Во весь голос

      Конечно, я и раньше чувствовала такую усталость, но сейчас не могу вспомнить, когда именно. Что помнило тело – пониженная способность концентрации, слабость, заторможенность, отсутствие аппетита и все оттуда вытекающие. Не говоря уже о фантомных болях в груди и желании закрыть глаза на больший срок, чем требуется. Несколько коротких вдохов, чтобы кровь и легкие наполнились кислородом. Два шага вперед.       От слабых порывов ветра Эвана качало из стороны в сторону. Он, и так худой, совсем сжался до сутулого костлявого силуэта. Футболка болтается, как на тряпичной кукле, а легкая джинсовка бесхозно валяется на полу крыши. Блестящие пуговицы куртки отражают слабые блики лунного света.        Опустошенные, изумрудного цвета бутылки перекатываются по шершавым камням и осколкам. Стекло позвякивает и жалобно воет в такт ветру.       Темно, глубокий черно-синий лоскут ночи накрыл город тяжелым одеялом. Ближние здания утратили четкость очертаний, над ними разлилась сиреневая пелена, оставляя жизнь лишь в слабых проблесках света из окон. Над дорогой воздух дрожит знойным маревом, машины проезжают мимо неясными пятнами, исчезают размытыми вспышками. Ни одной яркой блестящей точки, кроме мутной луны, крохотного маяка на полотне ночного неба.        Второй этаж – не такая уж и большая высота, но я все равно не могу перестать нервничать. Сломать себе шею можно неудачно свалившись хоть со стула.        Контуры тела мальчишки кажутся мне кошмарным напоминанием о собственной юности, затененные и тонкие, как мрачные демоны, ползущие по потолкам в фильмах ужасов.       Он кусает обветренные губы, дорожки слез катятся по слипшимся ресницам, раскрасневшимся щекам. Сосуды в глазах полопались, алым причудливым кружевом окаймляя серую радужку. Эван обнимает себя руками в жалких попытках успокоиться или, может, согреться. Я стою совсем близко, но так и не могу дотянуться до него рукой.        Боюсь, если прикоснусь – он рассеется в воздухе, растворится в белесой дымке тумана, но все равно решаю рискнуть.       Эван уворачивается, я успеваю разве что оставить царапину ногтями на его бледной коже. Он заходится пугающим, почти безутешным смехом:       – Что она несет? Она сама понимает, что несет?       Сердце ушло в пятки, когда я заметила, как он покачнулся, словно не ощущая опасности. Движения были неуверенными, медленными, и от этого мой страх только усилился.       Воздух наполнил тревожные легкие, и я больше не могла просто стоять и смотреть, как судьба Эвана решается волей случая. Сжав всю оставшуюся волю в кулак, я резко и грубо оттащила его от края за ткань футболки.       Если Эван настолько сильно пьян, как мне кажется, тогда вряд ли завтрашним утром он вспомнит и половину разговора, а уж детали точно выветрятся из головы вместе с алкоголем. Я не уверена, смогу ли еще вот так просто собраться с духом, чтобы выпустить слова наружу, и поэтому надо использовать момент. Так будет безопаснее.       Он хочет правды, а я боюсь последствий этой правды. Можно и рискнуть.       – Ты вообще меня слышишь? – истошно надорвав глотку, спросила я, всеми силами оттягивая Эвана как можно дальше к выходу.        – М-м? – отстраненно протянул он, заплетаясь в собственных ногах.       Плавно опуститься не получилось: Эван запнулся, затем навалился на меня, как марионетка. Мир закружился, и через секунду мы уже были на жёстком бетонном полу крыши. Выдох со свистом вылетел из легких, начали саднить сгибы локтей. Я почувствовала, как пальцы Эвана судорожно сжались на моей руке.       – Твою мать… ты живая? – пробормотал он, хрипло дыша.       – Ты меня почти раздавил. – произнесла я, всё ещё пытаясь прийти в себя.       Он приподнялся на руках, влажные серые глаза сфокусировались на мне. В них – мольба, злость, желание уцепиться за хоть что-то, найти точку опоры.        Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Эван подвинулся ближе, и с трудом потянул меня на себя. Пахло табаком, ромом и чем-то неуловимо тёплым и привычным.       Хороший момент. Или плохой. Я уже не была уверена.       – Я расскажу тебе. – начала я, с трудом сглатывая горечь во рту. – Но ты, наверное, не запомнишь.       Он тихо хмыкнул, качнулся вперед и снова откинулся назад, похожий на маленького ребенка, который пытается успокоиться в одиночку после истерики.       – Всё равно всё летит к чертям.       Пальцы болезненно стиснулись на коленях.       – Хорошо, послушай, – выдохнула я, едва сдерживая дрожь в голосе. – Моя мать мертва, мой брат пропал без вести, отец не справился с этим и теперь в беспамятстве лежит в больнице, а мачеха подсадила меня на вещества и довела до клинической смерти. Моя сводная сестра до сих пор с ней, и каждый день я молюсь за неё.       Напряжение в запястьях внезапно ослабло.       Эван моргнул и чуть склонил голову.       – В смысле?       – В смысле, что я не знаю, как вообще осталась жива. Я каждый раз хоронила часть себя с развалом семьи, смертью мамы, пропажей брата. – голос сорвался. Я опустила взгляд, чувствуя, как к горлу подходит тошнота. – А потом из меня сделали то, чем я никогда не хотела быть. Клиническая смерть. Ты можешь это представить?        Он нахмурился, поднес руку к виску, будто пытаясь хоть немного прояснить сознание.       – Ты врешь. – Эван наконец вынес вердикт.       – Хотелось бы! – закричала я, выдергивая Эвана из полусонного состояния. Внутри, раскаленным металлом по венам начинала растекаться злость. – А ты вообще соображаешь, что делаешь? – прошипела я, толкая его в плечо.       Он не ответил. Только уперся лбом мне в ключицу и, кажется, слабо усмехнулся.        Это взбесило ещё больше.       – Ты думал, что это выход? Что если упадёшь, то тебе легче станет? А нам как быть? Как мне быть, Эван? – голос опять дрожал, но уже не от страха, а от гнева.       Я ударила его по груди. Не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал. Чтобы понял, насколько он – идиот.       – Ты умеешь злиться, Лилиана Тернер?       – Шутки вздумал шутить?! – выпалила я. – Ты напился до беспамятства из-за какой-то дуры, забрался на крышу и решил, что тебе плевать на всех, кто тебя любит!       – Не говори так. – прохрипел он. – Ты же знаешь, что это неправда.       – Тогда веди себя нормально!       Я хотела встряхнуть его еще раз, заставить прийти в себя, но в следующий миг он схватил меня за запястья, прижал к земле и наклонился ниже:       – Ты вся дрожишь. Ты замерзла.       – Не волнуйся, это не от холода. – яростно прошипела я.        – Вот теперь ты настоящая. Без маски. Такая заботливая. И злая.       Его голос – воспаленный алкоголем, насмешливый, с той самой опасной ноткой, от которой кровь закипает быстрее, чем следовало бы.        Эван сорвался вниз и заткнул мой рот, не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление. Поцелуй был требовательным, отчаянным, горячим. Я замерла, полностью подкошенная этим внезапным порывом. Руки вцепились в меня, удерживая, сжимая, будто я могла исчезнуть. Пряные ноты алкогольной корицы, розмарина и перца – терпкие, горьковатые, обжигающие.       Пальцы рефлекторно сжались на его футболке, и на долю секунды я готова была оттолкнуть его, но вместо этого притянула ближе, потому что мне тоже мало. Эван вздрогнул, будто не ожидал, что я отвечу.       – Вот это ты зря.       На этот раз медленнее, глубже. Руки скользнули к лицу, грубо, нетерпеливо, он взял прядь моих волос и сжал её. В этом касании было столько тоски, что у меня защемило грудь.       Все рухнуло. Все, что я так тщательно пыталась в себе подавить, оттолкнуть, сжечь дотла – разлетелось на мелкие кусочки.       Этот поцелуй стал точкой невозврата.       Я в ужасе.       От того, как сильно его близость заставляет меня дрожать. От того, как мое тело предательски отвечает, вместо того чтобы оттолкнуть. Я не могла контролировать любовь, которая подкралась исподтишка, пока я думала, что защищена.       Я пытаюсь убедить себя, что это просто адреналин, просто усталость, просто шок. Но теперь, если он не вспомнит, я буду жалеть об этом до конца дней. Вдруг кусочки разговора всплывут в его голове, оставляя странное послевкусие – ощущение, что было сказано и сделано нечто важное?       А я больше не смогу жить, как прежде. Теперь все будет иначе.       Я больше не хочу смотреть ни на что другое, раз я увидела тебя,       Я не смогу отвести взгляд.       Я не хочу думать ни о чём другом теперь, раз я подумала о тебе,       Все уже никогда не будет по-прежнему.       Я слишком долго спала ночью длиной в двадцать лет,       Теперь я окончательно проснулась.       И теперь я вижу дневной свет, я вижу только дневной свет,       Я вижу только дневной свет, дневной свет, дневной свет…       Внизу завыла сирена.       Полицейский автомобиль бесшумно остановился у входа в участок. Он представлял из себя непрезентабельного вида одноэтажное кирпичное здание с узкими затемненными окнами. Над входом символически колыхались два флага: флаг США, и другой – белое полотнище с малинового цвета крестом святого Андрея – штата Алабамы. Я даже не успела осознать, что мы приехали – просто услышала, как хлопнула дверь, и Эвана уже повели внутрь.        Я выбралась из машины следом, оставляя внутри душный запах алкоголя и потертой кожи салона. Ноги дрожали. От холода или от напряжения – не разобрать, ведь я выбежала из дома в пижамных розовых шортах и футболке специально на пару размеров больше нужного.        Как же глупо, наверное, это сейчас выглядело.       Уже начинало рассветать.        Один из офицеров вышел из участка и закурил сигарету – огонек зажигалки мимолетно вспыхнул и тут же растворился в сумрачной дымке. Я тут же подумала о том, как должно быть, Эван сейчас нуждается в дозе никотина. Офицер коротко кивнул мне и произнёс:       – Вы были при нём в момент задержания?       – Да. Он не сопротивлялся. – я старалась говорить уверенно, но выглядела как полная дура. Синяки на коленях и локтях неприятно ныли, и я старалась не показывать их всем подряд, стоя боком.       – Не мерзните на улице, зайдите внутрь.       – Офицер, можно попросить у вас сигарету?       Сначала всё было как в трагикомедии, только хуже. Никакой фоновой музыки, только мигающие лампы, запах дешевого кофе из автомата и шелест бумажек. И монотонно стукающие клавиши под ногтями сонного и злого секретаря – клац-клац, клац-клац. К гулу присоединились зеленые огромные часы за ее спиной, покрытые древним слоем пыли.       Я сидела в приёмной на неудобном пластмассовом стуле, отчаянно сжимая в ладонях куртку Эвана, которую он забыл. Потом я набиралась смелости, накинула её на плечи и не удержалась – прижалась губами к воротнику, вдохнула слабый запах табака с вербеной и понуро прикрыла глаза.       Стеклянные двери участка хлопнули с таким звуком, будто в здание влетел ураган. Пришли родители Эвана. Оливия – бледная на контрасте синего пиджака, не застёгнутого до конца, с растрёпанными волосами и лицом, полным ужаса. Мартин – холодный, напряжённый, с губами, которые вытянулись в тонкую нервную линию. Он сразу пошёл к секретарю за стойкой регистрации.       – Где мой сын? – его голос прорезал тишину. – Где Эван? Фамилия Гранд.       – Тот, который… с девчонкой поссорился? Или с выпивкой? Сейчас у всех одно и то же…         Сьюзи, так значился бейдж на блузке секретаря, устало захлопала ресницами и качнула головой в сторону коридора.        – Проходите направо, пятая дверь. Но давайте потише там, у нас уже третий вызов за ночь. Сами понимаете – дурдом. С ним еще девушка приехала, вон сидит. Волосы яркие. Худющая. Вся на нервах. Сказала, что его подруга. – Женщина сделала глоток из бумажного стаканчика. – Фу, уже остыл. Всё с ума посходили, а мне дежурить до восьми…       Оливия наконец заметила меня.       Они поговорили, а затем Мартин скрылся в коридоре. Задумчиво, будто несколько шагов дались ей с невыносимым усилием, Оливия подошла и тяжело опустилась на сиденье рядом. Ее мягкие пальцы, увешанные золотом и поблескивающими камнями, приветливо легли на мои плечи.        – Как он? – хрипло, одними губами спросила моя начальница, сейчас так не похожая на себя обычную.        – Он очень много выпил.        – Опять он сорвался из-за этой девки. Черт бы её побрал. Но я не думала, что дойдет до такого. Это же полный абсурд…       – Оливия… можно вас на пару минут? Это важно. Здесь лишние уши. Давайте выйдем на улицу.       Воздух был насыщен влагой и запахом бетона. Мягкий свет из окон участка то появлялся, то пропадал, освещая парковку небольшими белесыми квадратиками. Где-то завывал ветер, поднимая мусор с тротуара и шумно переворачивая пустые жестяные банки  у обочины.       Я устойчиво прислонилась спиной к кирпичной стене, заставляя тело на физическом уровне почувствовать опору. Оливия то и дело теребила ткань пиджака и все чаще оборачивалась в сторону двери, боясь, что вот-вот кто-нибудь выйдет с новостями, и они обязательно будут плохими.       – Я знаю, что я не имею права лезть в вашу личную жизнь. Но я не могу не рассказать вам. Вы – его семья, его самые близкие люди. – начала я, негромко, почти шепотом.       Оливия кивнула, и я продолжила:       – Эван был на крыше. Сегодня. Один. Он позвонил мне в истерике, и, слава богу, я успела. Он стоял у самого края.        Оливия резко подняла взгляд, и на её лице проступил ужас. Цвет глаз начальницы такой же темный серый, как у сына. Шея напряглась, а пальцы вцепились в карманы пиджака.        – Что? Он хотел…       – Да. – я медленно кивнула и почувствовала, как голос глухо отдается комком в груди. – Конечно, он сильно напился и вряд ли соображал, что творит. Но это не был импульс. Я видела, как он смотрит вниз. Это был взгляд человека, который не хочет возвращаться. Я знаю, о чем говорю. – короткая пауза, чтобы перевести дыхание. – Я дернула его назад. Мы упали. Я вытащила его вниз до того, как полиция зашла в «Гранд».       Обе молчали. Где-то вдалеке опять взвыла сирена. Монотонный и отдалённый шум казался чужим и неуместным.       – Простите, что говорю это так. Я психолог, но сама пережила не мало дерьма в жизни. И достаточно понимаю, чтобы сказать. У него суицидальные мысли. Не эпизодические. У него устойчивая, тяжёлая депрессия. Он себя ненавидит. Он не знает, зачем живёт. Он чувствует вину там, где её даже нет. Его кидает то в дикую радость, то на самое дно.        – Мы пытались отправить его ко врачу. Он уже бывал в больнице из-за… своих срывов. Напивается и… Господи, мой мальчик. Он мой ребёнок. И я не уберегла его. – ответы больше были похожи на бессвязный бред, Оливия глотала слезы, которые лились бесконечным потоком.         – Это не всегда ваша вина. – аккуратно сообщила я, рассчитывая на то, что попаду верно. Я еще не так хорошо знаю семью Грандов, чтобы судить о корне проблем Эвана, но очень хочу донести крайность ситуации до Оливии. – Он хорошо притворяется. Он сам себя убедил, что не имеет права на слабость. И не скажет – слишком гордый. Он не просит о помощи, но отчаянно её ждёт. Вы любите его… но он не справляется. И родительскими советами его не вытащить. Я не могу работать с ним, как специалист, потому что… это противоречит законам морали. Но прошу – не тяните. Обратитесь к психиатру. Пусть профессионал оценит его состояние. Иначе может быть поздно. Пусть это будет стационар, пусть временно, но ему нужна помощь. Квалифицированная.       – Я так боюсь за него. – едва слышно говорит она, держась ладонями за перепутанные волосы. – Он отмахивается от нас, будто мы желаем ему зла… теперь еще и это. Мы дали ему шанс повзрослеть и самому разобраться. Эван, он ведь обещал…       Несколько секунд – только шелест сухой травы, только судорожное дыхание двух женщин, объединенных незримой связью.        – Спасибо тебе. За то, что была рядом. Что остановила его, когда мы не смогли. Он ведь тебе позвонил первой, а не нам. Эван… доверяет тебе, Лили.       После тяжелого признания и тишины, Оливия медленно выдохнула и вдруг спросила:       – Ты… ты и Эван… вы вместе?       Я вздрогнула. Не от вопроса – от тона. В нём не было осуждения, только какая-то осторожная материнская усталость.       Она снова обернулась. Лицо Оливии было печальным, побледневшим, с еле заметными морщинами у губ, словно сегодняшняя ночь мгновенно состарила её.       – Я не знаю, – честно ответила я. –Наверное, да. Я не хочу играть в «я просто подруга». Не хочу притворяться, что мне всё равно.       Оливия сделала шаг ближе и тихонько, с заботой, приобняла меня. Спиной я почувствовала тепло ладони, и от нежного родительского жеста я совсем растерялась и горько всхлипнула. Казалось, она подбирает слова, чтобы не сказать ничего лишнего.       – Тогда… просто будь с ним честной. И не отпускай, когда ему покажется, что он тебя выталкивает. Он не всегда понимает, что делает, как мы уже убедились…       Хлопнула дверь участка – кто-то вышел на крыльцо. Нас звали обратно.       – Пожалуйста, зайди с нами. Ты нужна ему.        И я пошла рядом. Не как свидетель, не как чужая. Как человек, который теперь стал частью этой истории. Слишком поздно, чтобы поворачивать назад.       Да, и честно говоря, мне и не хотелось.        Полицейский, тот самый, который поделился со мной сигаретой, оказался дежурным детективом. Он был в годах, с осунувшимся лицом и черными глазами, в них теплилось что-то доброе. Он говорил спокойно, без лишней строгости:       – К несовершеннолетним допускаются только родители или законные представители. Простите, мисс Тёрнер, но я не могу вас туда пустить. – слабая, чуть виноватая улыбка проступила на его лице. – Вы не родственница, не адвокат. Это незаконно.        – Мисс Тёрнер идет с нами.        Оливия решительно сжимала мою руку в своей. Её голос был ровным, ни одной нотки сомнения.       – Я понимаю, у вас свои протоколы, – смело поясняла Оливия. – Но мой сын доверяет этой девушке. Мальчишка и так натерпелся. – добавила она. – Дайте ему возможность успокоиться и хоть немного ощутить землю под ногами. Прошу Вас.        Офицер помедлил.       – Ладно. Только никаких разговоров и объятий. Там диван в углу, посидите там.       Дверь в комнату допросов открылась со скрипом. Помещение было прямоугольным, с пожелтевшими обоями. Одна тусклая лампа под потолком, отбрасывающая жёсткие тени. В углу притаилась камера наблюдения. Воздух сухой, пахло дешёвым дезинфектором и чем-то металлическим.       Когда мать увидела его, она метнулась вперёд, и уже через секунду обнимала Эвана так крепко, что казалось, сама боится исчезнуть.       – Боже мой… Эван.       Эван сидел, сгорбившись, на металлическом стуле. Локти – на коленях, руки сцеплены в замок, взгляд опущен в пол. Его футболка была испачкана, волосы растрёпаны, на щеках ссадины, под глазами синяки. Мартин стоял позади сына и ритмично разминал его плечи, трепал по волосам, прилипавшим к лбу.        Вот он. Мальчик, которого я вытащила с крыши. Мальчик, который целовал меня с таким желанием, будто это мог быть его последний поцелуй.       Он даже не заметил, что я вошла. Оливия склонилась над сыном и что-то шепнула ему, не на ухо, а практически в макушку, и тогда он поднял лицо. Медленно. И когда наши взгляды встретились, в серых, прозрачных глазах что-то дрогнуло – словно в треснувших стеклышках. Я едва сдерживалась, чтобы не подбежать и не схватить Эвана за руки.        Ладонь Эвана машинально метнулась к карману джинс, затем быстро обмякла. Конечно, никаких сигарет у него не было, я вытрепала все его запасы еще в «Гранде». Он выругался про себя, потом прошептал:       – Мне страшно.       – Тебя еще никто не обвиняет, – беззастенчиво сказал Мартин, посматривая на офицера. – Ещё рано делать выводы.       Пока мы разговаривали с Оливией, здесь занимались правовой волокитой и составлением объяснений. Куча бумаг с разными полями и форматами, с подписями и штампами. Рядом тарахтел ноутбук, с то и дело выскакивающим уведомлением о низком проценте зарядки. С нашим появлением Эван начал помалу расслабляться и закатывать глаза на очередные вопросы детектива. Теперь он сидел, закинув ногу на ногу, потягивая чай из бумажного стакана, бережно принесенного матерью.       От бесконечного количества бумажек и щелчков шариковой авторучки я начинала клевать носом, и кажется, даже в какой-то момент отрубилась минут на пятнадцать.        – Смотри, Эван. Общую картину мы поняли. Мне не нужно, чтобы ты сейчас пересказал всё по пунктам. Я понимаю, ты не в лучшей форме. Но чем больше ты расскажешь – тем меньше будет гаданий.        – Я не делал того, в чём меня обвиняют. Клянусь Вам. – отстраненно отвечал Эван, когда подробности касались Элайны. – Я вытащил ее из воды, она полезла ко мне сама. Но у нас не было… э… да что за бред, как вообще можно изнасиловать человека в воде? – не выдержал он, стаканчик с чаем жалобно сжался в его руке.          – Ладно. – без нажима продолжал офицер. – Почему она могла это придумать?       – Элайна хотела, чтобы я остался с ней. У нас были тяжелые отношения. А я… я сказал, что не могу. Что между нами ничего больше нет. Она злилась. Начала угрожать. Я думал, она блефует… она всегда так делает, лишь бы поднасрать.        – Не выражайся. – Мартин ущипнул Эвана за плечо.       – А потом? Что произошло?       – Потом мы разошлись как в море, мля, корабли. Я ушел домой, куда она свалила, я не в курсе. Но я не делал ей больно. Я бы не смог. Сегодня вечером она позвонила и сказала, что написала заявление. У меня случилась истерика.       – Ты кому-то рассказывал об этом?       – Нет. Только Лили.       – Ситуация сложная. Но ложь всегда рушится. Ты только держись, понял? – офицер как-то загадочно задумался, откинулся на спинку стула, затем встал и приоткрыл дверь. – Я сейчас вернусь. Не один. Мы пообщались с девушкой. Кажется, Вы должны это видеть.        Эван только хмыкнул, и всё равно я чувствовала: внутри у него буря. Гранды разговаривали вполголоса и выражались не хуже сына. Я смотрела на него, все смотрела и смотрела, что чуть не прожгла дыру. Как только дверь за офицером закрылась, он тут же рванул со стула, и несмотря на возмущения родителей, вцепился в меня долгим объятием, насколько позволяли дрожащие и затекшие руки. Уткнулся в шею. Незаметно оставил призрачный поцелуй. Где-то между кожей и воздухом.       Меня как током прожгло – остро, внезапно, до ослепления. Как будто в груди вспыхнула оголенная проводка.       Всё происходящее давно вышло за рамки допустимого.       – Иди сюда. – прошептала я, обняв Эвана в ответ, поглаживая по спине, как будто старалась успокоить не только его, но и себя.       – Всё в порядке, я рядом. – добавила я уже чуть увереннее, чувствуя, как он буквально тает в моих руках. Его дыхание сбивалось, плечи подрагивали. Он не плакал, нет – просто боролся с чем-то внутри. И, кажется, проигрывал. – Все будет хорошо.        – Эван, пожалуйста. – не выдержал отец. – Сядь. Ты и так натворил дел.        Оливия шикнула мужу.       Я ощутила, как он напрягся от слов Мартина. Руки его ослабли.       – Скоро все закончится. Потерпи еще немного, ладно? Потом сходим с тобой… ко мне в гости, хочешь?        – Хочу.        За дверью послышались шаги. Через мгновение мы сидели в прежнем положении. В помещение вошли три фигуры: наш офицер, молодая женщина с коротким каре и дорогим парфюмом и лицом, вытянутым в маску гнева, следом за ней – Элайна.       Она выглядела так, будто всю неделю рыдала. Распухшие глаза, помятое платье, затравленный взгляд. Пшеничные волосы спутаны в непонятное нечто. Тушь размазана по всем щекам.        – Мисс… – ядовито протянул детектив, даже не подняв глаз. – Раз уж вы здесь, я рад, что разговор пойдёт открыто. Я попросил бы вас ещё раз повторить ваши показания.       Элайна села напротив Эвана. Её мать осталась стоять за спиной, сложив руки на груди. Женщина из тех, кто считает, что всегда права. А если не права – тем хуже для других.       – Вы вообще понимаете, что этот мудак сделал с моей дочерью?       – Ты! – голос Оливии беспощадно перешел на крик. – Это ты всё устроила!       – Я… – Элайна растерянно завозилась на стуле, но не успела ничего ответить.       – Хочешь испортить жизнь моему сыну из-за личной обиды? Думаешь, тебе всё позволено?! – вклинился Мартин, еле сдерживаемый женой.       – Все успокойтесь. Продолжаем, или будем сидеть тут до утра? – Полицейский сказал сдержанно, но жёстко. – Девушка, Вы отдаёте себе отчёт, что за ложные показания предусмотрена уголовная ответственность?       Элайна замерла. По-настоящему замерла, не позируя, не играя. Все молчали.       Голос офицера стал холоднее, с долей нескрываемого сарказма:       – Так вышло, что в парке, где по вашим словам, произошло преступление, обитает редкий вид птиц. И по большей части периметра установлены камеры видеонаблюдения, но, конечно же, вы их не заметили. Мы получили и просмотрели записи с камер. – он взял ноутбук, открыл вкладку и подвинул его ближе к Элайне и ее матери. – На них видно, как вы падаете в воду сами. Видно, как молодой человек вытаскивает вас. И как вы целуете его первой. Хотите изменить свои показания?       Тишина.       Гробовая.       – Да… я всё выдумала.       Мать резко повернулась к ней:       – Элайна?! Ты в своем уме? Зачем все это представление?       Офицер коротко кивнул и записал что-то в блокнот. Оливия опустилась на плечи Мартина, стиснув ладони в молитвенном жесте.       – Я предлагаю всем разойтись по мирному. Вы в своём уме натворили много, но у вас есть шанс – сделать хоть что-то правильно. – детектив кивнул на чистый лист и ручку перед Элайной. – пишите объяснение. Все остальные могут быть свободны. Я сегодня добрый.       Мы были в коридоре. Гранды шли впереди, мигнули фары машины. Я накинула на Эвана его джинсовку. Он вздрогнул, когда ткань коснулась тела. Провёл рукой по груди, поправляя её, и вдруг замер. Пальцы нащупали что-то тонкое во внутреннем кармане. Лицо изменилось – удивление, затем слабая тень узнавания. Эван тайком вытянул из подкладки сигарету.       – Это ты?          Я просто кивнула. Мы вышли на улицу, под моросящий дождь – измученные, выжатые, на грани. Но рядом.       – Я уже говорил, что люблю тебя, Лилиана Тернер?