Осознанность

В прошлой жизни Сян Тянь Да Фэйцзи создавал свой идеал, в глубине души мечтая оказаться на его месте и с его внешностью. Мраморно белая кожа, тело, вдохновлённое древними статуями богов, прямой точеный нос и голубые глаза, опутанные внутри тоненькими линиями синих, едва заметных вкраплений. Благородство и надменность. Воплощение зла и эстетического наслаждения. Мало кто откажется иметь всё то, чем в порыве любви к собственному детищу одарил Сян Тянь Да Фэйцзи Мобэй-цзюня. В черновиках хранилось сотни наработок для развития столь полюбившейся автору сюжетной ветки с Северным Королем, он даже успел написать несколько кусков, превышающих тысячу иероглифов. Однако, читателям нужен был Ло Бинхэ, а автору нужны деньги. На этом и порешили. Мобэй-цзюнь появлялся то тут, то там, но в итоге окончательно затерялся в сотнях новых сестричек, победах Ло Бинхэ, заклятий, проклятий и прочего интригующего словоблудства, приносящего прибыль. Переместиться в собственное произведение и стать третьестепенным персонажем, возомнившем о себе бог знает что. Сян Тянь Да Фэйцзи был до крайности возмущён таким положением дел. Первое время в собственном романе находиться было невыносимо, он с превеликим трудом заставлял себя учиться жить заново. В новом теле, в новом мире, в новой семье. Снова стать ребёнком было не так приятно, как в мечтах, а второй шанс оказался скорее плевком в лицо. Годы тянулись неимоверно долго, но неизбежно. К стопкам бумаг Система подкинула ему ещё больше сложностей в виде бессознательного Мобей-цзюня. Теперь он не автор, а мальчик на побегушках у собственного дитя, крайне трусливый — лорд пика Аньдин, Шан Цинхуа. «Надо было его тогда убить» — мелькало в голове у Шан Цинхуа временами, когда прописанный им от кончиков заострённых ушей до носков ботинок демон до синяков колотил его. Хотя, в основном демон делал это не то чтобы специально. Шан Цинхуа сам прописал Мобэй-цзюня как властного и недоверчивого, со вспыльчивым характером демона, так что тот при любом неповиновении или недостаточно хорошо выказанном уважении отталкивал Шан Цинхуа до ближайшей стены. Хорошо, если стена была. Окончательно его добило появление в «Пути гордого бессмертного демона» Шэнь Юаня, таскавшегося везде в притирку с Ло Бинхэ. Вечные никем непрошенные хвалебные речи о «чистом, как белый лотос» ученике заставляли их обоих периодически нервно вздыхать от осознания последующих событий, а Шан Цинхуа помимо этого ещё успевал задаваться вопросом о том, что это Шэнь Юань так сладко поет о главном герое. Злость и страх Шан Цинхуа сменялись злорадством, но видеть Ло Бинхэ, что несколько лет приносил стабильный заработок, только издалека, было всё ещё неприятно. Рутиной стало размазывать по синякам зеленоватую мазь, чтобы побои прошли быстрее, сидя за отчётами, графиками и списками покупок. Никаких выдающихся навыков Шан Цинхуа не имел. Даже внешностью Сян Тянь Да Фэйзци его обделил. От осознания всего это было смешно. И больно. Мысли опять возвращались к убийству предательскими вспышками, глушил их Шан Цинхуа редко, подкидывая разгорячившемуся сознанию более разумные идеи. Какой смысл переживать о прошлом, если в случае чего ты можешь просто подсунуть нужным людям или демонам нужную информацию, а они всё сделают за тебя? Предаваясь таким мыслям, Шан Цинхуа всё откладывал и откладывал свой план. А потом бросался в самое пекло — спасать Мобэй-цзюня. План летел в утиль, освобождая дорогу новому. Но разве Шан Цинхуа мог? Даже при всей своей эгоистичности он не позволит умереть никому из своих хоть как-то прописанных детищ, а уж тем более не убьёт любимчика собственноручно. Иногда Шан Цинхуа жалел о своём выборе. С чего он взял, что холодность и отстранённость — идеал? Он не знал. С каждым разом желание оказаться в теле Мобэй-цзюня всё сильнее отходило на второй план. Быть главой пика Аньдин было нелегко, но по сравнению с вечными войнами, предательствами и полным отсутствием хоть каких-то друзей заполнение бумаг не было чем-то сложным. Чем дольше Шан Цинхуа находился рядом с Мобэй-цзюнем, тем сильнее он того жалел и боялся. Боялся того, во что он превратил чужую судьбу. Страшнее всего стало осознание, что в какой-то момент Мобэй-цзюнь перестал восприниматься как великий и ужасный мужчина мечты, в описании остались только два последних слова. И вот, у Шан Цинхуа появился новый повод себя проклинать. Смирившийся и нашедший плюсы, казалось бы, во всём, он вновь уткнулся в стену. Лорд пика Андин — статус, которым может похвастаться не каждый второй. Быть худшим из лучших намного приятнее, чем быть средним большинством. Какое никакое, но доверие от повелителя Северных земель Царства демонов. Жаловаться на внешность тоже не приходилось: перестав смотреть лишь на прописанных по всем канонам фансервиса героев, Шан Цинхуа с удивлением осознал, что особо от них не отстаёт. Много бумажной работы — мало физической. Объявили предателем — вернули обратно. Всё, вроде, пришло к душевному спокойствию, оставляя лишь недосып. Но это «вроде» порушилось от единственной и до безумия простой мысли о том, что он безмерно хочет провести рукой по чёрным, отливающими синевой, словно шпинель, волосам. Новая и главная причина для ненависти к прошлой версии себя была безумно простой в понимании, но очень сложной для формулирования. Прописать любовную линию Мобэй-цзюню, чтобы потом пойти по стопам Шэнь Цинцю? Не выливать в интернет свою потаённую от самого себя влажную фантазию? И ещё десятки вариантов, которые сейчас он бы никак не смог осуществить. Шан Цинхуа устал от самого себя, от слишком полюбившегося Мобэй-цзюня. Ему хотелось домой, к плохо работающему ноутбуку, к переписанной книге и, он надеялся, к большим донатам. Перевёрнутый благодаря Шэнь Цинцю с ног на голову сюжет был ему теперь неизвестен. Понятным и явным было только то, что множество пикантных и не очень сцен в устном рассказе было опущено. Шэнь Юань, выписывающий по десятку гневных комментариев за раз, встав на место Шэнь Цинцю перенял манеру персонажа постоянно отмалчиваться. Лишь изредка эти двое вели хоть насколько-то задушевный разговор. ...А ещё дома тёплая постель и никаких туда-сюда снующих учеников или демонов. Оповещение от системы висело уже неделю. Он был не готов остаться и не готов уйти. Мало-ли он очнётся призраком на собственных похоронах? Выбросить в мусор больше двадцати лет жизни второй раз, но только теперь осознанно. С другой стороны, эта беготня вечно продолжаться не могла. Она и не продолжилась. И опять всё из-за страха смерти. Обе его жизни прочно крутились лишь вокруг выживания за неимением даже этого простого блага. В панике от слов и действий Лингуань-цзюня, Шан Цинхуа истошно крикнул: «Мой Король!». И тот пришёл. Дотащил, считай, собственноручно до своих владений, а по дороге ещё пообещал сделать тянутую лапшу. На последнее Шан Цинхуа не особо рассчитывал, однако безэмоционально брошенное: «Сделаю», вселило в него чересчур много надежды. Впервые за всё время пребывания в собственном романе он расслабился, растянувшись в старой тележке. Всё ведь неплохо, а с чувствами он как-нибудь разберётся. Прошла неделя в полном спокойствии, страх и неуверенность подкидывали новые варианты расправы над ним, но Мобэй-цзюнь спокойно заходил в отведённую Шан Цинхуа по возвращению комнату. Пусть ничего дурного ему ещё не успели сделать, старый страх остался, и осталось умение Мобэй-цзюня абсолютно беззвучно перемещаться. Увлечённый написанием давно вынашиваемого сюжета, Шан Цинхуа криво и наспех выводил иероглифы, оставляя кляксы туши на руках и столе. Он писал уже не первую страницу, запястья его нещадно болели. За долгие годы вдали от компьютера он всё ещё не мог привыкнуть к тому, что текст надо набирать не на клавиатуре. Взглянув на проделанную работу, он потянулся к баночке с кистями. — Закончил? Идем. — холодное дыхание опалило шею. Шан Цинхуа взвизгнул и дёрнулся в сторону, повернув голову в сторону звука. Мобэй-цзюнь смотрел ему прямо в глаза, слишком близко нагнувшись. С трудом удержавшись от падения, перепуганный до ужаса Шан Цинхуа потупил взгляд на заляпанные рукава ханьфу. Было стыдно от мысли, что Мобэй-цзюнь прочитал написанный им кусок текста. По сравнению с его прошлой работой эта была невинной: хвалебные речи, приключения и любовь. Просто неуместно, не доделано и не для глаз кого-то, так же созданного изначально на бумаге. Ещё и грязь, разведённая повсюду, привычка разбрасывать всё настолько старая, что контролировать её было невозможно. А Мобэй-цзюня раздражало подобное — всё должно быть на своих местах. Сколько раз отведённый Шан Цинхуа старый маленький кабинет грозились разнести в клочья за бардак, что он был вынужден за считанные часы привести его в идеальное состояние? Столько раз он сталкивался с пробирающей до дрожи скурпулёзностью, не вязавшейся со столь отрешённым внешним видом, что научился создавать иллюзию порядка за десять минут. Ему, однако, и одной сегодня не дали. — Мой Король, позвольте поинтересоваться, куда? — на выдохе спросил Шан Цинхуа. Мобэй-цзюнь промолчал. Ещё бы он ему так легко ответил. Взяв лист бумаги в руку, он долго вглядывался в скачущие строчки, а потом вновь посмотрел в глаза, да так, что захотелось тут же спрятаться. Слишком понимающим и настойчивым был взгляд. Положив лист на место, он подошёл к двери, не издавая ни звука. Шан Цинхуа бросился вдогонку, надеясь, что так избежит гнева, которого и так слишком давно не было. А гнев имеет свойство накапливаться и выливаться на кого-то одного резко и неожиданно, причём из-за сущей мелочи, он точно об этом читал. Попасть под горячую руку не хотелось, спокойствие северных демонов всегда было обманчивым. По холодным коридорам они шли недолго, пара поворотов и Мобэй-цзюнь остановился. Семенивший за ним Шан Цинхуа едва не врезался тому в спину, вовремя успев удержаться, схватившись руками за дверь, ведущую, судя по оформлению, в гостевую столовую. — Заходи. — кивнул на дверь Мобэй-цзюнь. Столовая была маленькой даже по человеческим меркам, Шан Цинхуа был уверен, что это помещение раньше использовали по-другому. Стол в ледяном дворце накрывать было не принято, приглашать кого-либо тоже, так что Мобэй-цзюнь в основном ел в собственной спальне. Лишние помещения всегда переоборудовали во что-то полезное, оставляя нетронутыми лишь главные залы. От осознания этого Шан Цинхуа ещё больше растерялся. Зажмурился, глубоко вздохнул и только тогда понял, что воздух в комнате был тёплым. Он точно знал, что сейчас во дворце оставались лишь одни тёплые покои — его собственные. Столь неожиданное открытие шокировало, но еще больше удивлял сладковатый пряный запах в комнате. Распахнув глаза, он уставился на крупную синюю чашу с лапшой. От тарелки шёл легкий пар, а Мобэй-цзюнь уже сидел в метре от неё. — Это лапша? — спросил Шан Цинхуа, восторженно и глупо улыбаясь. — Ты просил. Садись и ешь. — дëрнув плечами, сказал Мобэй-цзюнь. Ему правда приготовили лапшу. Шан Цинхуа мысленно уже раза три умер, пока садился за стол и пытался совладать с посудой. Руки немного тряслись от неловкости и пристального взгляда сбоку. Рассыпавшись в сумбурных благодарностях на выдохе, он успокоился и со вдохом принялся за лапшу. Не каждый день тебе готовит повелитель Северных земель Царства демонов, так что Шан Цинхуа был намерен выжать всё из данного акта милосердия, растягивая удовольствие настолько, насколько это возможно. Добравшись где-то до середины чаши, игнорировать пытливый взгляд Мобэй-цзюня стало решительно невозможно. Тот всегда не отрываясь смотрел на собеседника или объект своего внимания, не задумываясь, каково людям и не только находиться под столь пристальным взором. — Очень вкусно, мой король. — улыбчиво сообщил Шан Цинхуа, слегка склоняя голову. Он ведь ещё ни разу ничего не сказал с тех пор, как начал трапезу. В голову пришла неуместная мысль про глаза напротив. Сян Тянь Да Фэйцзи всё время выбивал на клавиатуре «голубые как лёд глаза», особо не задумываясь о том самом льде. Глаза у Мобэй-цзюня были как зимнее небо. Ни облаков, ни туч, но солнце всё-же где-то скрылось, оставляя лишь синеву над головами людей. Брови над утопившими в себе Шан Цинхуа глазами слегка насмешливо изогнулись. — Правда очень вкусно! Мой король, спасибо. — Шан Цинхуа рассыпался в комплиментах, и, потупив лицо в тарелку, спрятал заалевшие щëки. Он не врал. Лапша была для него вкусной. Либо его вселенная окончательно сошла с ума и позволила Ло Бинхэ хоть в чём-то уступить, либо с ума сходил Шан Цинхуа. Любовь к собственному детищу рушила все границы. Изначальная зависть и негодование спустя год-другой практически ежедневного созерцания собственноручно написанного идеала сделали своё дело. Так что сектор ненависти устремился больше на себя из прошлого, решившего наградить Мобэй-цзюня тяжёлым детством и отвратительным характером. Временами они друг друга просто не понимали. Один без умолку болтает, второй говорит два слова и думает, что все его сразу поймут. Вот и сформировался новый повод хорошенько встряхнуть себя из прошлого. Этот переполненный неловкостью Шан Цинхуа вечер стал поворотной точкой их с Мобэй-цзюнем отношений. Пылкие взгляды, как оказалось, бросали и с другой стороны, но украдкой, лишь когда Шан Цинхуа не видит. Слабость показывать не принято ни перед кем, но, по-видимому, Мобэй-цзюнь решил поступиться этой установкой, позволяя Шан Цинхуа ловить эти крохи нежности в свой адрес. А ведь он не глупый. Будь он таковым, ещё в прошлой жизни скончался бы от голода в пропахшей плесенью подворотне, не успев даже начать писать роман. Он спотыкался о воздух, ловя пристальные взгляды, ронял кисти, чувствуя холодок на коже, задыхался от случайных прикосновений. Иногда казалось, что над ним просто решили поиздеваться, увидев забавную реакцию человеческого тела на подобные манипуляции. Теория рассыпалась вдребезги, глядя на реакцию самого Мобэй-цзюня. Нервные вздохи и убегающий взгляд громко кричали о том, что это должно было остаться незамеченным. Шан Цинхуа не понимал, когда и в какой момент его любимец уподобился Ло Бинхэ и зажил своей жизнью, меняясь до неузнаваемости. Шан Цинхуа не глупый. Он стеснительный и неловкий. Просидев за столом обе свои жизни, он мог разобраться во всём, кроме своих чувств. И чувств взаимных, он был в этом убежден. С той миской лапши всё настолько поменялось, что казалось практически нереальным. Прошло уже три месяца, Мобэй-цзюнь держал обещание и не трогал его, в обиход вошло легкое похлопывание по плечу или голове, дурной привычкой стало дышать на слишком маленьком расстоянии от шеи. Уверенность во взаимности требовала лишь короткого разговора для прояснения чувств. В худшем случае, Шан Цинхуа бы отвергли и обозвали наивным дураком, но сейчас это было не так страшно, как просто заговорить. Социально неприспособленные влюбленные из разных миров непростительно долго томились в собственном соку. Казалось, уже все в Ледяном замке, а то и во всех северных землях чувствовали эту странную атмосферу между королём и слугой, боясь предположить, чем она вызвана. Вселенная последние недели словно кричала незадачливой парочке. На пике Андин не было никаких дел, Шан Цинхуа мог спокойно выспаться впервые за долгие годы, удручала лишь летняя жара, из-за которой одежды липли к телу, а желание жить испарялось вместе с мелкими речушками. Три часа назад он пытался читать книгу, но, не сыскав успеха, лег на единственную слегка холодную поверхность — стол, не имея сил с него подняться. На границах земель Мобэй-цзюня на удивление стало спокойно и тот за неимением других дел сунулся на пик к Шан Цинхуа, никак не ожидая, что от жары там плывет воздух, искажая предметы в дали. Царила тишина, разрезаемая только звуками природы, никакой человеческой речи. Шан Цинхуа, почувствовав уже привычный холодок на шее, лишь сильнее растянулся на столе. Пробормотал что-то довольное, продолжая дальше лежать бездвижно, лишь бы этот холодок никуда не делся. Холод усилился, окутав всю голову, а ноги мелко затряслись. Крепко придерживая под руки, его подняли и повели вперëд. Только оказавшись в своих покоях, находящихся в ледяном замке, Шан Цинхуа понял, что произошло. Говорить связно было тяжело, он как мог поблагодарил Мобэй-цзюня, чересчур часто повторяя «мой король», но абсолютно об этом не заботясь. Мобэй-цзюнь, вроде ничего не сказав, оставил Шан Цинхуа одного в приятно прохладных покоях. Болезненно горячую голову посетила мысль о снежках. Как давно он в них играл? Играл ли вообще в этом мире? Наверное, близь замка Мобэй-цзюня ничего слепить не получиться, слишком холодно, из-за чего снег вечно рассыпчатый и колючий, но около границы должно получиться. Пару дней Шан Цинхуа наслаждался бездельем, но вскоре невозможность занять руки и мозг начала давить. Словно назло все дела резко пропали, оставляя его наедине с недавно начатым романом. Изначально ничего не клеилось, но пару раз перечитав всё написанное, строки полились сами собой, и вот, освобожденный от всех дел Лорд Пика Андин, а по совместительству шпион Короля Северных земель Царства Демонов, вновь ходит с синеватыми кругами под глазами, глуповато улыбаясь при виде Мобэй-цзюня. Лёд, сковавший их отношения, дал трещину спустя почти неделю пребывания Шан Цинхуа в таком восторженно-уставшем состоянии. Наплевав на осанку, он, поджав ноги под себя, сидел за невысоким столиком, небрежно выводя иероглифы. На столе накопилась приличная стопка исписанных черновиков, по полу были раскиданы смятые листы с неудачными кусками. Лицо в туши, рукава закатаны до локтей, чтобы в дальнейшем не пришлось отстирывать бедную ткань. Кляксы на вороте и штанах им ещё не были замечены. — Почему ты не спишь? — произнес спокойный, лелеянный многие годы, голос. По коже Шан Цинхуа побежали мурашки, он слегка дёрнулся в сторону от неожиданности, кисточка выпала из рук, и, прокатившись по столу, упала на колени, окончательно перепачкав штаны тушью. Чуть успокоившись, он вскочил, повернулся к Мобэй-цзюню и никак не ожидал того, что тот будет стоять настолько близко к нему. Взгляд упирался в оголённую грудь. Глубоко вздохнув, Шан Цинхуа впустил в легкие морозный воздух, шедший бок о бок с Мобэй-цзюнем, и заговорил: — Просто захотелось отвлечься, мой король. Я давно ничего не делал в своё удовольствие, а сейчас появилось свободное время. Шан Цинхуа молодец, он смог несколько секунд неотрывно смотреть в пронзительные голубые глаза, личный рекорд. Сейчас, в тускло освещённой комнате, они не казались такими колючими, там точно прыгали искорки нежности и терпение, всё сильнее толкающие Шан Цинхуа в пропасть собственных чувств. — Ты меня больше не боишься? — звучит как утверждение. Мобэй-цзюнь, казалось, проигнорировал всё сказанное Шан Цинхуа до этого. Он пришел только ради этого вопроса, ответ на который был очевидным. Шан Цинхуа отвёл взгляд, разглядывая мех на плаще Мобэй-цзюня, что находился ровно на уровне глаз. Прикладывая немалые усилия, он старался не коситься в сторону, на выглядывающие из-под одежд ключицы. Едва он сумел сформулировать свои мысли, как ему казалось, правильно, ему на щеку легла рука. Кожа, шероховатая от мороза и вечных сражений, сильно отличалась на ощупь от рук Шан Цинхуа — нежных, но пальцы которых были покрыты мелкими мозолями от постоянного письма и другой мелкой работы. Мобэй-цзюнь провёл большим пальцем по губам, ладонь покоилась на щеке. Шан Цинхуа забыл, что хотел сказать, всё его внимание захватило чувство прохлады на щеке. Эти руки никогда не дотрагивались до его кожи так. Мобэй-цзюнь был либо зол и задевал кожу мельком, либо между ними было несколько слоёв ткани, не позволявшие ощутить прикосновение более подробно. Казалось очевидным, что у демона, именуемого Правителем Севера и способным создавать лёд, должны быть обжигающе-холодные руки. Сейчас прохладная, а не холодная ладонь, казалась странной и инородной. Такие руки бывают у детей, играющих зимой без перчаток. Было приятно. Вечно горящим щекам эта прохлада пришлась по душе, маня прильнуть ближе. Шан Цинхуа поддался порыву, слегка потëрся о чужую ладонь, которая тут же лёгким движением заставила вновь смотреть в гипнотизирующие глаза. Мобэй-цзюнь выглядел нервным, Шан Цинхуа мог поклясться, что тот прикусил щëку изнутри. Почему-то Шан Цинхуа был уверен, что Мобэй-цзюнь никогда не подойдёт к нему первым. У демонов не принято бегать за людьми и трястись над их чувствами. Ло Бинхэ явно порушил все каноны. Спокойный и отстранённый Мобэй-цзюнь смотрел на него, словно с минуты на минуту он может растаять. Трогательно, но с отблесками горечи в голубых глазах. Едва касаясь подушечками пальцев, Шан Цинхуа пробежался ими по чужой груди, остановившись вскоре на ключицах. Они неуверенно смяли ткань, потянув на себя. Он давно думал сделать первый шаг, но смелости не хватало. — Ты не против? — спросил Мобэй-цзюнь в паре миллиметров от тёплых губ. Мир точно рассыпался на куски, раз такое стало возможным. Шан Цинхуа мог понять привязанность Мобэй-цзюня к нему, ведь он был искренне предан, не строил козни и лишь один раз сотворил глупость, но откуда взялась щемящая сердце нежность он решительно не понимал. Он не ответил — привстал на носочки, целуя чужие губы. Рука на щеке дрогнула. Мобэй-цзюнь подхватил Шан Цинхуа на руки и сел вместе с ним на кровать, не разрывая поцелуя. От ощущения прохладных губ на своих собственных хотелось уплыть куда-то далеко; полностью отдаться моменту, не задумываясь о происходящем. Шан Цинхуа упрямо пытался ловить каждое движение, следить за собственными ласкающими шею Мобэй-цзюня руками. Губы слегка кусали, вытягивая из Шан Цинхуа всё больше судорожных вздохов, готовых перейти в стон. Холодные руки заскользили вдоль талии, сквозь ткань оглаживая бока. За долгие годы Шан Цинхуа настолько изголодался по обычной тактильности, что спустя пару минут плыл от прикосновений прохладных рук. Ему хотелось думать, что столь же одинокий Мобэй-цзюнь испытывал те же чувства, тоже сдерживал всхлипы на каждом вдохе и стоны на выдохе. Шан Цинхуа задыхался. Он всё чаще прерывал поцелуй, чтобы вдохнуть больше воздуха, но ничего не выходило. Остатки кислорода из лёгких вышибли скользящие по спине руки. Лбом Шан Цинхуа уткнулся Мобэй-цзюню в плечо, оголившееся из-за съехавшего плаща и широкого выреза. Голова кругом. Он шумно выдохнул, обдавая кожу разгорячённым дыханием. Приятный контраст температур стал последним рубежом его никому ненужной сдержанности. Тихо постанывая в чужое плечо, он пуще прежнего отзывался на ласки. Холодные пальцы слегка надавили на выступающий шейный позвонок, вытягивая из сидящего на коленях человека громкий стон. — Ты в порядке? — Мобэй-цзюнь убрал руку с шеи и провел ей вдоль пылающих щёк. На его памяти Шан Цинхуа так горел только единожды, когда из-за болезни почти неделю пролежал в бреду. — Тебе плохо? — Нет-нет-нет, мой король, — поспешил успокоить его Шан Цинхуа, отнимая голову от прохладного плеча, — Всё хорошо. Просто… Рука Мобэй-цзюня чуть замерла, поддев пояс одеяний. — «Просто» что? — со смешком спросил он. — Просто слишком приятно. — выдавил из себя Шан Цинхуа, превратив слово «приятно» в непонятный всхлип. Пояс отправился на пол. Мобэй-цзюня было слишком много. Уткнувшись обратно в холодное плечо, Шан Цинхуа позволил себя раздевать. Мобэй-цзюнь не торопился, забирался под каждый слой одежды сначала пальцами, оглаживая кожу всё через меньшее количество барьеров. С каждой секундой сидеть спокойно становилось труднее. Он упрямо не позволял себе снова блаженно утекать из реальности под чужими ласками — ему хотелось запомнить всё: поцелуи в макушку, холодные прикосновения, чужое сбитое дыхание. Шан Цинхуа немного поëрзал на чужих коленях и слегка приподнялся, чтобы переместить свою голову с плеча на изгиб шеи. На половине пути прохладная рука снова легла ему на щеку, поворачивая лицо. Поцелуй продлился недолго, Шан Цинхуа дали зарыться лицом в длинные чёрные волосы, лежащие у шеи. Он шумно скуляще выдохнул. Хотелось ещё. Хотелось больше. Шан Цинхуа начал выцеловывать кожу перед собой, слегка прикусывая, на пробу. Где-то сверху довольно фыркнули. Одежда на Мобэй-цзюне казалась как никогда неуместной, трясущимися руками Шан Цинхуа принялся стягивать пушистый плащ, не отнимая губ от кожи. Выходило неуклюже, но всё же выходило. Холодные руки гладили бока, пока язык ласкал грудь. В какой момент они успели лечь, Шан Цинхуа так и не понял. Мобэй-цзюнь склонился над ним, будучи в одних штанах, уделяя внимание каждому сантиметру тела, изредка бросая взгляд на лицо Шан Цинхуа. От одного этого вида тело сводило судорогой, а возбуждение накатывало новой волной. За пеленой удовольствия он совсем не чувствовал стеснения, выгибаясь от ласк и прося о большем. Пальцы прощупывают слегка выступающие ребра, движутся ниже, останавливаясь на бёдрах и разводя ноги в стороны. Мобэй-цзюнь удобно пристроился между раскинутых ног, покрывая их поцелуями и укусами. От контраста температур вело обоих. Дразня, Мобэй-цзюнь очень медленно поднимался от колена к внутренней части бедра, оставляя влажные следы. Руки отпустили ноги и легли на живот, оглаживая проступающие косточки таза пальцами. Тяжелое сбитое дыхание Мобэй-цзюня опалило член, язык преступно медленно прошёлся по всей длине. У Шан Цинхуа звенело в ушах от собственного стона. Руками уперевшись в плечи Мобэй-цзюня, он заговорил: — Мой король, пожалуйста… — речь оборвалась на стон, когда чужой язык вновь прошёлся вдоль члена, — Пожалуйста… Мой король, не делайте так… — новый стон, он с силой сдавил чужие плечи, — Иначе я сейчас кончу… — Разве не в этом смысл? — с усмешкой спросил Мобэй-цзюнь, вновь повторяя свои действия. Ощущения, граничащие между пыткой и блаженством. Холодные руки повсюду, язык ласкает головку члена, пока Шан Цинхуа, мелко подрагивая, выгибается в позвоночнике настолько, насколько это вообще возможно. Он протяжно стонет, по животу течёт сперма, а от переизбытка чувств Шан Цинхуа, закусив губу, начинает скулить. Тело будто наэлектризованное, искры сыпятся от любого контакта. Мобэй-цзюнь с довольной улыбкой приближается к лицу Шан Цинхуа — целует, с трудом сдерживая собственные стоны, пока руки Шан Цинхуа исследуют его спину, шею, всё, до чего тот может дотянуться. Зубы неприятно ударяются друг об друга, Шан Цинхуа послушно расслабляется, позволяя языкам встретиться. Пытаясь свести затëкшие ноги, Шан Цинхуа случайно скользнул коленом по выпирающему через одежду члену Мобэй-цзюня. По губам прошла приятная вибрация от низкого долгожданного стона. Разорвав поцелуй, Шан Цинхуа потянулся к штанам Мобэй-цзюня, что не получил ещё и десятую долю удовольствия, перепавшую ему. Мобэй-цзюнь не сопротивляется, позволяет снять с себя оставшуюся одежду и уложить на спину. Шан Цинхуа не уверен в своих действиях, но надеется, что нехватку опыта можно перекрыть усердием. Пытаясь повторить всё то, что с ним делал демон, он оставляет влажную дорожку поцелуев от шеи до паха и обратно. Облизывает собственные пальцы под внимательный взгляд Мобэй-цзюня, кладет их на сосок, а к другому припадает губами, посасывая. Комнату заполняют прерывистые стоны, напоминающие рычание. Шан Цинхуа поневоле расплывается в довольной улыбке, тело вновь сводит от удовольствия, а кровь приливает к собственному члену. Вдоволь наигравшись с сосками, он опускается вниз. Облизывает головку члена, берет её в рот, пытается опуститься чуть ниже, языком обводит выступающие венки. Мобэй-цзюнь громко стонет, перебирая рукой растрепавшиеся волосы Шан Цинхуа, пока тот пробует глубже взять член в рот. К глазам подступают слëзы из-за уперевшегося практически в горло члена, но это чувство до невозможного сводит с ума. Шан Цинхуа стонет, рука на голове сильнее сжимает волосы и оттягивает его назад. — Иди сюда. — сипло произносит Мобэй-цзюнь. Смысла сопротивляться нет, Шан Цинхуа послушно поднимается, ведомый рукой Мобэй-цзюня. Лицо у обоих покрыто румянцем, дыхание сбито, волосы растрёпаны. Свободная рука Мобэй-цзюня скользит между ягодиц Шан Цинхуа, заставляя двигаться быстрее. И вот, они снова лицом к лицу. Мобэй-цзюнь кусает плечо перед собой, оставляя небольшой след от острых зубов. Рука, до этого оглаживающая ягодицы, надавливает на спину Шан Цинхуа, вынуждая ноги того разъехаться немного в стороны. Затем этой же рукой он обвивает свой член и член Шан Цинхуа, оба вновь растекаются в чувствах от контрастов. Слишком холодно, слишком жарко, слишком приятно. Рука медленно двигается вверх-вниз, легко скользя, будучи влажной от спермы Шан Цинхуа. — Мой король… — успел проговорить он перед тем, как снова кончить, заглушая остальные звуки громким стоном. На трясущихся ногах он, с трудом удерживал равновесие, ждал, когда свою порцию удовольствия получит Мобэй-цзюнь. Тот тоже уже был на пределе, держась каким-то неведомым образом. Сбитое дыхание, стоны, запах разомлевших тел, липкая кожа — всё это сводило с ума. Шан Цинхуа вновь уткнулся в шею Мобэй-цзюня, выступающие жилки манили его, отвлекая даже от двигающейся вдоль обмякшего члена руки. Не выдержал, прикусил бледную кожу, точно оставляя маленький синяк. Это действие и стало последней каплей для Мобэй-цзюня — тот, отбросив собственную руку на кровать, кончил, громко и хрипло простонав. Удерживать равновесие смысла больше не было, Шан Цинхуа рухнул на Мобэй-цзюня, сильнее пачкая их в сперме. Он слышал, как громко билось собственное сердце и не менее громко билось сердце лежавшего под ним. Шан Цинхуа очень устал, его безумно клонило в сон. Он сполз под бок к Мобэй-цзюню, прижимаясь к нему как можно ближе. Кровать была слишком узкой для них двоих, лежащих просто бок о бок. Приходилось наваливаться друг к другу, но против никто не был. Вдруг, рядом оказалась пустота, а по животу скользила какая-то ткань. С трудом разлепив глаза, Шан Цинхуа увидел Мобэй-цзюня, аккуратно стирающего с него сперму. Сам Мобэй выглядел бодрым и спокойным, когда-то даже успел надеть штаны, выдавали его лишь до сих пор пылающие щëки. Кое-как обтерев Шан Цинхуа, Мобэй-цзюнь подхватил его на руки и в один шаг оказался в собственной спальне. Умение перемещаться в пространстве радовало их обоих как никогда раньше. Уложив Шан Цинхуа на большую, холодную кровать, он куда-то ненадолго исчез, но и за это время Шан Цинхуа успел продрогнуть и окончательно проснуться. Вернулся обратно он уже с несгораемыми лампами, что стояли у Шан Цинхуа на столе и созданы были не столько для освещения, сколько для отопления помещения. Поставив их недалеко от широкой кровати, Мобэй-цзюнь забрался к Шан Цинхуа, накрывая их обоих. Несмотря на то, что кровать была широкой, они всё ещё жались друг к другу. Сонливость вновь накатила на Шан Цинхуа, и, пребывая между сном и реальностью, он прошептал куда-то в шею Мобэй-цзюня: — Завтра надо в снежки поиграть….