор Палмер, женщина лет пятидесяти, с аккуратной прической и очками в коричневой оправе. Взгляд мягкий, но не жалостливый, за что внутренне я ее отблагодарил. От нее исходит легкий запах чистоты и хлопка. Яркий, веселый кабинет – светлые голубые стены, покрытые рисунками деревьев, солнца, цветов. Шкафы с книгами и архивными папками, куча карандашей и остальных приблуд для творчества. Атмосфера, как в школьном классе. Необычайно спокойно. Словно, если за окном начнется апокалипсис, здесь не шелохнется ни одна бумажка. За стеной кто-то говорит. Всхлип, а потом тишина.       Пальцы нервно крутят кольцо с летучей мышью.       – Потому что мне надоело…так. Делать вид, что все окей. – слова даются с большим трудом. Но с каждым движением рта я чувствую, что уже очень скоро меня прорвет. Руки трясутся.       – А ты – не окей?       Из горла вырывается смешок:       – Я не окей уже давно. Раньше кое-что помогало.       – Что именно?       – Алкоголь. Когда я напился в последний раз, я чуть не разбился насмерть.       – Что случилось, Эван, как ты думаешь?       – У вас можно материться?       – Можно. – она кивает, достает карандаш и начинает быстро выводить что-то на листе бумаги. Я слежу за ее рукой, будто там ответ, который мне не суждено понять. Схемы, стрелочки, треугольники.       – Если я начну рассказывать, то может, не остановлюсь…       – Тогда говори. – мягко отвечает доктор Палмер. – У нас есть время.       Спустя час я ухожу не сразу. Лицо опухло от слез, салфетка промокла насквозь и превратилась в крошечный белый комок. Смотрю в пол, сидя в коридоре, глупо улыбаюсь и чувствую облегчение. Такое, словно появились крылья за спиной. Наверно, похожее чувствуют души грешков, когда срок мучений оканчивается и они переходят из чистилища в рай.       Доктор Палмер выходит из кабинета и протягивает очередной бумажный платок.       – Спасибо Вам. – с легким сердцем говорю я, и сам удивляюсь, что звучу… искренне.       В следующий раз я прихожу чуть раньше, чем нужно. Доктор Палмер встречает все с тем же спокойствием. На столе – чашка чая и моя «домашка». Дурацкий блокнот появился и у меня. Я хотел было показать Лили мои рисунки, которые попросила делать психотерапевт. Но она резко принялась отнекиваться. Отшутилась, что и без этого понимает, что может быть внутри. И вообще, это не этично, бла-бла. Притворился, что жутко обиделся и получил поцелуй в оправдание.       – Как прошла неделя?       – Мне становится лучше. От успокоительных в голове меньше тревоги, а так… сейчас мне очень легко. Заново учусь дышать. – смущенная улыбка проступает на лице, и доктор Палмер приподнимает бровь. – Есть девушка.       – Расскажешь?       – Ее зовут Лили. Она работает у нас официанткой. Она… Знаете, я… Когда она рядом, мне не страшно. Не больно. Не пусто.       Доктор внимательно слушает и не перебивает.       – Я знаю, звучит по-идиотски. Бабочки в животе, переписка до ночи, сердце заходится, когда она смеется, вся эта романтичная херня. Но я клянусь, что никогда… – опускаю глаза и прикусываю губу. – Никогда не чувствовал, что достоин чего-то такого, как она.       – Кто она, Эван?       – Она внезапно появилась, когда я был в полной жопе. Сначала она меня немножко бесила, такая милая, хорошенькая и всем нравится. Но потом мы стали сближаться. И вот такое ощущение, смотришь на человека – и он тебя с полуслова понимает, видел, то же что и ты, только хуже.       – Что именно она видела?       – Мачеха накачивала ее наркотой с юных лет. Она сбежала из дома, в Европе, и чуть не умерла, попала в рехаб. Левыми способами поменяла документы и теперь живет здесь.       – Как давно ты ее знаешь? После расставания с Элайной.       – Почти два месяца. – прикидываю я. Сейчас прошла половина июля, на днях отправляемся на фестиваль, а Лили заявилась в «Гранд» в самом начале лета. – А Элайна меня в апреле бросила.       – Не говори «бросила». Вы расстались. Сам себя не опускай.       Да-да, моя позиция жертвы, как я мог забыть…       – Получается, что все случилось быстро? – продолжает доктор.       Я киваю. Слишком быстро.       – Ты чувствуешь, что уже привязался?       – Я не просто привязался. – честно выпаливаю я. – А по уши.       Доктор Палмер чуть меняет позу. Опять рисует на своей бумажке. Силуэт человека, но с кругами на теле. Поворачивает лист ко мне.       – Это, – она указывает кончиком грифеля на круг. – Наши травмы, незакрытые дыры. – Рисует рядом еще один, точно такой же рисунок. – Часто бывает так, что когда травма открыта, не проработана самим человеком и все еще болит, – карандаш стрелкой двигается ко второму силуэту. – Мы можем найти в другом не просто любовь. А якорь. И перепутать его с исцелением. Закрыть этим человеком нашу потребность, нашу дырку. Но она все еще остается открытой.       Холодное напряжение электрическим разрядом отдает в вены. Не от слов, а от их смысла.       – Значит, это не любовь? – встревоженно спрашиваю я, почуяв неладное.       – Я не даю диагнозов чувствам. Просто спрашиваю тебя: ваши отношения делают вас свободнее? Или ты уже боишься потерять ее больше, чем быть собой, Эваном?       Молчу. В груди щелкнул выключатель. Резко, обжигающе, честно. В ясность.       Поэтому она так тянет. А мне надо все и сразу.       Хочется возразить, доказать, что это та самая любовь, о которой снимают сопливые фильмы, что я просто счастлив. Но вместо этого шепчу:       – Не знаю. Она не давит на меня. Она сама психолог.       – Это нормально, Эван. – доктор понимающе складывает руки в замок. – Конечно, всем нам хочется любви и отношений, и это замечательно. Но ты также имеешь право на себя, на свою собственную опору, чем мы сейчас и занимаемся. Сохрани свою опору и наращивай ее. Но не растворяйся. Даже в самом прекрасном человеке.       Я – Эван. Она – Лилиана. И мне придется научиться это разделять. Не так, как это было с Элайной.       Вечером, после работы, я мчусь на велосипеде по уже знакомым улицам. Дома у Лили пахнет кофе, она складывает вещи в чемодан, нервно мечется из комнаты в комнату, проверяя, не забыла ли она блестящую помаду и новые туфли.       – Ну, вроде все. – смахивая пот со лба, безмятежно выдыхает Лили, застегивая чемоданик. Маленький такой.       – Скромно ты. Отец поставил бы тебя в пример маме. Она вечно с собой целый багажный вагон возит.       – Я так привыкла. Иногда вообще без всего. Чисто паспорт и бутылка воды.       Сажусь рядом, приглаживаю розовые волосы за ухо. Смотрю на нее как будто в первый раз. Не знаю, как начать. Лили не надо объяснять – она сама все понимает. Наклоняется вперед, ложится на мои колени.       – Что-то случилось?       – Сегодня была терапия.       – Я помню. Как прошло?       – Мы говорили о тебе. Я рассказал, что мне с тобой очень хорошо.       – Так-так, и что же тебя тревожит?       – Да как ты меня так читаешь! – тянусь в карман за сигаретой и сразу убираю руку. – По словам Палмер, в этом есть опасность.       Лили прищуривается. Прям как Палмер. Профдеформация.       – Ты сейчас смотришь, как врач.       – Прости. Продолжай. – она тут же расслабляется, удобнее располагаясь на худых коленках.       – Короче, я не хочу, чтобы ты была моим костылем.       – Про созависимые отношения разговаривали?       – Давай без этой херни? И так бошка квадратная от ваших словечек.       Лили берет мою трясущуюся руку в свою, прикладывает к щеке. Внутри разливается теплое, как вино, удовольствие.       – Думаешь, я буду лечить тебя? – прямолинейно спрашивает она, опять щурясь. – Я никогда не позволю этому случиться, милый. Я смотрю на тебя и вижу тебя. Помнишь, ты мне так говорил?       Помню.