Очередное поражение

— 10 сентября… жарим шашлыки. — тон пониженный, задумчивый совсем немного, но на лице уже появляется ничем не скрываемая хитрость и заинтересованность. Кажется, план действий вырисовывается в ту же секунду. — Да. — подтверждение быстро-веселое, не особенно осознанное, скорее просто для шоу и для камеры. — Чтобы переночевать? — Да. И снова быстро, снова довольно-хитрая улыбка против слегка неосознанной, но упрямо-веселой. — Но ты останешься. — еще раз повторяет, высказывает как основное условие, тыкает в это лишний раз зачем-то, словно проговаривая, что обещание реальное. — Ну, пф, естественно. — еще бы он сдался, еще и при стольких свидетелях. — Ну только если я пойму, что действительно все для этого создано. Дается ли это обещание со скептицизмом? Определенно. Думает ли Дима, что Матвиенко успеет все вовремя? Скорее нет, чем да.

***

Начало сентября. 10 число. Как и обещал, надо же. Дима тихо хмыкает себе под нос, выруливая с основной трассы и сворачивая на не слишком ровную, но все-таки относительно адекватную дорогу. Петляет еще какое-то время, выискивает нужный дом, но долго мучаться не приходится. Благо, Матвиенко в этот раз расписал все достаточно подробно. Позов тормозит возле ворот. Неспешно вылезает из машины, завязывает толстовку за рукава чуть ниже талии, вытаскивает из багажника сумку с парой бутылок алкоголя и разными закусками и, наконец, подходит к калитке. На пробу толкает несильно — закрыто. Пишет Сереже с просьбой впустить, и тот, на удивление, появляется практически сразу. Открывает, здоровается, сумку забирает, тут же любопытно залезая вовнутрь, — как ребенок, ей богу, — а потом кивает вглубь участка, предлагая Диме машину во двор загнать, и уходит в направлении дома. Позов так и делает, с легким удивлением отмечая, что, кроме собственной, тут стоит только Серегина тачка. Пацаны еще не приехали..? Впрочем, Дима сегодня вовремя. Ничего удивительного, вовремя редко кто приезжает. Мужчина быстро за собой ворота закрывает и направляется в сторону дома, слегка потягиваясь и заодно разглядывая участок. С тех пор, как он в последний раз видел этот дом на видео, все изменилось. Разумеется, в лучшую сторону. Конечно, кое-где пробелы еще есть. Парковка не доделана, как надо, порой плиточные дорожки обрываются прямо на середине, да и пространство позади дома лысовато. Но вот к зоне для барбекю точно не докопаешься. Пространство огорожено, как надо, вокруг — вполне себе цветущие и зеленеющие деревья, под ногами — добротное каменное покрытие, которое, однако, выглядит как-то на удивление уютно. У Матвиенко все уютно, пусть и всегда по-разному. Он умеет создать что-то такое… Что-то такое, где хочется находиться и где можно словить некий релакс. Дима оглядывает приличных размеров мангал, стилизованный под печку, деревянный стол, лавки со спинками, плетеные кресла с подушками, небольшую беседку, которая возвышается над обеденной зоной, и невольно восхищается. Работа действительно проделана неслабая. Черт, Матвиенко даже гамак сюда всунул. Дима ржет себе под нос. Кажется, он знает, откуда будет пытаться не ебнуться изо всех сил, если напьется. Дальше — в дом. Найти Сережу особого труда не составляет, копошится где-то на кухне. В таком большом помещении слишком тихо, кое-где как будто все еще гуляет эхо. Позов оказывается за Сережиной спиной довольно скоро и с легким удивлением замечает, что тот уже достал мясо в маринаде из холодильника. — А что, пацанов не ждем? Или они уже подъезжают? — Дима поближе подходит, опираясь бедрами о кухонную тумбу. — Не знаю. — армянин как-то чуть дергано плечами пожимает, но быстро реабилитируется, натягивая на лицо свое привычное расслабленное выражение. — Но я вот есть хочу. Уже неделю об этом шашлыке думаю. — ржет тихо, чуть плечами пожимая, а потом указывает головой на ящик позади Димы. — Там шампуры внутри, достань, пожалуйста. Позов послушно кивает, вытягивает заостренные железки и принимается помогать хозяину дома с мясом. Он, если быть честным, тоже проголодался. Да и, зная Сережу, тот наверняка сделал что-то очень вкусное. Или купил, суть одна. То, что Матвиенко был довольно разборчив в еде и не выбрал бы именно то, что выбрал, если бы не знал, что это офигительно вкусно, — это факт. Все его вкусу доверяли безоговорочно и уже не раз убеждались, что не зря. Так и сейчас, с этим мясом. Голодный Дима был уверен, что шашлык получится отменный, а потому даже возражать не стал, сразу довольно мирно согласившись, что они с Сережей пожарят первую партию в ближайшее время.

***

Около тридцати минут проходят за дежурной болтовней и за нанизыванием мяса на шампуры. Позов делится новостями с остатков лета и начала осени. Сначала — что-то такое более отстраненное и обобщенное, рабочее, но Сережа задает много вопросов, интересуется, как-то быстро сводит беседу в более дружескую и теплую атмосферу. И Дима также быстро сдается, расслабляется, выключает эту невольную отстраненность и в который раз поражается способности Матвиенко выводить его на разговоры и откровенность. Позов и сам никогда не замечает, как теряет контроль над ситуацией и просто плывет в том направлении, которое задает брюнет. Это неоднократно приводило к не самым лучшим ситуациям, которые, благо, удалось уладить. Пусть не до конца, да, и с большим трудом, но у них получилось хоть что-то. Сейчас они вполне себе хорошие друзья, их общение снова комфортное и взаимное. Не получается только никуда деться от чрезмерной тактильности, особенно на публике и перед камерами, когда это все может сойти за очередную роль, и редких пробирающих до мурашек взглядов — таких, как раньше, — но это пустяки. С этим они тоже справятся. Со временем. И вот, Позов рассказывает очередную глупость, которую успел вытворить Тео, а Сережа слушает с таким искренним интересом, будто это и правда важно. Будто Дима совсем не надоедает с миллионной историей про детей, которые теперь льются из него непрерывным потоком. Позов предлагает открыть вино и по-дурацки шутит про то, что лучший повар — подвыпивший повар. Сережа, на удивление, не сопротивляется совсем, настроение, вроде как, подходящее. Мужчины вскрывают бутылку красного, быстро опрокидывают по бокалу, за встречу и для настроения, а потом уходят во двор с несколькими шампурами и небольшой решеткой с овощами. Матвиенко рассказывает про очередную поездку, интригующим тоном обещает отдать сувениры при следующей встрече, травит байки про трудности самостоятельных путешествий и показывает фотки. Особенно быстро пролистывает фотографии с какими-то девчонками, делая такое лицо, будто бы их и не было, и Дима, на самом деле, благодарен. Конечно, это вовсе не обязательно, конечно, он бы ни словом, ни жестом не выдал себя, конечно, даже бы по-дружески выслушал историю про какую-нибудь интрижку брюнета. Но Диме было бы неприятно. Внутри бы закололо наверняка так необоснованно-ревниво, а где-то в темном, закрытом уголке появилось бы противное, зудящее и мерзко-эгоистичное желание не позволить Матвиенко куда-то деться, напомнить о себе, разрушить к херам все то, что они с огромным трудом выстраивали последнее время. Да, без срывов не обходилось, но каким-то непостижимым образом им удавалось идти дальше, оставляя эти эпизоды в одном дне где-то в прошлом, не растягивая их на два, три, четыре… Хотя хотелось. Очень, блядски сильно. Но прямо сейчас никакого напряжения не чувствуется. Мужчины тащат из дома вино, жарят шашлык, распределяя шампуры и следя за своей частью, все еще болтают-болтают-болтают, будто заткнуться не могут, будто есть о чем, хотя давно обсуждают какую-то откровенную ерунду. Им вместе комфортно, интересно и весело. Спокойно как-то, правильно-привычно. Настолько, что Дима тянется к собственному телефону только спустя полтора часа. С удивлением смотрит на время, не совсем понимая такое опоздание со стороны остальных пацанов, но снова тут же отвлекается, потому что Сережа зовет и просит помочь снять все с мангала. Еще какое-то время суетятся, бегают в дом за хлебом, приборами, салфетками, снимают овощи с решетки, замачивают ее сразу вместе с шампурами, чтобы потом получилось отмыть без особых проблем. И вот, оба усаживаются за стол. Девять вечера. Сережа писал Диме, чтобы тот подъезжал к семи. И только Позов хочет что-то спросить, как его перебивают. Будто специально, ей-богу. — Как дом-то? Ты еще ничего не сказал, между прочим. — Матвиенко смотрит вопросительно и льет себе немного вина в бокал, параллельно подливая и Диме. — Неплохо. Ты и правда почти закончил, недоработок совсем немного. По крайней мере, насколько я заметил. Если честно, я был настроен более скептически. — мужчина дергает уголком губ в легкой усмешке и явно подкалывает. Однако, Сережа на это внимания не обращает, будто сосредоточен на чем-то другом. В голове идет явный мыслительный процесс, это можно понять по выражению на лице брюнета, которое Дима научился распознавать благодаря многолетнему опыту. — Ну я же обещал тебе. — армянин чуть плечами пожимает и делает два больших глотка. — И обещал позвать на шашлыки. Тебя. — последнее слово выделяет, подчеркивает, хоть и говорит с какой-то нарочитой беззаботностью. Так, как будто Позову должно было быть понятно все с самого начала. Дима складывает картинку в голове в течение следующей минуты. Если подумать, Сережа написал в личку, не в общий чат. Ни словом не обмолвился о других пацанах. Дима сам решил, что это само собой разумеющееся. Они, если вспомнить, наедине надолго не оставались уже сколько..? Месяца четыре, не меньше. Боялись сорваться опять, не проконтролировать, позволить себе много, очень много лишнего. Хотя обоим, помимо всего прочего, ужасно не хватало просто совместного времени и каких-то откровенных разговоров. Пусть даже и по-дружески откровенных. За тот период времени, что они… были вместе, оба поняли, что именно друг другу как-то удивительно легко рассказывать о собственных переживаниях и мыслях. Дима так вообще думал очень много и частенько заходил в тупик в собственных размышлениях, а Матвиенко умел очень хорошо помочь расставить все по полочкам и высказать вполне здравые комментарии. Позов это ценил, а еще больше ценил тот факт, что перед Сережей он не чувствовал себя слабым. Тот умел как-то расположить, как-то выспросить все таким образом, что обходилось без всего этого противного сочувствия, но с явной, необходимой поддержкой. В это же время армянин, который вообще не особенно привык долго переживать или раздумывать, только Диме мог выдать что-то такое глубокое и личное, что вообще-то давно сидит внутри, нерешенное и перманентное. Конечно, это были вещи из разряда нерешаемых в целом, но, по крайней мере, после разговора у Сережи получалось убедить себя в том, что все не так уж и плохо. В конце концов, Поз вылезает из раздумий и старается отзеркалить беззаботность, под которой на самом деле скрывается покалывающее трепетное волнение. — Так никто и не должен был приехать? Сережа соглашается легко, чуть кивает и принимается накладывать мясо в свою тарелку. — Только ты. — выговаривает уже более вкрадчиво, слегка понижая голос, но внешне остается совершенно спокойным. И не скажешь совсем, что вообще-то побаивается того, что Дима просто доест, а потом развернется и уедет, снова обозначивая четкие и неумолимые границы. Однако, и в выражении лица Позова не мелькает чего-то холодно-отстраненного. Только какая-то растерянность, которая постепенно перерастает в понимание. — Ладно. В этот раз я сам затупил. — Дима признает очевидное и слегка неловко улыбается. Ему и правда даже в голову не пришло, что Сережа позовет только его. — Ты обещал остаться. — брюнет напоминает зачем-то, как будто все еще цепляется за любой повод оставить Позова тут на подольше. Как будто тот действительно сопротивляется. И Дима же видит. Понимает и замечает, и снова поддается, потому что хочется, потому что последние два часа были как глоток свежего воздуха, потому что он, в конце концов, и правда обещал. Они ведь друзья, да? Могут себе позволить провести какое-то время вместе. — Знаю. Я, конечно, не образец порядочности, — тихо хмыкает, потому что про него на самом деле думают подобным образом слишком часто, — но в этот раз обещание сдержу. Считай, что уломал меня едой и вот этим удобным креслом. — и ерзает слегка на своем месте, а потом наконец-то приступает к ужину. Матвиенко вдруг выдыхает. Понимает, наконец, что его гость сбегать никуда не собирается. — А я надеялся, что ты тут ради меня. — и улыбается шкодливо, слегка глаза закатывая. — Заткнись. — Дима отвечает уже с набитым ртом и деланно-недовольно, но смотрит весело и мягко. Подтверждает надежды.

***

Позов думает, что Сережа — очаровательный говнюк. После того, как все недопонимания насчет количества человек развеиваются, брюнет явно выдыхает. Окончательно расслабляется и собственное поведение контролировать перестает, хотя сам этого, наверное, и не замечает. Однако, замечает Дима. Потому что Матвиенко ведет себя с ним, как с какой-нибудь симпатичной девчонкой. Нет, не просто с какой-нибудь. Как с той самой девчонкой. Если бы такая, конечно, была. Смотрит как-то порой слишком уж пристально, незаметно перекладывает на его сторону самые красивые кусочки шашлыка, подливает постоянно, и не понятно, пытается споить или просто старается быть внимательным, подсаживается поближе, перетаскивая собственное кресло к Диминому и принимаясь показывать какие-то дурацкие видео на ютубе, а когда на улице совсем слегка холодает, тут же ненавязчиво интересуется, принести ли из дома толстовку. Позова это все веселит неслабо и, если уж совсем честно, даже умиляет немного. Армянин, скорее всего, своих порывов не особенно контролирует. У него обычно такие вещи непроизвольно выходят, сами по себе как-то. Он из тех людей, чей стиль общения состоит на семьдесят процентов из флирта. А еще из тех, кто не скрывает своего отношения к собеседнику, сразу и прямо выказывая симпатии и антипатии. Эти два фактора мешаются воедино, и, видимо, выливаются вот в такой вот коктейль из искренних, неосознанных и возможно слегка подростковых ухаживаний. И Диме все еще весело только потому, что, если не задумываться и не позволять себе отвечать, то это все можно вполне принять за дружескую заботу. За такое вот огромное дружелюбие и душевность с совсем легкой приправой из парочки влюбленных взглядов и нескольких неуместных фраз. И Позов, конечно, совсем не замечает, как в глазах напротив появляется легкое замешательство и попытки тормознуть, совсем не видит молчаливого ожидания реакции, которое появляется каждый раз, когда Сережа оказывается чуть ближе, чем положено друзьям, и совсем не чувствует, как напряженно повисает в воздухе вопрос насчет формата этого вечера. Потому что Дима и сам не знает. Он ведь ехал сюда совершенно с другим настроением. Это все вышло слишком неожиданно, слишком сбило с толку. И, если в первую же минуту после того, как Позов узнал, что его позвали сюда одного вполне намеренно, у него получилось не налететь на Сережу и не придавить того к ближайшей горизонтальной поверхности, то, может, стоит попробовать продержаться..? Может, у них получится спустя столько времени все же остаться в их нынешних рамках? Такую возможность упускать нельзя. Нужно держаться из последних сил ради них же. Теперь, конечно, не ради них, а ради каждого по-отдельности. Хотя Дима думает, что он держится только ради семьи. Только потому, что слишком любит своих детей и слишком уважает Катю во всех возможных смыслах. Только поэтому все еще раз за разом пытается подавить, наверное, самую сильную и самую стремительную влюбленность в своей жизни и кощунственно отвергает ее, не позволяя цвести ослепительно ярким цветом. А предмет влюбленности (боже, еще и взаимной) понимает все, смотрит своими глубокими, до невозможности проницательными глазами и только изредка с болезненной злостью жалуется на несправедливость и просит дать хоть что-то, хоть жалкую, совершенно недостойную его кроху, которая поможет продержаться какое-то время. Им обоим не везет просто до ужаса, и, в конце концов, приходит горькое, но необходимое осознание. Полноценно вместе не получится. Не в этой жизни. Урывками, которых парадоксально чем больше становится, тем меньше хватает, — невыносимо просто. Выход остается один. По-отдельности. Но так ведь тоже не получается. Они пробуют не в первый раз, скулят каждый сам себе в своем углу, прогрызают дырки в себе же изнутри, истекают метафорической кровью и жгут по-немногу метафорической зажигалкой метафорические сердца. А потом прибегают друг к другу зализывать раны. Непременно прибегают, потому что такую неметафорическую боль сразу вынести не получается. К ней приходится привыкать, медленно и изнутрительно. И ведь сейчас действительно получается куда лучше. Целых четыре месяца. Срок серьезный и оставляющий надежду для двух измученных уже, усталых до невозможности людей. Впрочем, Матвиенко явно был на пределе, раз все это затеял. И Дима понимал, что если тот попросит, то он ему не откажет. Какое-то время все действительно идет неплохо. Они, оба слегка-слегка опьяневшие, сидят на улице до тех пор, пока не становится совсем темно. Все еще говорят, бесконечно много говорят, стараясь не срываться на чересчур откровенные темы, но в то же время не желая скрываться друг от друга слишком явно. Им нужно и важно понимать, что происходит с другим, и как он себя чувствует. Всегда будет важно. Медленно и с перерывами доедают то, что находится на столе, обсуждают даже какие-то парадоксальные идеи для новых шоу, с которых сами же и сыпятся, хотя прекрасно знают, что всем остальным это покажется редкостным дерьмом. Играют в какие-то онлайн игры через стол, когда хочется немного разгрузиться и просто отвлечься на ерунду. А потом Сережа с широкой улыбкой притаскивает откуда-то из дома гитару. И Дима играет. Так, как умеет, немного спотыкаясь и путаясь, но с полной уверенностью, что его слушатель останется доволен. В какой-то момент обоих пробирает от холода. Почти одновременно. Позов берет ре-минор, сменяет его на ми-мажор и заканчивает в ля-миноре. — Домой, домой, пора домой. — шутливо пропевает строчку из песни Сектора Газа, и оба ржут тут же, но действительно собирают все вещи, которые нужно унести с собой, и скрываются в теплом помещении. Дима наощупь щелкает выключателем, пытаясь включить в доме свет, но тот почему-то не реагирует. Совсем рядом слышится тяжелый выдох Сережи. В прихожей — темнота полнейшая, и такая близость вдруг становится неожиданной, пробирающей до самых костей и притягательной до невозможности. У обоих в груди — что-то такое теплое и устало-радостное, они ведь весь вечер провели вдвоем, наконец насытились простым человеческим общением и взаимными дружелюбными подколами. Теперь настала нужда в контакте немного другого толка. Более глубокого, более интимного, более романтического. И прямо сейчас, в этот самый момент, оба думают одинаково. Прокручивают достаточно глупую, даже парадоксальную мысль, пока тянутся вперед и неловко сталкиваются носами. Продолжают ее повторять, когда все-таки находят губы друг-друга благодаря обоюдному горячему дыханию, когда проходятся в первый раз, медленно и трепетно, словно пробуя на вкус любимую сладость детства. Забывают на несколько долгих секунд, а вместе с мыслью забывают и все остальное, пока сминают чужие губы чувственно, настойчиво и отчаянно, так, будто вот это — точно в последний раз. И вспоминают снова, когда на губах ощущается явный холод по сравнению с тем, что было пару секунд назад, и когда пытаются отдышаться, на какое-то время утопая в звенящей тишине, разрываемой только несколькими слегка дрожащими вдохами и выдохами. «То, что было в темноте, в ней же и останется.» Позов совсем скоро слышит чужие шаги, которые постепенно удаляются куда-то вглубь дома. Сам он все еще не очень хорошо понимает всю ситуацию и, откровенно говоря, хочет просто остаться в этой прихожей и раствориться во все еще шевелящихся внутри ощущениях. Однако, слабый, приглушенный свет где-то в гостиной заставляет Диму заинтересованно двинуться вперед. Он оставляет гитару и остальные вещи в коридоре. Завтра уберут. Пробирается к свету, как мотылек. Как мотылек-самоубийца, но свет — совсем не лампочка, а тридцатидевятилетний армянин, который сейчас слегка потирает лоб рукой и что-то бурчит себе под нос. Позов фокусирует взгляд, все-таки сосредотачиваясь на чем-то, кроме брюнета, и вдруг понимает, что гостиная увешана гирляндами. Он их еще днем заметил, но особого значения не придал. Сейчас не придать значения уже не получится. Огоньки все одинаковые, тускло-желтые, почти оранжевые, не слишком яркие, не режущие глаза. В гостиной вдруг становится еще уютнее. Дима привык видеть гирлянды круглый год в комнате дочери, но никогда особенно не чувствовал от них какой-то особенной атмосферы. Сейчас… глядя на то, как Сережа расхаживает по помещению и включает такие альтернативные источники света, наблюдая, как по комнате расползается мягкий, будто бы ласкающий глаза свет, и все еще чувствуя отголоски недавнего поцелуя, Позов невольно позволяет себе слабую улыбку. Этот вечер скатывается куда-то совсем не туда. Матвиенко включает последнюю гирлянду и тихо вздыхает. Он знал прекрасно про перебои со светом, с которыми пока справиться не удается, и, более того, специально вместо обычных лампочек и фонарей на аккумуляторах повесил вчера сюда эти штуки. И искал ведь специально такие, чтобы были на собственных источниках питания, чтобы держались без розеток. Думал, плавал в своих нездоровых романтических желаниях, буквально разрывался от необходимости устроить что-то подобное, провести вот такой вот сопливо-приторный вечер рядом с Димой. И прямо сейчас чувствовал тянущую вину за все это. Он ведь сам в очередной раз срывал им все планы, ставил под угрозу только-только начавшую формироваться стабильность. Сережа думает, что надо сказать что-то такое обыденное, может, идиотское, перебивающее всю эту интимно-теплую атмосферу. — Ну, как ты понимаешь, недоработок тут куда больше, чем ты думал. Проблемы со светом есть до сих пор, причем серьёзные. — и поворачивается все-таки, только вот ловит в чужих глазах совсем не то, что надо. Ловит заинтересованность и совсем легкую хитринку. Уже знает, сраный умник, уже все понял. — Ну, учитывая то, какая у тебя альтернатива люстре, в этих проблемах даже есть своя романтика. — Позов хмыкает тихо и отчего-то довольно и проходит в центр комнаты, опускаясь на мягкий диван. — Может, в карты поиграем? Или в нарды? Что-то у тебя тут точно есть. — Дима по сторонам оглядывается, расходиться по комнатам явно не собирается. И Матвиенко думает, что все идет к чертям. В конце концов, Позов, будь он неладен, сам не против совершенно. Сам тянется, сам не уходит, сам вынуждает остаться с ним, побыть еще, подольше, и сделать так, чтобы в этих охрененно красивых глазах буквально искрило от чувств. — У меня были другие планы. — Сережа выдыхает уже более расслабленно, быстро доходит до кухни, принося с собой небольшую яркую коробку. Сует в руки Диме, призывая открыть и изучить крайне необычные на вид сладости. Все они — странных цветов и форм, некоторые сделаны из довольно необычных ингредиентов. Азиатские продукты — та еще загадка, а Матвиенко прекрасно знал, как Позов загадки любит. Знал, как любит странную еду. Знал, как любит пробовать новое. Сначала разглядывает, потом пытается угадать вкус, рассуждает вслух, превращает в целое шоу, которое, без шуток, даже завораживает. И пока Дима с искренним интересом рассматривает содержимое коробки, Сережа подключает портативный проектор, направляя изображение на стену и настраивая четкость и яркость. У него на телефоне несколько недавних бестселлеров собрано, и наверняка Поз хоть один, да не смотрел. — Решил устроить целое свидание? — голос Димы звучит мягко и совсем слегка затаенно-грустно. — Несвоевременно, да? — Матвиенко отвечает вопросом на вопрос, и наконец прекращает возиться с проектором, но так и остается пока стоять возле дивана, не решаясь опуститься рядом. У них ведь настоящих свиданий и не было толком никогда. В самом начале все завертелось стремительно и быстро. Они, в основном, только трахались, а потом прятались друг от друга и от слишком сильных эмоций по углам. Потом, когда слегка поутихло, все равно трахались, но уже более осознанно и с тянущим тоскливым чувством каждый раз, когда сразу после приходилось расходиться. У них из романтики были только частые, но с вечным привкусом горечи признания, поцелуи в коридорах студий, да посиделки дома у Сережи, и те — раз в месяц. Времени не хватало катастрофически. Поэтому что-то вот такое, пусть и совсем скромное, но приготовленное и спланированное наверняка заранее, да еще и с явным желанием как-то угодить и порадовать, Диму вводило в поплывшее, все-еще-влюбленное состояние. По венам буквально плыли тепло и благодарность, которые беспрерывно отравляли мысли о том, что это должно было случиться в другое время. В то, когда после поцелуя они оба надеялись на скорейший новый, а не на то, что этот был последним. — Да. — Позов отвечает честно, с легким сожалением. — Но мне все равно слишком нравится. — смотрит все еще прямо на Матвиенко, и слегка отодвигает пока коробку со сладостями. — Поэтому предлагаю провести все так, как было задуманно. Дима легко похлопывает рукой по обивке дивана, призывая Сережу расслабиться и просто опуститься, наконец, рядом. И разве Матвиенко может отказаться? Может не принять эту бесконечно нужную возможность и гордо, самоотверженно настаивать на соблюдении дистанции? Конечно, нет. Не может и не хочет. Покорно усаживается, сразу близко, соприкасаясь бедрами и предплечьями. Выдыхает одновременно обреченно и облегченно, и знакомым движением чуть сползает по дивану, устраивая голову на чужом плече. Дожидается, пока Дима приобнимет аккуратно, одновременно тепло и до жути недостаточно, а потом протягивает телефон с предложением выбрать фильм. Фильм, который они, конечно, и не смотрят. Он просто играет на фоне в то время, пока нетерпеливый Позов снова тянется к сладостям, устраивая их на собственных коленях, и открывает коробку, принимаясь рассказывать, что кажется ему самым вкусным и невкусным, и почему. Сережа в это время не смотрит в указанном направлении совершенно. Он разглядывает лицо собеседника в приглушенном свете, впитывает в себя знакомые черты, искренне наслаждается такими привычными рассуждениями по поводу и без, и совершенно не останавливает беспорядочный поток мыслей в собственной голове. -… и вот это похоже на суфле, только зеленое и со странными… цукатами? Из-за освещения не особенно понимаю, но… — Я соскучился так. — Сережа перебивает, сам не особенно понимает, когда мысли вдруг в слова преобразуются. Дима обычно не особенно рад, когда ему не дают закончить мысль, но сейчас будто бы и не против совсем. Только взгляд переводит и выдыхает медленно, но молчит, призывая продолжить. — По твоему присутствию, по недовольной морде, по вечному бормотанию под нос… — Сережа старается добавлять юмора, все еще старается не скатываться в настоящие откровения, от которых на зубах заскрипит похлеще, чем от одной из конфет в коробке, явно посыпанной чем-то на подобие сахара. — Мне тебя правда уже пиздец, как не хватает. Это было слишком долго. — говорит про последние четыре месяца, которые приходилось молчать, держаться на расстоянии и изображать, блять, не слишком-то заинтересованных друг в друге людей. Позов прикусывает собственную губу. Снова коробку убирает, в этот раз на столик перед диваном. Понимает все прекрасно, и не может просто с деланным безразличием слушать эти признания, через которые очевидно проскальзывает что-то слишком откровенное. Чувствует прекрасно, как Матвиенко из последних сил что-то фильтровать пытается, как держится все еще хоть на каком-то расстоянии только благодаря чистому упрямству и как голос у него едва заметно дрожит на последней скомканной фразе. Тот действительно на грани, и Позов в какой раз поражается тому, насколько все-таки сильным и собранным может быть Матвиенко, когда захочет. Но вот сам Дима явно силен не настолько. Не настолько, чтобы наблюдать за мучениями близкого человека в непосредственной близости и ничего с этим не сделать. — Иди сюда, романтик хренов. — Позов сгребает брюнета в тесные, крепкие объятия. Обхватывает всего, широко и максимально близко, ногу закидывает сверху, подбородок укладывает на чужую макушку. Окутывает собой со всех сторон, позволяя на пару секунд просто закрыть глаза и представить вокруг себя теплый, защитный кокон, в котором можно выдохнуть и немного расслабиться. Матвиенко так и делает. Просто обмякает в знакомых руках, жмется чуть ближе, устраивает нос в ямочке между ключиц Димы и шумно выдыхает в безумно знакомо пахнущую кожу. Его, кажется, буквально расплавляют эти слишком долгожданные объятия. Он будто в напряжении все эти четыре долбанных месяца проходил, и только сейчас смог выдохнуть. Из него как будто все кости вытащили, оставили в желеобразном, расплывающемся, совершенно жалком как внешне, так и внутренне состоянии. И в этот конкретный момент у Сережи нет сил даже на то, чтобы сдержать невольные, обжигающие чужую кожу слезы. Он чувствует себя в безопасности, в абсолютной и жизненно-необходимой, доверяет настолько, что не скрывает теперь откровенно херового состояния. Позову можно. Позов и так знает. Только вот когда Дима все-таки чувствует влагу на коже и слышит совсем тихий, но явный всхлип, что-то внутри дает новый сбой. В этот раз словестная фильтрация слетает первой именно у него. — Сереж, мой хороший… — позволяет себе и откровенно-нежный, шепчущий тон, и прошлые прозвища, и успокаивающие, обнадеживающие интонации, не имеющие с реальностью ничего общего. — Ты только не держи в себе. Обычно после слез становится полегче. — и гладит по спине так привычно и мягко, будто всегда это делал, будто не было этой пропасти длиной в сто двадцать два дня. Матвиенко молчит, впитывает в себя все, как губка, и сам уже не особенно понимает, что происходит внутри. Знает только, что становится еще тяжелее. Что мысли о том, сколько пройдет до следующего раза и что будет, когда они снова сорвутся, не отпускают. Потому что Сережа явно в раздрае, уже сейчас не может справиться ни с чем, уже сейчас думает, что хуже некуда, что это — просто потолок. Но ведь есть следующий этаж. — Не становится нихрена. — брюнет чуть головой мотает, а потом копошится, чтобы кое-как приподняться и заглянуть в глаза напротив доверительно, чтобы разбавить собственное до тошноты концентрированное отчаяние чужим. — Мне уже правда страшно, Дим. Это перебор какой-то. Мы взрослые, самодостаточные люди, но я чувствую себя так, как будто на куски развалюсь, когда ты уйдешь. И если раньше это как-то контролировать получалось, то сейчас — нет. Вот вообще. — и головой слегка качает будто в каком-то неверии, а потом чуть приподнимает руку, демонстрируя собеседнику трясущуюся ладонь. А Позов и ответить ничего не может, потому что понимает, что это полный пиздец. Что они довели до чего-то настолько нездорового и созависимого, что действительно становится страшно. Что остановиться не получается. Что в их случае даже обратиться не к кому, не поможет никто. Перехватывает бесконтрольно чужую ладонь, сам же резко и чуть напуганно выдыхает, но прижимается губами к самому центру. И тут же совершенно иррационально чувствует, как паника утихает. Как вот в этом слабом прикосновении губ будто исцеление какое-то заключается. Хотя, если подумать без сопутствующей романтизации, то скорее доза. Просто очередная доза, от которой отпустит ненадолго, кости перестанет ломить так невыносимо-болезненно, покажется, что все даже и неплохо вроде как, мир прекрасен, а воздух — не отравлен и им даже можно дышать. А потом, слишком скоро, даже моргнуть не успеешь, — и снова потребность появится. Снова плохо, больно, тошнотворно, ненавистно и невозможно. И так по кругу, без какой-либо возможности отказаться, самостоятельно — так точно. Вот и Диму сейчас ведет, стоит только почувствовать, как чужая рука дрожит чуть меньше, а ее владелец смотрит отчаянно-умоляюще, будто просит в новый последний раз позволить пустить все на самотек. И Позов пускает. Прижимается губами снова, быстро спускается чуть ниже, к запястью, перехватывает ускоренный пульс, а потом заглядывает в чужие глаза уже с откровенной уверенностью. С желанием. С обозначением общего очередного поражения, которое, к слову, не расстраивает ни одного из них. Они пытались. Действительно, блять, старались до последнего, ровно настолько, насколько это было в их силах. Но сил пока совершенно не хватает, даже если сложить их и использовать совместно. Поэтому пошло все к черту. Сегодня они проиграли. Сережа понимает это прекрасно, читает в чужих глазах так, будто там написано печатным текстом. А потом сам же тянется вперед, вытягивает из захвата собственную руку и приникает к губам партнера нетерпеливо, порывисто и настойчиво. Собирается в каком-то мазохистическом порыве насладиться новым поражением по полной. Обоих разгоняет за считанные секунды. От неуверенных, аккуратных прикосновений не остается ничего. Каждый берет то, что ему нужно, а другой с радостью это отдает. Поцелуи выходят жадными и глубокими. Мокрыми, до пошлого звучными и до головокружения долгими. Руки изучают тела так, как будто успели забыть. Касаются везде, стискивают, тянут, сжимают, гладят, не стеясняясь совершенно ничего. Сережа напирает со страшной силой. Он ждал так долго, ему хотелось быть ближе так невозможно сильно. Очередного поцелуя не прерывает, но вдруг отлипает от дивана, приподнимаясь, и упирается в обивку коленями. Вжимает Диму в спинку, продолжает нагло и бесцеремонно вторгаться языком в его рот, кусать губы, сталкиваться носами, стараясь прижаться еще теснее. Не выпускает даже тогда, когда Позов слабо скребет ногтями по его предплечьям и мычит загнанно, явно давая понять, что дышать становится трудновато. Но Матвиенко продолжает, вытягивает из партнера весь воздух вперемешку со сбивчивыми стонами, доводит буквально до самой грани, с резким выдохом отстраняясь уже тогда, когда перед глазами откровенно плывет. Но и тут слишком много времени на передышку не дает. Знает, что чтобы этого человека вывести, чтобы усмирить и забрать первенство себе, нужно очень и очень постараться. Дима обычно куда более непокорный и своевольный, чем Матвиенко, особенно, когда дело доходит до секса. Но Сереже хочется, ужасно хочется сегодня быть ведущим. Хочется самостоятельно довести партнера до безумия, отдать ему все, что есть внутри и получить взамен редкую, до невозможности ценную податливость. Брюнет быстро и настойчиво стягивает с Позова футболку, тут же в несколько рваных движений оставляет его без спортивных штанов и нижнего белья. Дима только воздух ловит, явно все еще немного теряясь от такого напора. И Сережа этим пользуется. Мигом обхватывает уже привставший член, надавливает большим пальцем под головкой, срывая с губ партнера тихое, резкое шипение. Ведет языком по мочке уха, обводит губами раковину, целует жадно чувствительное местечко сзади, при этом сжимая чужое возбуждение в руке чуть сильнее, двигаясь на нем тягуче-медленно и каждый раз слегка сдавливая головку, будто пытаясь нарочно выжать побольше естестественной смазки. Дима хрипит низко и чуть вымученно, но Матвиенко прекрасно знает, как тому такое нравится. Подтверждением служит и тот факт, что партнер толкается бедрами в руку нетерпеливо, а член становится крепче и тверже с каждым движением. — Неужели тебе хватает просто моей руки, мм? — Сережа горячо вышептывает в самое ухо, в этот же момент пережимая у основания и пока не позволяя двигаться дальше. — Не хочешь… получить больше? — снова влажно облизывает раковину, разгоряченно выдыхая куда-то в сторону. Член в руке непроизвольно дергается несколько раз, и брюнет довольно ухмыляется. — Помнишь, весной мы виделись у меня..? Ты тогда сам попросил тебя трахнуть. Стонал так, как никогда до этого, и кончил почти без помощи. Тебе было хорошо..? — плавно проводит рукой по стволу, обхватывает головку всей ладонью, дразняще и с нажимом потирая, заставляя Диму снова бесконтрольно дернуться и сдавленно промычать от острых ощущений. — Блять, да. — Позов отвечает резковато, в свойственной ему манере и подается бедрами снова, желая, наконец, получить больше контакта. — Нет, не так. Мягче, Дима. Податливее. — Матвиенко проговаривает хоть и нарочито-спокойно, но со стальными нотками в голосе. Притирается всей площадью ладони чуть сильнее, проходится круговыми движениями несколько раз, воздействуя на чувствительную головку явно настойчивее, чем это необходимо. Партнер несдержанно выстанывает, пытается отпрянуть, но ему не позволяют. Это прикосновение слишком острое, слишком сильное. Это приятно, но на грани с отчетливой болезненностью. — Ладно! Ладно… я понял. — и ладонь тут же исчезает, остаются только пальцы, которые обводят круговыми движениями, распределяют влажные капли предэякулята по горячей коже. — Иди ближе, Сереж, пожалуйста. Без одежды. — Позов правила принимает, и проговаривает куда мягче, просяще даже, и руками тянется тут же, но только поглаживает вопросительно у самого края чужой футболки снизу. — Вот, молодец. — Матвиенко удовлетворенно выдыхает, позволяя стянуть с себя верхнюю часть одежды. — Я по этому тоже соскучился ужасно. В жизни от тебя просто так послушности не добьешься. — Сережа следом стягивает и все остальное, оставаясь, наконец, абсолютно голым. — Но раз ты позволяешь такое мне сейчас, значит, и тебе это бывает нужно? Брюнет в чужие глаза внимательно заглядывает. Не допускает совершенно вранья или фальши, он ведь прекрасно это все распознает, и партнер знает об этом. — Бывает. — Дима отвечает тихо и будто бы нехотя, но все равно отвечает. Это многого стоит. Впрочем, Сережа долго мучать не хочет. У него и самого терпения на это уже нет. — Дим, поднимись. Иди сюда. И Позов поднимается довольно быстро, сам нетерпиво льнет ближе, соприкасаясь, наконец, кожа к коже, без помех и преград. Оба выдыхают разгоряченно, невольно бедрами навстречу толкаются, встречаясь обоюдным возбуждением и тут же сталкиваясь губами в эмоциональном, но недолгом поцелуе. Сережа разворачивает партнера за плечи, заставляет залезть на диван обратно, но встать на колени. Прижимает его животом и грудью к спинке, а сам устраивается сзади, плотно вжимаясь пахом в мягкую задницу. Тут же заведенно мычит на Димино горящее ухо, обхватывает одной рукой поперек живота, прижимая еще ближе, а другую снова опускает на член. Позов невольно ерзает, облизывает несколько раз собственные губы, издает тихие, сорванные полустоны. Хочет ближе и больше, но попросить пока не может. Это тяжело. Это стыдно. От нескольких мыслей и одной неловкой попытки, которая закачивается только новым сорванным стоном, обжигает неожиданным жаром все лицо. Сережа помогает, пусть и своеобразно. Выводит, дразнит, мучает. Неспешно выцеловывает шею сзади, оставляет мокрые поцелуи у самого основания, тягуче-медленно изучает языком, будто бы слизывая вкус чужой кожи. Также медленно и плавно надрачивает внизу, иногда прерываясь и издевательски, совсем невесомо обводя головку указательным пальцем. Оттягивает уже отяжелевший, полностью вставший член вниз, а потом отпускает, заставляя возвращаться в прежнее, напряженное положение. В это же время притирается собственным возбуждением совсем близко, проходится дразнящим трением между ягодиц, тычется горячей, влажной головкой в самое отверстие, только слегка надавливая, а затем будто передумывая, возвращая только плавную имитацию толчков. И Диме с этого всего совсем плохо. Он доходит до той стадии, когда каждое движение выводит со страшной силой, когда собственное тело невольно подается к каждому касанию, а дыхание окончательно тяжелеет и срывается. Он весь буквально горит, но хочется еще жарче, хочется уже, наконец, сгореть окончательно. — Сереж, пожалуйста… — выговаривает кое-как, дрожаще и хрипло, и во вполне очевидном движении назад подается, принимаясь самостоятельно притираться задницей. Матвиенко успевает губу закусить, чтобы откровенно не застонать от действий и интонаций вдруг сдавшегося партнера. Но хочется ведь еще чуть больше, еще немного откровеннее. Поэтому Сережа быстро отстраняется, заставляя Диму тихо заскулить от бесконтрольного разочарования, тянется вниз, под стол, и достает оттуда бутылек со смазкой. Да, он готовился с самого начала. И да, очень надеялся на то, что у них что-то будет. Как оказалось, не зря. Выдавливает приличное количество субстанции на пальцы, а потом довольно стремительно размазывает по сжатому колечку мышц, совсем слегка, на фалангу одного пальца, проникая внутрь. — Что пожалуйста, родной? Ты знаешь, как надо. Говори все вслух. — сам показывает пример откровенности, вдруг позволяя себе говорить, как хочется, и снова укладывает вторую руку на изнывающий член партнера, снова мучает плавными движениями и настойчивыми поглаживаниями в самых чувствительных местах. Параллельно другой рукой уже мягко, но настойчиво протискивая указательный палец внутрь и стараясь распределить там достаточное количество смазки. Позов с ума сходит от слов и ощущений уже сейчас, его от такого наглого, пусть пока и незначительного, проникновения ведет сразу же. Он сам бедрами назад подается, насаживается. Один палец ощущается вполне комфортно, но разгоряченному телу комфорта недостаточно. Хочется чего-то яркого, резкого, острого и выбивающего изнутри все, что возможно. — Пожалуйста, растяни меня побыстрее и трахни уже. Это невозможно..! — Дима еле сдерживается, чтобы не начать сбивчиво материться, и снова сам назад подается, навстречу уже двум пальцами внутри себя. Благодаря приличному количеству смазки, которой Сережа еще и добавляет по необходимости, все ощущается довольно гладко. Матвиенко неслабо охуевает с такой раскрепощенности со стороны партнера. Тот, должно быть, как и он сам сегодня, тронулся откровенно. Поэтому Сережа торопливо добавляет третий палец, принимаясь двигаться внутри чуть резче и настойчивее. Диму снова ведет, он переходит на откровенные, продолжительные стоны, и запрокидывает голову, стараясь глянуть на Сережу своим нетерпеливым, поплывшим взглядом. — Пожалуйста, мой хороший, пожалуйста, пожалуйста… — потворяет совсем тихо и хрипло, и выдержать эту откровенность и нетерпение не получается совершенно. Брюнет издает что-то рычащее, низкое и жаждущее. Что-то, что ищет своего выхода уже слишком давно. Смазывает собственный член в пару движений и приставляет к уже податливому, слегка пульсирующему после подготовки отверстию. Совсем слегка входит, растягивает медленно и постепенно, впускает внутрь буквально одну головку и с огроным трудом замирает, чтобы не навредить партнеру. И совершенно точно не ожидает того, что Дима нетерпеливо заерзает, резко выдохнет и сам быстро двинется назад, насаживаясь практически до середины. Оба несдержанно, сорванно выстанывают. Сережа сжимает чужие бедра обеими руками, будто бы пытаясь притормозить из последних сил, а Позов прогибается в спине, опираясь лопатками на чужую грудь и пытаясь достать запрокинутыми назад руками до лица партнера. Дотягивается одной, гладит щеку чуть дрожащими пальцами, переползает на верх шеи и сжимает несильно. — Хватит тормозить, умоляю. Я в порядке, я готов. — пытается проговорить это так, будто еще в хоть сколько-нибудь адекватном состоянии, будто не хочет до смерти окончательно выбить все пугающие мысли из головы за счет легкой боли и бешеного темпа. Смотрит с просьбой, настойчивой и нетрпеливой. — Трахни так, как хочется. Я весь твой прямо сейчас. Матвиенко после этого теряет последние крупицы рассудительности. Теряет все здравомыслие, теряет самоконтроль, все теряет, кроме дикого желания и нездорово-сильной любви. Тут же входит до самого основания, припечатываясь к чужой заднице со звучным, громкий шлепком. Дима вскрикивает невольно, но вместе с этим ощущает такую эйфорию, что боль будто бы глушится каким-то образом, почти не ощущается, блокируется попросту. Однако, времени на рассуждения ему совсем не остается. Брюнет сразу же принимается двигаться. Размашисто, с силой, резко и слегка грубовато. Каждый раз входит до самого основания, плотно вжимает Позова в спинку дивана, буквально припечатывает к ней, вырывая из груди воздух с еле слышными свистящими звуками. И Диме так хорошо в этот момент, так звеняще-пусто в голове и до дрожи приятно, что глаза сами собой закатываются, а тело совсем расслабляется, становится совершенно мягким и податливым. Мужчина прогибается чуть сильнее, пристраивается задницей еще ближе, стонет громче и выше на полтона, и с упоением трется изнывающим пахом о слегка жестковатую для чувствительной кожи обивку при каждом толчке. Позов кончает первым. Пачкает диван, вскрикивает сорванно и громко, подается назад до предела и дрожит всем телом. Бесконтрольно сжимается изнутри, пульсирует, чувствует, как обхватывает чужой член и как он горячо ощущается внутри. Неконтролируемая дрожь усиливается, когда Сережа кончает следом. Прямо внутрь, настолько глубоко, насколько это вообще возможно. Матвиенко рычит, шипит, стонет низко и сбивчиво, и невольно дергает бедрами несколько раз, будто бы пытается проникнуть еще глубже, стать еще ближе. И Диму настолько уносит, что накрывает снова, что в низу живота опять слегка болезненно и резко стягивает, и из члена выходят остатки собственной спермы, заставляя вымученно мычать и пытаться сделать хоть что-то с сильными, пронзающими ощущениями. Они явно перестарались. Переборщили с какими-то собственными лимитами и не совсем рассчитали силы. Потому что ближайшие пять минут оба просто стоят, совершенно не в силах двинуться. Сережа даже не выходит из расслабленного тела, все еще прижимается тесно, кожа к коже, закрывает глаза и уплывает куда-то далеко. Приходят в себя они постепенно. Сначала Матвиенко, который слегка приходит в сознание, аккуратно отодвигается и тут же наблюдает, как собственная сперма медленно стекает по чужому бедру. Дима тут же тихо шипит, будто бы немного поджимаясь, но, судя по всему, у него не хватает сил даже на это. Сережа укладывает ладони на живот партнера. Осторожно, ласкающе поглаживает, целует плечи чувственно и будто бы с легким извинением. Старается привести в чувство немного, поделиться собственными силами. И Позов, конечно, притирается в ответ, потому что ему необходимы эти касания прямо сейчас. Необходима ласка и чувство защищенности. Матвиенко, кажется, снова растворяется. Забывается совсем, просто тонет в собственной нежности и рвущихся наружу чувствах. — Дим… — зовет совсем тихо, но так мягко и вкрадчиво, что Позов прекрасно все понимает. Тут же чуть поворачивается, смотрит умоляюще и виновато одновременно, и головой качает из стороны в сторону. — Не вслух. Не надо. — тянется вперед, чтобы заглушить горечь быстрым поцелуем, а потом выговаривает в самые губы, еле-еле слышно: — Я знаю. И я тебя. Оба выдыхают тяжело. Нужно идти в душ, а потом расходиться спать, желательно по разным комнатам. Стало немного легче, совсем немного. Завтра с утра будет еще чуть лучше. Разумеется, если прямо сейчас найти в себе силы и отлипнуть друг от друга. Матвиенко сползает с дивана и идет в душ первым. Справляется минут за пять, если не меньше, но уже за эти пять минут успевает прочувствовать на себе тянущую, противную тоску и нужду в другом человеке. Он должен бы просто сказать Диме, где можно лечь, а потом уйти в другую комнату, не дожидаясь его. Но сегодня, кажется, все идет как-то не так. Сережа дожидается, пока Позов выйдет из душа. Одевается сам за это время, а Дима выходит одетый прямо из ванной комнаты. Оба просто молча смотрят друг на друга. Цепляются глазами, пытаются разобраться в чем-то. Матвиенко чувствует, что не готов отпустить прямо сейчас. Очень сильно не готов. Потому что только сейчас, когда чересчур яркие и захлестывающие с головой эмоции немного поутихли, есть какая-то возможность мало-мальски насытиться спокойствием. Обычным, уютным, нежным и честным. И он просто так этот шанс упускать не готов. — Не уходи сейчас. Еще час, пожалуйста. — и смотрит прямо, переводя взгляд на часы и будто бы засекая время. Но Дима только выдыхает как-то облегченно и тут же подходит чуть ближе. — Тебе не одному это надо. Давай посидим до утра. Потом я пару часов посплю и уеду. — будто бы сразу предупреждает, выставляет временные рамки для обоих. Но, если совсем честно, внимание куда больше заостряется на втором предложении. До рассвета ведь еще целых три часа. В три раза больше, чем то, на что рассчитывал Сережа. — Хорошо. — Матвиенко кивает и, не желая терять драгоценное время, тут же переплетается с Димой пальцами. Замечает, что на выключателе лампочка горит. Значит, свет есть. — Давай чаю попьем? Дима улыбается в ответ. Устало, бледновато, самыми уголками губ. Но так честно и по-настоящему, что Сережа этой улыбке рад больше, чем любой другой. Позов свободную руку вперед протягивает и мягко проводит по груди партнера через футболку. — Давай. Только можно я с тебя футболку сниму? Холодно не будет? — интересуется вполне себе буднично, чуть комкая ткань. Они будто переносятся на год назад. В то время, когда у них все было относительно хорошо. Когда такие вот просьбы были действительно самыми обыкновенными, а та атмосфера доверия и спокойствия, которая наконец-то опустилась на них сейчас, — ценной, но практически неотъемлемой частью их отношений. Сережа только кивает согласно, и в следующее мгновение оказывается оголен по пояс, а ещё через минуту к нему уже прижимается Позов, который проделал с собой то же самое и сейчас с блаженным выдохом лез обниматься. Дима вообще проявлял откровенную тактильность в довольно редких случаях. С кем угодно, но не с Матвиенко. К армянину он приставал всегда, когда это было хоть немного удобно. Разумеется, в то время, когда это было позволительно для них обоих. Тискал его, как симпатичного щенка, гладил, мимолетно целовал, да просто укладывал руку на плечо или легонько сжимал запястье. Это было необходимостью настолько, что какое-то время он позволял себе это даже на публике, вне роли. Мог, не подумав, просто по привычке встать как-то слишком близко, вплотную, мог положить голову на плечо, мог пройти мимо и в приливе нежности просто зацепиться за знакомую ладонь, легонько погладив и тут же выпустив. Конечно, все это приводило к определенным последствиям, поэтому пришлось брать свои льющие через край чувства под строгий контроль. И вот тогда, когда Дима позволял себе расслабиться снова, возвращалась и тактильность. Ее выгуливали, давали волю, пусть и совсем редко. Поэтому вдруг получивший возможность Позов тут же прилип к партнеру, стискивая того крепко и довольно, но без всяких намеков. Просто потому что хочется. После уже самостоятельно перехватил за руку и увел на кухню. Устроил чужие руки на своей талии, убедился, что Сережа отпускать не собирается, и принялся наливать в электрический чайник воду, а потом и закидывать в кружки чайные пакетики и по паре таблеток сахарозаменителя. Матвиенко тихо и хрипловато посмеивается на ухо, устраивая голову на чужом плече. — Очнулся? Перехватил весь контроль обратно себе? — Не весь. — Дима только чуть слышно фыркает, а потом разворачивается в объятиях лицом к брюнету, тут же прилипая ладонями к тёплой шее. — Я контролирую чайник, а ты… — чуть медлит, ползет вниз и проводит кончиками пальцев по чужим рукам на собственной талии.-… контролируешь меня. Матвиенко тут же расплывается в слабой, но благодарной и мягкой улыбке. — С радостью приму эту ответственность.

***

Они пьют чай, не отлипая друг от друга. Дима похож на домашнего приставучего кота. Такого, который всеми силами делает независимый вид, но все равно устраивается жопой на твой ноутбук. Позов вот устраивается задницей на коленях Сережи. Не важно, что на кухонном стуле это не совсем удобно, и не важно, что пить чай в таком положении тоже немного затруднительно. Важно то, что им тепло и близко, а еще совсем немного смешно, хоть оба и стараются не подавать вида. Дима не отходит даже на полметра, когда Матвиенко моет кружки в раковине. Прижимается к его спине, трется колючей щекой и изучает знакомую россыпь родинок под правой лопаткой. Дает Сереже откусывать сладости, до которых они, наконец, добираются, заставляет оценивать по десятибальной шкале и то, что превышает семь баллов или, наоборот, не добирает даже до тройки, пробует сам. Все это время переплетается с брюнетом ногами, жмется к его боку или не задумываясь поглаживает тыльную сторону чужой ладони кончиками пальцев. Заматывается с Матвиенко в плед и тащит того на террасу, чтобы посмотреть рассвет. Заставляет Сережу держать углы теплой ткани, чтобы не съезжала, а сам крепко обнимает за талию, вжимаясь в тело рядом поплотнее и глядя на выползающее солнце каким-то постепенно тускнеющим взглядом. Когда они возвращаются обратно в дом, зевает уже бесконтрольно и спрашивает, в какой комнате спит сам Сережа. Матвиенко отвечает, даже показывает, хотя комната самая обычная, ничем толком не отличающаяся от гостевой. И Дима довольно нагло проходит вглубь и усаживается на кровать. — Я сегодня тут посплю, ладно? — и улыбается невольно под непонимающий кивок армянина. Сережа подходит к кровати следом, останавливается совсем близко, соприкасаясь коленями. — Остаться с тобой не разрешишь? — смотрит без особой надежды, но все равно мнется рядом. Потому что хочет очень сильно. Позов вздыхает. На этот раз тяжело и эмоционально. Наклоняется немного вперед и утыкается лбом в живот брюнета. — Нет, не могу. Если проснусь с тобой, то уеду хрен пойми когда. Прости. — легонько носом тычется и совсем невесомо целует где-то под пупком. — Ладно. Ну хотя бы поцеловать перед сном дашь? — Сережа старается добавить в голос улыбки и проводит ладонью по отросшему ежику волос на голове Позова. — Это с удовольствием. — Дима отрывается от своего прежнего занятия и смотрит снизу вверх мягко, с ожиданием. Поцелуй себя долго ждать не заставляет. Брюнет опускается на корточки, обхватывает чужое лицо обеими ладонями, чмокает несколько раз совсем невесомо, шутливо, а потом прижимается губами уже чуть более серьезно, ласково, чувственно и неспешно. Ловит благодарный взгляд, получает еще одно объятие и смотрит, как Позов укладывается в кровать. Выходит из комнаты и тихо закрывает дверь, оставляя за ней Диму. Своего Диму. Диму-партнера.

***

Через шесть часов просыпается Дима-друг. Он такой же мрачноватый и недовольный с утра, но его не стоит пытаться развеселить. Также пьет слишком крепкий кофе, но при этом не сидит у Сережи на коленях. Он такой же невероятно притягательный и красивый, но ему нельзя об этом сказать. И он уезжает с таким же затаенным в глубине глаз нежеланием и смотрит также печально, но не обнимает и уж тем более не целует, только руку протягивает и жмет как-то сухо и дерганно. Матвиенко закрывает ворота, окончательно отделяя их друг от друга. До следующего раза. Или, может, даже до никогда.

***

Оба думали, что потерпели поражение вчера. Что именно вчера совершили новую огромную ошибку, в миллионный раз облажались, испортили все, что только-только начало складываться. Но вот сейчас, сейчас-то они снова смогли, снова одержали небольшую общую победу, которая, возможно, на этот раз приведет к чему-то действительно важному. Только стоит ли этого того, если у очередного поражения всегда сладкий, опъяняющий, восторженный вкус долгожданной победы, а у победы — горький, нестерпимый вкус обреченной затхлости и вынужденного поражения..?