без чувств, но чувственно

Руки обездвижены, зафиксированы над головой крепко и привязаны к изголовью кровати. Арсений не знает, как точно это выглядит, слышит только, как Антон старательно, мягкими движениями скручивает верёвку по запястьям, как пыхтит и повязывает её на резные прутики. Потом целует сложенные пальцы и поочерёдно каждое веко, скрытое чёрной повязкой, пропускающей только лёгкое свечение настольной лампы. Арсений невольно тянется к нему, стоит Антону отдалиться — и почти обречённо выдыхает, когда он не наклоняется снова. — Нормально, Арс? — только спрашивает Антон, ещё раз проходясь пальцами по узлам верёвки. — Если туго, сразу скажи. — Нет-нет, нормально, — отвечает Арсений, пару раз дёргая руками. Антон действительно постарался — движение затруднено основательно, и если бы Арсений захотел, он бы всё равно не смог развязаться. Другое дело, что он и не будет пытаться — сам попросил. Думал над этим долго, правда, но попросил. Потому что всё-таки доверяет Антону своё тело безоговорочно, знает, что тот не сделает ничего, что Арсению не понравится, что остановится сразу же, стоит Арсению только попросить. Они ведь обсуждали это до. В тот же день, после очередных съёмок, как Арсений подошёл к Антону за завтраком с купленной атласной лентой в руках и предложил связать его во время секса. Антон, кажется, не был удивлён, — застыл только с чашкой чая в руке на секунду, затем поставил её на стол, чтобы взять из Арсовых рук ленту и рассмотреть её со всех сторон, будто она была как минимум волшебной. Сказал тогда, что они обсудят это вечером, если Арсению и правда хочется — а Арсению действительно жуть как хотелось. Отдать Антону контроль полностью, почувствовать, каково это остаться без возможности касаться Антона и видеть, что же именно тот делает — ощущать только. Прикосновения, горячее дыхание, пальцы, которые ласкают кожу, мокрый язык и мягкие губы. Одни мысли о таком нешуточно подстёгивали сознание, а уверенность в Антоне, как в партнёре, только распаляла. Антон, видно, тоже этой идеей загорелся — ждал его из душа в комнате, усевшись на кровати по-турецки, готовый поговорить и обсудить, чего Арсений хочет и на что готов. А потом ещё сотню раз переспросил, точно ли. Его беспокойство удивляло и умиляло одновременно, он как будто ни разу не обездвиживал его руки во время секса, захватывая их своими над головой или за спиной, или не запрещал трогать себя. Но, несмотря на это, Арсений каждый раз на Антоновы вопросы прилежно отвечал «да», всё же понимая, что завязанные руки от начала и до конца — это, должно быть, совсем другое. И вот теперь они здесь. Темнота и молчание не нагнетают, Арсений скорее очень разгорячён и уже немного возбуждён. Хотя, возбуждён он был перманентно на протяжении всего дня — ходить спокойным решительно невозможно, если знаешь, что вечером тебя свяжут, лишат зрения и облюбят с головы до ног. Насчёт последнего Арсений ни секунды не сомневается — это же Антон. У него даже укусы получаются с любовью, что уж говорить обо всём остальном. Ну а пока об укусах не идёт речи, Арсений много думает — о каждом шорохе, создаваемом Антоном, о том, как тот пересаживается на кровати, удостоверившись, что ничего не натирает и не жмёт, как копошится в тумбочке, как размеренно дышит. Думает, что ему не хватит терпения и выдержки вот так просто пролежать — до боли захочется прикоснуться. Это же изначально был негласный вызов своей гиперактивности, а сейчас вообще хочется по-детски привлекать к себе внимание нерасторопного Антона, — Арсений ёрзает на кровати, выдыхает чуть ли не жалобно, чтобы обозначить своё ожидание и предвкушение. Антон останавливает его мягкой хваткой за бок. — Тише, Арс, будь терпеливее, ладно? — неожиданно произносит Антон на грани со строгостью; Арсений сглатывает. — Понимаю, это сложно, но ты же послушный, м? От резкой смены Антоновой интонации Арсений на секунду теряется, поворачивая голову в ту сторону, где предположительно Антон и находится. Наверное, видя его сейчас, Арс непременно лицезрел бы чужую ухмылку — но он не видит, слышит только переменившееся настроение и заторможено кивает пару раз, соглашаясь. Начавшаяся игра уже не на шутку заводит. Антон, видно, удовлетворившись молчаливым ответом, убирает руку с живота. Перемещает её на ключицы, обводит косточки самыми подушечками, слегка надавливает в центре, — так медленно, изучающе, что Арсений даже задерживает дыхание на мгновение. У Антона пальцы тёплые, он скользит ими вверх по шее, сдавливает двумя пальцами челюсть и вынуждает этим слегка приоткрыть губы. Обводит пальцем нижнюю губу, собирает влагу от частого облизывания, размазывает её ещё и по верхней, и после этого проникает фалангой внутрь горячего рта. Арсений жмурит глаза под повязкой, сбивается с дыхания, и послушно распахивает рот шире, дотрагиваясь кончиком языка до солоноватой кожи. Слышит, как Антон глухо сглатывает, когда губы начинают посасывать палец. Антонова удивительная фиксация на Арсовых губах в который раз оправдывает себя — и Арсений даже не удивлён, что тот начал именно с этого. Но отзывается незамедлительно, облизывает кожу, принимает палец глубже, чувствует, как подушечка давит на середину языка, как Антон поступательно двигает пальцем. И наверняка это выглядит развязно и мокро со стороны — Арсений мычит, слышит Антоново громкое дыхание, и думает, что хотел бы увидеть его блестящие глаза сейчас. Там наверняка полно обожания и вожделения, плескается горяче-противоречивая смесь из мягкости и желания, и Арсений рад был бы это увидеть уже в который раз, но — не сегодня. Запоздало думается, что даже будучи связанным, Арсений всё равно имеет влияние — не в возможности в любую секунду остановиться, дело не в этом, — а именно в способах распалить Антона и возбудить. Это же не только про доверие и делегирование полномочий, но ещё и про всецелую отдачу и желание сделать так, чтобы понравилось не только ему. И у него это получается несомненно, потому что он слышит Антоново: «Хорошо, Арс», сказанное на выдохе, прежде чем Антон начинает скользить пальцем по нижней губе. Цепляет её коротким ногтем за секунду до того, как палец совсем покидает рот, и ведёт вниз, по подбородку, шее, впадине ключиц. Слюна холодит кожу. — Антон…— начинает Арс, облизывая губы и вдыхая-выдыхая ртом воздух. Он не знает, что конкретно хочет попросить — мысли предательски разбегаются в голове, всё сосредотачивается только на мокрой от его же слюны дорожке, которую Антон прочерчивает на коже пальцем, дует на неё, и сдвигается чуть вверх, чтобы невесомо поцеловать ключицы. — Чего ты хочешь, Арсений? — тихо шепчет Антон, скользя пальцами по груди вниз, очерчивая косые мышцы живота, пупок, проходясь по кромке трусов. Он не идёт ниже, оглаживает резинку, медленно проникает под неё, но не дальше. Ответа ждёт, несомненно. Только наклоняется ближе, так, что Арсений чувствует его дыхание на щеке. Арсений не может дышать ровно, он настроен на нужную волну и заведён уже достаточно, чтобы пытаться двинуться ближе, податься навстречу, вскинуть бёдра — и каждый раз услышать только приглушённый Антонов смешок и сбивчивое «тише-тише», сказанное над ухом. Это раздражает настолько, насколько и возбуждает — Арсений знает, на что способен Антон в попытке извести его до изнеможения, и знает, что сейчас у него на руках полное Арсово подчинение. Но Арсений не может поделать с собой ничего, когда пытается выхватить у Антона чуть больше того, что он делает; как будто нетерпеливость сможет убедить Антона прикасаться ощутимей, давить пальцами на кожу сильнее, продвигаться быстрее — Антон не глупый, Антон знает, как надо. Он выученным мазком языка под ухом проводит, дышит жарко, прикусывает мочку, и Арсений только и думает, как этот язык пройдёт по его губам, смажет слюной, скользнёт внутрь рта, мягко раздвигая губы. И он выдыхает даже больше от мыслей, чем от горячей Антоновой близости. Его грудь, ещё скрытая под футболкой, соприкасается с обнажённой Арсения, ткань щекочет соски, и тяжесть его тела до того приятна, что Арсений мысленно растекается от осознания, как всё это выглядит со стороны, и, главное, — как это видит Антон. Арсению уже жарко. Но сейчас — вопрос. Антон повторяет его еле слышно, ладонями оглаживая ягодицу, скрытую тканью боксеров, слегка скребёт ногтями кожу на пояснице, вынуждая прогнуться вверх. Кожа горит от прикосновений. — Поцелуй меня, Антон, — с придыханием говорит Арсений, жмурясь под маской и в очередной раз ёрзая под Антоном, когда он снова проходится по низу живота пальцами. Всё так остро — ощущения, мурашки по коже, дыхание громкое, и его, и Антоново. Антон же снова вздыхает, хотя, скорее, воздухом как будто давится, и приближается к лицу — Арсений слышит даже, как он облизывает свои губы. Чувствует секундой позже, как тот мягко дует на губы, заставляя Арсения их слегка приоткрыть и потянуться навстречу, — но не встретить ничего, кроме разочаровывающей пустоты. Антон дразнится, распаляет, вынуждает желать его губы на своих чересчур сильно, тыкаться, как слепому котёнку, в поисках такого нужного сейчас прикосновения. Антон же не перестаёт ни на мгновение оглаживать его тело, как будто заново изучать пальцами, задевать соски и проходиться по рёбрам на грани щекотки, но всё равно каждый раз как будто хочет свести Арсения с ума своей медлительностью. Он вообще по жизни, как ограничитель вечного Арсового двигателя, — и это, наверное, стоит того, чтобы потерпеть. И сейчас Арсений только и может, что задушено выдыхать, кусать губы и двигаться туда, где, по его мнению, должен находиться Антон. Чтобы урвать на толику больше, чем тот готов пока предложить. Антон сидит, наверное, на краю кровати, нависает над Арсением и совершенно по-ублюдски улыбается на чужие мучения. Снова приближается к лицу, когда Арс расслабляет шею и падает головой на подушку. Выдаёт что-то по типу «ц-ц-ц» на грани слышимости и прикасается губами к губам совсем невесомо, ведёт языком по нижней и делает это до того медленно, что Арсений мысленно просто умирает на месте. Понятно же — двинь Арсений головой сейчас вверх, попытайся углубиться в поцелуй, попробуй хоть чуть-чуть ускориться, Антон снова отодвинется. Поэтому остаётся только сжимать пальцы и жмуриться под маской, пока Антон уже раздвигает губы языком, прижимается сильнее, переводя вместе с этим руку на линию челюсти, поглаживая подушечками кожу, вызывая таким незамысловатым прикосновением дрожь и горячую волну возбуждения внизу живота. Арсений выдыхает глухо, Антон тут же ловит ртом его воздух, и это больше похоже на то, что они дышат друг другом, а не целуются — мысль об этом промурашивает с головы до ног. Шея затекает от Арсовой машинальной попытки быть ближе, и Антон как будто чувствует — прекращает держать челюсть пальцами, подкладывает ладонь под шею, и мнёт кожу аккуратно, расслабляюще. Углубляет поцелуй вместе с этим, мокро лижет языком губы, проникает им внутрь, чтобы провести по кромке зубов, прикоснуться к Арсовому языку. Слюна чмокает пошло, а Арсений даже игры ради не предпринимает попытки перехватить инициативу, наслаждается тем темпом, который навязывает Антон; он, наконец, разгоняется, видимо, решив удовлетворить Арсову нетерпеливость, и целует-целует, пока им двоим не перестаёт хватать воздуха. Отстраняется неторопливо, жарко дышит, гладит второй ладонью щёку — и Арсений плавится, не удержавшись чмокая Антона, куда придётся. Кажется, смазано попадает в кончик губы. Антон мягко фыркает, словно кот. Но после тяжесть его тела на секунду пропадает, понятно становится, что он встаёт с кровати. Вопреки ожиданиям, всё же возвращается быстро, перекидывает ногу через бёдра и усаживается на них, ниже паха, сознательно игнорируя чужое возбуждение. Видно, так удобнее — склониться ниже, упереться руками по обе стороны от Арсового тела, начать тягуче зацеловывать кожу на шее пухлыми мокрыми губами. Антон лижет чувствительное место под ухом — Арсений жарко выдыхает; прикусывает нежную кожу под челюстью — Арсений против воли ёрзает и надрывно вдыхает; ведёт дорожку поцелуев по шее и коварно оставляет возле ключицы засос — Арсений не может сдержаться и стонет. Думать о том, как этот засос потом прятать, нет ни сил, ни желания, потому что Антон спускается губами к груди, обводит языком сосок. Язык горячий, дышится трудно, и Антон, отрываясь от одного соска, трёт его подушечкой большого пальца, вместе с этим лижет второй. Знает же, что чувствительные, знает, что Арсения простреливает возбуждением до самых кончиков пальцев, — и ласкает так нежно, что в каждом посасывании, круговом движении, надавливании столько чувств, что Арсений вряд ли справляется. Запрокидывает голову вверх, выгибается, сбивается с дыхания уже в сотый раз за сегодня, и понимает, насколько выкручены ощущения на максимум без возможности видеть. Ведь перед глазами чёрное ничего, и Арсений сосредотачивается на этом: на шершавом языке, на пылающих пальцах, на нежных поцелуях; Антоновы мысли абсолютно прослеживаются во всём. В том, как он касается, как бережно чертит линии на коже, как кусается даже — мягко, с чувством, с толком. У Арсения в груди чешется сильно, потому что они не трахаются, не занимаются сексом — они любовью занимаются, несмотря на присутствующие не совсем традиционные атрибуты. Соски холодит воздухом, когда Антон от них отрывается, опускается ниже, гладит бока ладонями. Член уже болезненно трётся о ткань нижнего белья, и так хочется к себе прикоснуться — нестерпимо — но связанные руки всё ещё безвольно висят над головой. Антон игриво прикусывает край пупка. — Ты очень красивый, Арсений, — неожиданно шепчет Антон, покрывая вздрагивающий живот мелкими поцелуями. После стольких минут тишины, Арсению нужно несколько мгновений, чтобы сосредоточиться на его голосе. — В этой маске, со связанными руками — ты очень красивый. Сильно. Стон вырывается неосознанно — Антон говорит всё это тихо, медленно, прерываясь каждый раз на очередной поцелуй, уходящий всё ниже и ниже по телу, и Арсений не может сдержаться, когда губы доходят до самой кромки трусов, а пальцы так остро оглаживают внутреннюю сторону бёдер. Антон знает досконально все его эрогенные зоны и так умело этим пользуется, осознавая всё превосходство, находящееся сейчас у него в руках — Арсений чувствует его губы, которые улыбаются в кожу, чувствует, как у самого, кажется, совсем покраснели щёки и кончики ушей. Потому что знает, что Антон сейчас на него смотрит — пристально, должно быть, исподлобья рассматривает, скользит взглядом по раскрасневшемуся лицу, румянцу на щеках, испарине от возбуждения. На заполошно бьющуюся жилку на шее и приоткрытые губы, которые Арсений терзает зубами за неимением альтернативы и от слишком сильных ощущений. От этого возможного взгляда хочется нерационально скрыться, до того смущают даже мысли — хоть не им и говорить о таком, но Антоновы комплименты, особенно во время секса, всё ещё вводят в краску. Сколько бы они не занимались любовью, сколько бы не говорили о своих кинках и предпочтениях, Арсения, кажется, до конца жизни будет возбуждать одно-единственное «ты такой красивый, Арс», сказанное Антоном вообще где угодно — на съёмках ли, в офисе ли, по дороге домой или уже дома. Важны даже до какой-то степени не столько сами слова, а то, как Антон это говорит — так, будто Арсений та самая вата в руках у енота и сейчас растворится. Единственный, бесценный, тот, кого боятся потерять. Арсений до мозга костей пиздец как возбуждён. А ещё Арсений начинает нерационально раздражаться из-за нетерпения, ёрзает на постели, пыхтит, хоть и Антоновы пальцы всё ещё гладят остро, возбуждающе, правильно. Антон всё, несомненно, чувствует. Раздражение, желание, подходящее к концу терпение. Шепчет что-то расслабляющее, дует на низ живота и — боже, серьёзно — оттягивает резинку трусов и сразу отпускает так, что она шлёпает по коже. Скопившееся возбуждение вибрирует волнами, Арсений глухо выдыхает и слышит приглушённый Антонов смешок. Он издевается. — Антон, если ты ещё раз… — Тих-тих, терпение. Прости, очень хотелось это сделать, ты просто от напряжения скоро лопнешь, — перебивает его Антон, и Арсений обиженно пыхтит. Он бы непременно посмеялся с этой ребяческой выходки, но он действительно напряжён и разморен одновременно, если такое вообще возможно — и как же хочется уже ощутить Антоновы губы в более откровенных местах. И Антон не заставляет ждать ещё более — лижет головку прям так, через ткань, из-за чего прикосновение получается смазанное и неяркое, но Арсения всё равно как будто прошибает, потому что томительная прелюдия, видно, довела до крайней чувствительности. Антон лижет ещё раз, целует и наконец тянет пальцами резинку трусов вниз, стараясь не раздражать возбуждённый орган излишним прикосновением ткани. Сползает ниже, стягивает с Арсения последний элемент одежды, но при этом сам, кажется, так и остаётся в футболке. Хорошо, что Арсений не может увидеть, как лежит абсолютно голый под ещё практически одетым Антоном. Антон тем временем устраивается у него в ногах — Арсений чувствует, как прогибается матрас под его весом. Пару раз, как будто на пробу, проводит ладонями по тазовым косточкам, бёдрам, и Арсению так мало, так катастрофически не хватает, что он готов просить: и шепчет тихое, почти неразборчивое пожалуйста, Антон. Тот слышит. Конечно, слышит, дышит громко, сопит, чего-то копошится недолго и требовательно подхватывает бедро под низ, чтобы надавить, без слов указать их поднять. Но и словами припечатывает тоже: — Раздвинь ножки для меня, пожалуйста, — ласково говорит Антон и сам ладонями направляет, поднимает Арсовы ноги и, когда он сгибает их в коленях, прикусывает косточку на лодыжке. На щеках — пожар, кожа горит, а Антон выбирает, как всегда, самую пошлую из возможных формулировок, гладит пальцами согнутую коленку, целует, начинает спускаться губами вниз, на внутреннюю сторону бедра. Арсений уже не думает о том, настолько открыт он сейчас перед Антоном, как тот разглядывает его всего, ласкает взглядом, — в мыслях только сильное желание, чтобы он прикоснулся иначе: к члену, к промежности, вставил пальцы, возможно, свой длинный острый язык. Потому что ожидание самого пикантного просто-напросто сводит с ума. Арсений стонет, когда Антон мягко прикусывает кожу на бедре. — Я всё вижу, Арсений, — как будто прочитав мысли, начинает Антон. — Ты пиздец какой горячий, Арс. И мне так приятно, что ты настолько мне доверяешь, что дал себя обездвижить и лишить зрения, — он говорит приглушённо и как будто вдумчиво, мажет губами складку между бедром и пахом. — И ты очень течёшь, знаешь? — в подтверждение своих слов Антон размазывает пальцем выступившую естественную смазку по низу живота, наконец берёт член в ладонь и трёт большим пальцем щёлку — Арсений дёргается резко, лента на запястьях натягивается. — И так сжимаешься, когда я делаю что-то приятное… Кажется, будто Антон всё это время прогружался, чтобы сейчас выдать череду пошлых подробностей, заставляющих уши гореть пуще прежнего. Арсений судорожно выдыхает, проклиная тот день, когда научил его так много разговаривать во время секса — связанным и лишённым возможности наблюдать за Антоновыми действиями, Арсений чувствует себя совершенно беспомощным перед этими словами, смущённо закусывает губу, тяжело дышит сквозь неплотно сжатые губы и старается не думать, насколько удовлетворил Антона своей реакцией. — Антон, клянусь, я стукну тебя ногой, если ты не прекратишь надо мной издеваться… — Я? Издеваться? Боже упаси, — и с этими словами Антон дует на головку, лижет её языком мягко и берёт в кольцо плотно сжатых губ — теперь Арсений мысленно клянётся, что может кончить только от этого. Внизу живота расплывается тепло от долгожданного внимания — Антон давит языком на щёлку и сразу берёт глубже, опускается, смазывая член горячей слюной. И если бы у Арсения не были закрыты глаза, он бы закатил их рекордно сильно — настолько он этого ждал, и настолько это приятно. Он любит Антонов рот и то, как он насаживается на член размеренно, не помогая себе руками, одну ладонь держа на складке между бедром и пахом, поглаживает её пальцем — Арсений мычит удовлетворённо на очередную фрикцию, пытается вскинуть бёдра, и Антон, неожиданно, его даже не останавливает. Перед глазами прыгают черно-белые мушки — так сильно Арсений жмурится. И кажется, повязка к концу окончательно пропитается влагой. Антон же сосёт всё интенсивнее, быстрее, избыток слюны хлюпает в полной тишине комнаты, но давления только губ и языка так разочаровывающе недостаточно, чтобы кончить, — вот Антон выпускает член изо рта, лижет от основания до головки, снова заглатывает. Арсений вскидывает бёдра, не чувствуя к этому препятствий, мир нешуточно сужается только до Антоновых действий, — боже, как же это хорошо. Невозможность запустить руку в мягкие кудряшки кажется преступлением — у Арсения аж зудит в основании черепа от такой несправедливости, он заламывает пальцы, хватается ими за ленту, натягивает её на запястьях и — стонет. На повышенных — когда Антон берёт глубоко, пропускает член в горло и утыкается носом в лобок. Вместе с этим трёт пальцем промежность, и Арсения чуть ли не подкидывает на кровати — всё тело простреливает терпким удовольствием, губы сохнут от частого тяжёлого дыхания. Антон закашливается, соскальзывает с члена ртом, не прекращая дрочить медленно, без нажима, а у Арсения в голове только образ его намокших от слёз щёк и красные, припухшие губы. Это уже невозможно спокойно выдерживать, но Антон не даёт передышки — щёлкает крышка от смазки, и через секунду Антон приставляет пальцы к промежности, смазывает кожу и проникает внутрь одним пальцем — плавно и не спеша, не сгибая палец, а просто растягивая податливые мышцы. Вместе с этим лижет член по всей длине, берёт в рот головку, обводит её по кругу языком — либо, чтобы отвлечь от возможных неприятных ощущений по началу, либо же чтобы просто медленно свести с ума. Но от всего этого внизу живота затягивается тугой, мучительный узел удовольствия; Арсений стонет — у него на ногах поджимаются пальцы. Через несколько минут к одному пальцу добавляется второй, Антон входит ими ритмичнее, но всё ещё церемонится, делает всё мягко, с оттягом, заставляя Арсения прогибаться в пояснице, мычать глухо, с каждым толчком натягивать ленту сильнее. Пальцы по смазке скользят совершенно легко, прямо как Арсений — по взмокшей постели. Антон ещё, как назло, сгибает пальцы и давит на простату. Ещё чуть-чуть и Арсений кончит. — Антон-Антон… — задушенно выдавливает из себя Арсений. — Я…кончу сейчас, хватит… — пальцы сжимают ленту треморно, соскальзывают из-за влажности, а бёдра дрожат из-за переизбытка ощущений. Оргазм уже начинает формироваться внизу живота. — Ну так кончай, — просто говорит Антон, обводит головку языком по кругу и опускается вниз, плотно обхватывая член губами. Арсений дёргается от сильной чувствительности, в уголках глаз собирается влага, которая моментально впитывается в маску. — Нет, я хочу…— запинается, замолкает и чувствует, как у него пылает абсолютно всё тело — от удовольствия, от смущения, от горячего Антонового рта, от таких же горячих пальцев. Мысли разбегаются. Но Антон, услышав невнятную и незаконченную просьбу, тут же останавливается. Выпускает член изо рта и перестаёт трахать его пальцами. Но не вытаскивает их — и если бы у Арсения были свободны руки, он бы закрыл лицо ладонями, потому что каждую секунду ощущает Антоновы пальцы в себе, чувствует, как сжимается на них почти предоргазменно, и знает — Антон испытывающе на него смотрит. — Что? Чего ты хочешь? — досадливый вздох стынет поперёк горла, потому что Антон точно над ним издевается. Снова. Издевается — и пару раз толкается пальцами внутрь, потом снова останавливаясь. Арсений готов взорваться. — Хочу…кончить с твоим членом внутри. Кажется, что под конец фразы Арсений практически переходит на шёпот — но он уверен, Антон услышал то, что хотел. Он всегда делает это — заставляет говорить — даже, если точно знает, чего Арсений попросит. И непонятно — это возбуждает дико или раздражает до трясущихся пальцев. И, если подумать, скорее всего всё вместе. И почему-то мысль о том, что он не хочет кончать без Антона внутри даже запоздало не кажется идиотской — прямо сейчас ему хочется так. Ближе, ещё откровеннее. Чувствовать его полностью, сжиматься на члене и вызывать этим у Антона его сладкие стоны. Это же изначально про доверие, правильно? Секундой позже издалека слышится Антонов смешок — он гладит ладонью внутреннюю сторону бедра и вытаскивает пальцы, пару раз самыми кончиками проходясь по чувствительным растянутым мышцам. Арсений весь, как натянутая струна, — заполошно облизывает губы, выдыхает, чувствует пульсирующие отголоски недавнего предоргазма. Даже рад, что Антон убирает от его тела руки в какой-то момент — ну, то есть, совсем — шуршит простынёй, елозя, но не издаёт больше ни звука. Критическое наваждение развеивается медленно. — Что ты сейчас делаешь? — сдавленно шепчет Арсений, чтобы не чувствовать себя отстранённым. — Думаю, какой ты сексуальный, и как я тебя хочу, — отвечает Антон таким же интимным полушёпотом, мягко дотрагиваясь до щиколотки пальцами. — А вообще снял футболку и трусы. Собираюсь трахнуть тебя, если ты не против. Арсений смеётся, потому что не может иначе с этим дуриком прелестным. Запрокидывает голову и смеётся, а Антон вместе с ним — наверняка у него вокруг глаз собрались лучики-морщинки. Это ощущается до крайности уютным — вот так просто смеяться во время секса с человеком, которого любишь. Которому ты доверяешь своё тело вот так сильно — трогать, целовать, доводить до истомы. Которого ты не просто до пошлого внутрь пустил, а в сердце же, ну, в душу. — Так уж и быть, разрешаю, — вторит ему Арсений, отсмеявшись, и чувствует, как Антон гладит его бедро, хихикая. Антон устраивается между Арсовых ног — приходится специально развести их шире, — наваливается сверху, и его горячее дыхание щекочет ухо. До ненормального сильно хочется обнять Антона за шею, прижать к себе ещё сильнее, увидеть его глаза — и это подстёгивает так нешуточно, что возбуждение неустанно пульсирует под веками, внизу живота, по всему телу. Искрит на кончиках пальцев, по ощущениям. Только от того, что он не может до Антона докоснуться. Зато Антон касается — ведёт пальцами по боку, по бедру, сжимает ягодицу, вынуждает Арсения сцепить ноги у него на пояснице. Из них получается какой-то сплошной комок возбуждения — Арсений и не против совершенно. Антон же игриво кусает его за челюсть. — Красивый такой, — шепчет Антон прямо в губы секундой позже и входит одним плавным толчком. У Арсения дёргаются завязанные руки, он всем телом вздрагивает, прогибается и растягивает губы в глухом стоне — Антон ловит этот стон своими, затыкает, целует глубоко, начиная двигаться после нескольких мгновений на привыкнуть. Спазмом сводит низ живота моментально — Арсений на пределе и вряд ли удастся продержаться долго; Антон это наверняка знает и сам. Входит так хорошо, с таким темпом, как Арсений любит: и не быстро, и не медленно, и вообще до одури правильно — Арсений стонет в Антоновы губы, тот подхватывает и стонет тоже. Его ладонь на ягодице сжимает, оттягивает, иногда пальцы соскальзывают на чувствительные мышцы, обхватывающие член. В эти моменты Арсений вздрагивает и подаётся бёдрами ближе, насколько позволяет лента, получая в ответ поощрительные Антоновы мычания. Чувствуется, что тот тоже по грани ходит — его движения рваные, хоть он и старается держать темп, треморные как будто, пальцы на коже подрагивают; его стоны горячие, он выдыхает тяжело в губы, когда член входит во всю длину, и Арсений, срываясь с шёпота на какие-то всхлипы, просит сильнее. Антон слушается сразу — кожа об кожу бьётся звонче, толчки становятся крепче, с оттягом такие, и Арсений блаженно выдыхает, мечтая укусить Антона хоть куда-нибудь, потому что выдерживать столько эмоций уже просто невозможно — они роятся в голове, в мыслях, по всему телу, — и никакими стонами не получается их выплеснуть до конца. Член зажат между животами, трётся о кожу, но этого решительно недостаточно, чтобы кончить, хоть и кажется, что уже вот-вот. Он говорит об этом Антону, и на член ложится Антонова ладонь, которая растирает головку и размазывает выступившую смазку вниз-вверх. Вместе с этим Антон стаскивает повязку с глаз, она сбивается где-то в волосах, и свет от лампы чуть ли ослепляет, когда Арсений распахивает глаза и встречается взглядом с Антоном: он тяжело дышит ртом, щёки и уши покрасневшие и по виску стекает капелька пота, которую почему-то сильно хочется слизать языком. Этого всего вкупе становится более чем достаточно, чтобы на Арсения волнами накатил оргазм — он не оглушает, не отключает мозги, но он яркий до той степени, чтобы громко протяжно застонать и натянуться струной, выгнув поясницу. Он чувствует, как сжимается на члене судорожно, и слышит, как Антон в этот момент рвано выдыхает — но продолжает ему дрочить. Это уже даже болезненно из-за сильной чувствительности: то, как он размашисто входит ещё несколько раз, доводя себя, как дрочит, выдавливая остатки спермы. Он кончает скоро тоже — застывает и дрожит, а Арсений тянется целовать его покрасневшие от зубов губы. Арсений вообще любит смотреть, как Антона накрывает оргазм, и он благодарен ему за то, что тот вовремя снял с него маску. Так можно рассмотреть до безумия красивого Антона, как он стонет глухо, когда на пике, как закатываются его глаза, как иногда у него дрожит нижняя губа. Антон все ещё в нём — дышит быстро, лениво отвечает на поцелуй, а его тело теперь тяжелее ощущается сверху. Но он выходит после поцелуя медленно, стягивает презерватив и тянется к тумбочке за салфетками, после заботливо вытирая сперму с Арсового живота. Арсений чувствует, как пульсируют растянутые мышцы, и смущённо закусывает губу. Руки наконец-то оказываются свободными. Антон развязывает узелки — Арсений чувствует дрожь в его пальцах после оргазма, — и берёт в свои ладони Арсовы руки, мягко растирая затёкшие запястья. Это приятно, потому что они действительно затекли, и на коже отчётливо виднеются налитые кровью полосы от постоянного натяжения. Антон эти полосы целует едва ощутимо, а Арсений не может налюбоваться. У него ещё сердце в груди пляшет, никак не может успокоиться, но Антон, сидящий напротив, такой прекрасный, что это никак успокоению и не способствует. Арсений не может удержаться и убирает с его лба спадающую кудряшку, Антон смешно фыркает — они улыбаются оба, как придурочные. У Антона вообще волосы взмокшие, глаза блестят и заполошно вздымается грудная клетка — и ради этого момента любования стоило не видеть его во время секса. Чтобы сейчас влюблённо чуть ли не булькать. — Ну что? — спрашивает Антон, завалившись на вторую сторону кровати. Арсений укладывает свою голову ему на грудь и ложится поперёк, занимая, как всегда, много места. — Это был…интересный опыт. Мне понравилось, ты, как всегда, жутко возбуждающий, — говорит Арсений. Антон усмехается, накручивая на палец прядку Арсовых волос. — Я бы повторил, только с тобой в главной роли. — Не, я ж темноты боюсь, — отвечает Антон, и Арсений прыскает со смеху, поднимая на него взгляд и щёлкая по носу пальцами, потянувшись. Антон смеётся тоже, отфыркиваясь и хватая Арсову руку от греха подальше, чтобы не хватался за что попало. Но Арсений знает, что Антон уже согласен.