Восход багровой луны

— Ты должна сблизиться с Войной и украсть ключ, который он носит на шее. Просыпаюсь от собственного хохота — и не понимаю даже, звучит он во сне или же наяву. Хотя, разницы нет: стоит мне вспомнить серьёзное лицо Мальбонте, с которым он сбросил на меня эту ядерную бомбу, смех пробирает снова — на этот раз тихий, но вполне реальный. Бриенна — ах, простите, Хельга — оборачивается, вопросительно изогнув бровь, а я только и могу, что отмахнуться и головой мотнуть, мол, ничего такого. Ничего такого? Чёрта с два! Этот демонюга приказал мне сблизиться не с кем-нибудь, а с Войной — тем самым, которому я костью поперёк горла встала ещё с первого дня. И не просто сблизиться, а украсть у него ключ от тюрьмы — той самой, в которой волшебный замок и никто кроме Войны не может открыть дверь. И не просто какой-то ключ, забытый в дальнем углу комнаты, а тот, который он постоянно носит на шее. Уверена, он даже во сне его не снимает и спит с открытыми глазами. Если вообще спит. И как тут не ржать? Я не знаю. И дело не только в том, что Война меня на дух не переносит — у меня до таких интриг ещё нос не дорос. Я могу соврать, что плохо себя чувствую, если прогуляла урок, или отвесить фальшивый комплимент, но подобраться к Всаднику? Нет уж, даже пытаться бессмысленно: он меня раскусит с порога. О чём я, собственно, и сообщила Малю — после того, как за пару молчаливых минут отошла от шока. — Хорошо, — демон соглашается на удивление быстро и, покивав, вскидывает голову. — Может, ты знаешь другую Непризнанную, которая каждый день проводит в ложе Всадников, а каждую ночь — в соседних покоях? Желательно, ту, которой он не отрубит головушку, если вдруг раскроет обман, потому что она по некой причине ему нужна? — протягивает лениво, обходя меня по кругу будто акула свою добычу, а потом неожиданно наклоняется к самому уху: — Я вот не знаю, но с радостью познакомлюсь. — Да рядом с ним постоянно вертятся какие-то девки! — отпрыгнув, восклицаю я и тут же понижаю голос до возмущённого ворчания: — Им всяко легче подобраться к Войне — приставьте к нему кого-то или договоритесь… — Я и приставляю. Остановившись напротив, Маль как ни в чём не бывало пожимает плечами, отчего мышцы перекатываются под загорелой кожей. Но я не задерживаю на этом внимание — вместо этого шиплю, поправляя: — Кого-то другого! Дино — в прямом смысле — врывается в дискуссию, как верный рыцарь, загородив меня собой. Я лишь выглядываю из-за его крыла, когда он говорит: — Хватит, Мальбонте. Мы найдем ещё вариант. — Пиздец ты оптимистичен, — усмехается демон. — Есть предложения? — Мими тоже находится рядом с Всадниками, и как демоница она лучше… — Исключено, — Маль перебивает его, даже не дослушав. — Мими держится на добром слове Мамона — я не подпущу её так близко к одному из них. Вот тут я согласна с Мальбонте — подставлять подругу я бы тоже не стала: неизвестно, сможет ли отец её защитить, а ещё на одну сделку Война не пойдёт. Но я не встреваю: не верю, что Дино предлагает всерьёз — скорее, ищет, за что зацепиться верным аргументом. И подтверждает мою догадку, вкрадчиво уточняя: — Значит, ты готов рискнуть Вики, но не Мими? Но Маля не проймёшь призывами к чувству справедливости: вряд ли оно досталось ему при рождении, а уж среда демонов точно не способствует взращиванию благородства. — Именно так, — скрестив сильные руки на груди, он кивает. — Тебе напомнить, из-за кого мы вообще здесь торчим? — Это не значит, что Вики должна рисковать собой ради нашего побега. Дино копирует позу демона, а я вижу, что он уже закипает: белые крылья то и дело подрагивают, выдавая крайнее раздражение. Несмотря на саркастичный тон, Мальбонте тоже на взводе: одно упоминание Мими напрочь избавило его образ от привычной холодности. Демон поджимает челюсти, и на его скулах гуляют желваки, когда он цедит: — Ей не грозит ровным счётом ничего, даже если… — Стоп, что ты сказал? — прервав собственный поток сознания, я вдруг очухиваюсь: только сейчас до меня доходит смысл предыдущей фразы. Выхожу из-за спины Дино, и ангел с демоном хором разворачиваются ко мне: первый — с вопросом на лице, а второй — с торжеством. Малю не нужно повторять: он сразу понимает, о чём речь, и взгляд его зловеще темнеет. — Всадники нашли школу благодаря тебе, — выплёвывает Мальбонте. — Летала на острова, а через пару часов Война оказался на пороге — не пробовала сопоставить эти факты? Внутри всё холодеет: и правда ведь, не пробовала. Даже не задумалась об этом лишний раз — столько всего навалилось, что и времени не было на раздумья. Теперь вина непомерным грузом падает на плечи — я пытаюсь стряхнуть её слабым: — Я была осторожна… Но без толку: осознание ответственности пресекает любые доводы, а Мальбонте продолжает давить, наметив верный способ добиться своего. — Значит, прихвостни Всадников были ещё осторожнее, — резонно отмечает он. — Дорогу к школе мог показать только кто-то из нас. И не я один заметил, как интересно совпал приход Войны с твоей вылазкой. Кивает на Дино, а тот поджимает губы и отворачивается, не глядя мне в глаза. Всё становится понятно без слов: вряд ли он обвинил бы меня в открытую, но подозрения сидели в его голове — хватило бы одной неосторожной фразы, чтобы Мальбонте тоже всё понял. — Я не говорил, что… Верю. Отражаю его жест, сжав рот в тонкую полоску, и тщетно пытаюсь понять, как до меня не дошло раньше. Тот патрульный ведь мог быть не один, мог спрятаться и дождаться, пока вылезу — а я и не проверила толком: слишком торопилась на занятия. И если всё действительно случилось из-за меня, если моя неосмотрительность виной всему, что с нами приключилось, то… — Я согласна. — Вот и прекрасно, — коротко кивает Мальбонте. — У нас не так много времени, так что… Пытается подойти ближе, но Дино преграждает ему путь, развернувшись ко мне всем телом. Кладёт ладони на мои плечи — ладони горячие, уверенные, но даже внезапная близость не заставляет меня поднять глаза. Я смотрю в пол, терзая зубами нижнюю губу, и кажется, что слова ангела звучат сквозь густую пелену: — Ты не обязана соглашаться, — мягко выговаривает Дино. — Не слушай его: мы найдём другой выход. Я не виню тебя в случившемся, никогда не винил. Вот только это не значит, что я в самом деле ни при чем. Все доводы Мальбонте вдруг проникают прямо под кожу, смешиваются с ощущениями и мыслями и обретают смысл на каком-то новом уровне. Я чувствую, что он прав: мне действительно ничего не грозит, при этом я нахожусь в самом выгодном положении — другого такого шанса не представится. И даже если мне придётся наступить на горло страху и гордости, я и вправду должна. Должна подобраться к Войне, украсть этот чёртов ключ и освободить всех. Осталось только придумать, как это сделать — к несчастью, нас прервали раньше, чем демон успел изложить свою версию плана. Поэтому мне придётся продумывать шаги самостоятельно, найти хоть какую-то нить, за которую смогу зацепиться, чтобы сблизиться с Войной. И за прошедшие часы я ни на миллиметр не приблизилась к тому, чтобы добиться хотя бы этого. Спустившись с кровати, я топаю в ванную в надежде, что холодная вода поможет сконцентрироваться и смоет остатки сна. Если верить темноте за окном, сейчас глубокая ночь — я вырубилась, не дождавшись ужина: перегруженный тревогой и мыслями мозг потребовал отдыха, стоило вернуться в комнату. Теперь кожа вся помятая из-за блядского костюма, а волосы похожи на стог сена, и вместо того, чтобы ограничиться умыванием, я залезаю в прохладный душ. Так, ладно, первый пункт ясен: необходимо перестать собачиться с Войной при каждом удобном случае. Это уже неслабая задачка, учитывая, какая я раздражительная и какой он… раздражающий. Не припомню, чтобы хоть одна наша встреча закончилась мирно, но ради остальных нужно попытаться и умерить свой пыл. Но, если я стану послушной слишком резко, Всадник сразу заподозрит неладное — а это похерит весь хитрый план на корню. Можно подождать несколько дней, постепенно снижая градус перепалок, и тогда всё будет не так очевидно. Хотя, опять же, меня каждая его придирка вгоняет в состояние аффекта — легче заткнуться совсем, чем выверять определённый уровень злости. А если поводов для ссор не будет, как тогда себя вести? Насколько глупо будет искать их специально, только чтобы в темноволосой башке не зародились лишние мысли об источнике моего хорошего настроения? И потом — что до других Всадников? Смерть кажется достаточно проницательным, чтобы заметить даже малейшие изменения в моём отношении к Войне. Да и Чуму со счетов списывать не стоит: она и так меня ненавидит, а если начну подбираться к Войне, привлеку внимание снова. И неизвестно, чем это может закончиться на этот раз… От голода и размышлений голова начинает кружиться, а к горлу подкатывает тошнота — я выскакиваю из душа, наспех завернувшись в полотенце, и останавливаюсь возле окна. Стараюсь глубоко дышать, но паника пронизывает до кончиков пальцев. Мальбонте лукавит: если всё вскроется, Война вряд ли будет защищать меня и дальше. Однако боюсь я не только за свою задницу: мне достаточно хоть немного оступиться, и охрану усилят, а сбежать станет невозможно. Я подведу всех — снова, — и тогда на кону окажется уже не только наша свобода, но и будущее всего мира. Звучит пафосно, но ведь так и есть: если не вытащить отсюда Дино и Маля, Всадники получат желаемое. И от этих мыслей легче не становится от слова «совсем». — Что с тобой? — спрашивает Хельга ровно в тот момент, когда я беспомощно оборачиваюсь к ней. Впервые слышу её голос: на удивление мягкий, даже грудной, и вовсе не такой холодный и резкий, как я себе надумала. — Мне нужно на воздух. Распахиваю шкаф и наспех натягиваю топ и юбку из светлой вискозы — самый простой комплект из всех, что принесли слуги. Сердце стучит в ушах, а руки трясутся так, что справиться с завязывающимися на спине лямками нереально: даже простой узелок не могу завязать, путаясь в лоскутах. А потом неожиданно чувствую, как кто-то забирает их из дрожащих пальцев. — Давай помогу, — предлагает ангелица, и жест этот настолько неожиданный и непонятный, что я начинаю лепетать. — Прошу, отведи меня на улицу. Я не стану убегать, клянусь, да и летаю я не очень — ты меня догонишь и проткнёшь своей алебардой, так что бесполезно, — Хельга молчит, быстро справляясь с завязками на спине и шее, и я продолжаю, надеясь взять хотя бы наглым шантажом: — Если не выйдем, меня стошнит. Запах будет ужасный, а нам тут до утра ещё торчать, пока слуги спят. Ангелица издаёт смешок — достаточно снисходительный, чтобы у меня опустились крылья, а взволнованный голос затух, обожжённым угольком застряв в горле. Конечно, она не посмеет ослушаться Войну — не стоило даже пытаться, — а может, так и вовсе… — Пойдем, — раздаётся сзади, и даже простое слово не сразу до меня доходит. — Что? Оборачиваюсь в недоумении, а охранница уже подходит к двери и, приглашающе отворив её, поясняет: — Здесь есть терраса. Подышишь там немного. Не верю своему счастью, но всё же не позволяю ей подумать дважды: вылетаю в коридор и замираю, неловко заламывая пальцы. Хельга выходит следом и запирает комнату, а после широкими шагами направляется вперёд — приходится бежать вприпрыжку, чтобы успевать за её темпом, но я не жалуюсь. Огни факелов, подвешенных вдоль серых каменных стен, смазываются в светящиеся полосы, рябят в уголках зрения, а потом и вовсе исчезают — вместо них остаётся лишь россыпь ярких звёзд и полная луна в ночном небе. Я останавливаюсь на самом краю террасы и опираюсь на широкие перила. Прохладный поток ветра тут же приветствует меня: отрезвляюще ударяет по щекам, пробирает всё ещё влажную кожу до мурашек, заставляет полной грудью вдыхать даже столь относительную свободу. С каждым его дуновением становится немного легче — настолько, что тошнота отступает, сердце перестаёт барабанной дробью таранить виски, а мозг распознаёт осевшие на языке солоноватые нотки моря: воздух на Небесах отчего-то всегда пахнет именно им. — Спасибо, — отпускаю себе под нос, прекрасно зная, что ангелица стоит за спиной и всё слышит. Хельга не отвечает, просто приняв благодарность к сведению, а я не стремлюсь завязывать разговор — вместо этого разглядываю ночной город, простирающийся внизу. Мы находимся достаточно высоко: отсюда не видно ни заколоченных окон, ни заброшенных сбежавшими или погибшими хозяевами построек — Цитадель выглядит так, будто и не было этих двух лет. Будто бы сейчас обычная ночь, большинство ангелов мирно спят, и только редкие полуночники занимаются своими делами, осветив комнаты свечами и лампами. А может, так и есть? Может, соседство с Всадниками для жителей уже стало до того привычным, что их лица не являются в кошмарах, а в ужасающем ожидании конца мира находятся время и силы для обычных занятий? Может, в этом доме на углу свет горит не потому, что его обитатель запивает горе дешёвым вином, а потому, что вдохновение не даёт тому сомкнуть глаз, пока ночной пейзаж на холсте не получит свой последний штрих? Через дорогу в открытом окне слышится детский плач — может, малыш переживает о потерянной игрушке, а не о похищенной для боёв на арене матери? И если так, то возможно ли, что и я со временем привыкну находиться здесь? Привыкну к дурацким нарядам, к раздражающим замечаниям Войны, к тяжести ошейника на шее — и перестану бороться, выбрав просто… ждать? Мотаю головой, будто могу физически вытрясти эти мысли из головы. Не знаю — и знать не хочу. Поэтому и не позволю себе остаться здесь надолго: возьму себя в руки, включу смекалку и… — Чёрт возьми, Бегемот! Внезапный грохот и последовавшее за ним ругательство бесцеремонно рассекают покрывало ночной тишины и вынуждают выпрямиться по струнке, ведь я сразу узнаю, кому принадлежит строгий голос. Медленно, настороженно разворачиваюсь и только теперь понимаю: терраса простирается метров на двадцать в каждую сторону, и выйти на неё можно не только из коридора, но и из любой примыкающей комнаты. Одна из стеклянных дверей как раз открыта: ветер раскачивает лёгкий тюль, закрывающий проход, а мерцающий внутри свет подсказывает, что не только я бодрствую в такое время. Ну что ж, вот и повод протестировать свою решимость. Усилием воли переставляю ноги в нужную сторону — удивительно, но Хельга даже не пытается меня остановить. А может, я просто её не слышу: сердцебиение вновь застилает слух, частыми ударами пытаясь донести до меня всё безумие ситуации. К несчастью, уже поздно: всего несколько шагов, и я оказываюсь на пороге гостиной. Внутри — трескучий камин, мебель из тёмного дерева и кожи, лоскутный ковёр из чьих-то несчастных шкурок и, конечно, Война. Он пока не видит меня: тканевой салфеткой вытирает разлитый по столику глифт, то и дело косясь на разлёгшегося возле огня пса — очевидного виновника случившегося. Бормочет себе под нос что-то неразличимое, но точно недовольное, а затем откидывает салфетку в сторону, заново наполняет бокал и отклоняется на спинку дивана. Он выглядит уставшим: волосы непривычно взъерошены, рукава свободной льняной рубашки закатаны по локоть, а ворот расстёгнут, открывая вид на украшенную чернилами загорелую кожу и сильные мышцы под ней. А ещё на серебряную цепочку — прочные, узкие звенья поблескивают в свете пламени, зовут скользнуть взором вдоль переплетений металла ниже. Туда, где за полами рубашки едва виднеется резной край старинного ключа. Ключа, который мне предстоит украсть. Не сегодня, но… когда-нибудь. — Долго смотреть собираешься? — сделав небольшой глоток, интересуется Война. Поначалу мне думается, что он обращается к собаке, но в следующее мгновение Всадник поворачивается к окну, выжидательно выгнув бровь. Противный жар прокатывается по телу, а былая решимость стремительно отступает, ведь я понимаю сразу две вещи. Во-первых, слиться уже не получится — нужно сделать первый шаг и тем самым положить начало хитрому плану. Во-вторых, облажаться нельзя: если сразу пущу задумку по наклонной, на успех надеяться не придётся. Стоило всё-таки подумать, прежде чем бросаться в самое пекло, но думать, как вы уже знаете, — это не про меня. Остаётся только импровизировать. Отодвинув тюль, я лишаю себя последнего укрытия и замираю на пороге. Пёс тут же подбегает ко мне, задорно виляя хвостом и чуть не снося полупустой графин со стола. Я нагибаюсь и разворачиваю животное боком, чтобы избежать повторения ситуации, а потом почёсываю его вокруг холки и за ухом — всё под пристальный взгляд Войны. — Я не хотела мешать, — не извиняюсь, а констатирую факт, стараясь звучать твёрдо. — Просто подошла на звук. — Далековато идти, — в тон отвечает Всадник. — Из твоей-то комнаты. Знает прекрасно, что я была рядом на террасе, но зачем-то ломает комедию. То ли хочет, чтобы сама созналась — но я ж не дура и подставлять дружелюбную охранницу не стану, — то ли прозрачно намекает, куда мне стоит пойти. И в том, и в другом варианте мне не стоит оставаться, однако я врастаю в пол и продолжаю действовать на нервы: — Его зовут Бегемот? — спрашиваю первое, что приходит в голову. Пес задирает голову, услышав своё имя, — ответ уже не нужен, однако Война всё равно кивает. — В честь… давнего знакомого, — туманно поясняет он и отпивает еще немного глифта, прежде чем с тихим звоном поставить бокал на столик. — Зачем ты здесь? — Мне стало нехорошо, и я вышла на воздух… Всадник напрягается, но вовсе не оттого, что я покинула пределы комнаты — по реакции считываю, что первая часть предложения беспокоит его куда больше. Алые глаза бегло осматривают меня, будто проверяя на наличие очередной странной раны или неестественный цвет кожи, а потом встречаются с моими в ожидании (требовании) пояснений. — Я не поужинала, от голода начала кружиться голова. Вроде и не соврала: даже желудок подыгрывает, разражаясь настойчивым урчанием. — Скажи Хельге, чтобы тебе принесли еду в комнату, — усмехнувшись, Война вытягивает руку вдоль спинки дивана, всем видом показывая, что на этом разговор должно закончить. Но я же не могу так просто уйти: у меня хитрый план, и пару фраз вряд ли можно засчитать за успешное его начало. Нет, мне надо найти повод остаться ещё ненадолго, и как же кстати глаза цепляются за блюдо с закусками на столе. На большой вытянутой тарелке сыры, оливки, ломтики запечённого мяса и успевший немного заветриться хлеб — именно то, что нужно. Рациональная часть меня (странно, что она вообще есть) испуганно прячется под воображаемый коврик, понимая, что именно я намерена сделать. И это хорошо: последнее, что мне нужно в данной ситуации — это думать. Вместо этого я собираю всю наглость, которая есть в моём организме, и в пару быстрых шагов оказываюсь возле стола. — Я возьму, да? — спрашиваю, чтоб хоть крупица приличия осталась в моих действиях, хотя уже сложила себе бутерброд. Разрешения не жду, да и не получу точно: брови Всадника взлетают чуть ли не до макушки, когда я бесцеремонно отправляю булку с мясом в рот. Даже Бегемот в шоке от моей смелости: садится рядом и глядит то на меня, то на Войну, будто вопрошая: «Не, ну ты это видишь?» А тот видит прекрасно. Следит за каждым движением моих челюстей, за тем, как горло поджимается, когда глотаю, за тем, как закашливаюсь, потому что от столь пристального внимания забыла, как жевать. Чувствую себя максимально глупо, закрываю рот рукой, пытаясь сдержать приступ, и уже готовлюсь позорно бежать с места преступления, как вдруг: — На, запей. Война вкладывает мне в руку бокал, и я не глядя делаю огромный глоток — только чтобы спустя секунду понять: набрала полный рот чистого глифта. Да чтоб тебя! Всаднику, небось, очень смешно сейчас. Но ничего, на студенческих вечеринках я и не такое проворачивала. Плотно зажмурившись, чтоб из глаз не брызнули слёзы, с усилием прогоняю жидкость дальше по пищеводу — только после этого позволяю себе как следует откашляться в кулак. — Спасибо, — сипло и лишь наполовину искренне отвечаю, избегая забавляющегося взгляда. — Рад, что ты оценила моё гостеприимство, — сверкает зубами Война. После такого позора тараканы в моей голове собрали консилиум и единогласно решили: на сегодня хватит. Я внесла достаточно хаоса в тихий вечер Войны, чтобы оставить его с вопросом «Что это вообще было?», но вроде бы не спалилась настолько, чтобы натолкнуть его на верный ход мыслей. Если уйду сейчас, он, возможно, подумает, что мне просто стало скучно, и я словила полночное желание навести суету. — Доброй ночи. Развернувшись, собираюсь уже скрыться на террасе, но мой побег прерывается резким: — Стоять. Ну, вот и приплыли. И как я только могла подумать, что мне удастся обхитрить Войну? Он, должно быть, с порога понял, что что-то не так, и сложил мою головоломку в уме, как профессор математики два и два. Поджав крылья, я медленно поворачиваюсь в ожидании последствий. Снова запрёт? Сдаст Чуме, чтоб перестала под ногами путаться? Привяжет на поводок посреди арены? Похоже, всё ещё хуже: одним взором Всадник указывает на место рядом с собой, отдавая негласный приказ. Даже Шепфа неизвестно, что он задумал, но я наступаю на горло страху и, гордо вздернув подбородок, нарочито медленно и далеко сажусь. Война снова наполняет бокал и протягивает мне. Хмыкает, когда я ворочу нос, и придвигается ближе — всего на пару сантиметров, но достаточно, чтобы сердце ухнуло куда-то вниз. До сих пор его наказания были унизительны, но ни разу не переступали черту. Что, если моё представление сегодня стало последней каплей? Что, если Война разгадал план от и до и решил проучить меня иным способом? Ей-богу, я разобью ему об голову графин, пусть только посмеет меня… — О чём ты говорила со Смертью? — Что? — ошалело переспрашиваю, вылупившись на него во все глаза. — Любопытно, — как ни в чем не бывало пожимает плечами Война. — Ма… Смерть редко интересуется кем-то дольше пары минут, а тебе удалось удержать его внимание. Говорит так, будто бы я старалась это сделать. Будто бы не он сам унижал и игнорировал меня достаточно, чтобы я схватилась за первую протянутую руку — и не задумалась дважды о том, кому та принадлежит. Отвлечься от роли собачки Войны было не просто приятно, а необходимо, и Смерть дал мне такую возможность — не пришлось даже просить. Однако стоит завершить мысль, как в голове всплывает логичный вопрос: зачем главному Всаднику говорить с обычной Непризнанной? Зачем вести себя вежливо, проявлять заботу и вообще слушать? Война завёл этот разговор неспроста — хочет прощупать, есть ли в моём общении с его братом хоть толика корыстного умысла. И если моя мотивация вполне прозрачна, то действия Смерти и впрямь кажутся странными. Подозрения всплывают одно за другим, заполоняя мои размышления: может, Смерть подбирается ближе, чтобы навредить мне, может, хочет узнать больше о людях, чтобы побыстрее сломить их сопротивление, может, собирается использовать меня ещё более злобным и изощрённым способом, чем Война. Однако ни одно из тревожных предположений не находит отклика в душе. Все слова Смерти, его действия — я не чувствовала в них притворства или опасности. Только скуку и совсем немного… одиночества? Разумеется, я не стану делиться с Войной своими догадками. Однако пауза затягивается, а вопрос висит в воздухе над самой макушкой — увильнуть не получится. — Он спрашивал о Земле, — отвечаю максимально прямо, не рискуя утаивать что-либо от Всадника. — О том, как живут люди, как жила я — до того, как попала на Небеса. Сказал, что ему интересно, как обстоят дела в родных… В родных краях. Тогда я не поняла его слов — слишком напряжена была, слишком следила за собственными, — но теперь мозг с запозданием обрабатывает признание, и мозаика начинает складываться. Всадники похожи на нас: если бы не их силы, никто и не подумал бы, что они пришли из-за пределов этого мира. У Войны бордовые крылья — как у Мальбонте, как у многих других демонов. У Голода — белые, ангельские. Смерть же выглядит как простой человек: в нём нет ничего, что могло бы выдать бессмертное, всесильное существо. — Ма… Смерть редко интересуется кем-то дольше пары минут, а тебе удалось удержать его внимание. Фраза вспоминается сама собой, и я вдруг осознаю: Война не просто оговорился. Он словно хотел назвать брата как-то иначе — назвать по имени. — Почему Смерть спрашивал про Землю? — выдыхаю себе под нос, зная, что Всадник расслышит. Он усмехается в свой бокал — я оборачиваюсь на звук, впериваясь в ироничное лицо, будто одним взглядом могу заставить его всё объяснить. — Зачем задавать вопросы, если ты уже всё поняла? Значит, это правда. Безумная, абсурдная догадка, которая ещё даже не полностью сформировалась в моём уставшем разуме — правда. Смерть когда-то был человеком — поэтому он заинтересовался мной, поэтому так подробно расспрашивал обо всём, что касается Земли. А если Смерть был человеком, то… Война был демоном. И я найду способ это использовать. Поднимаюсь, вновь направляясь к двери, и на этот раз Всадник не останавливает меня. Лишь когда я отодвигаю в сторону тюль, чтобы опять встретить ночную прохладу террасы, сзади слышится самодовольное: — Не надейся, что Смерть из людской солидарности поможет тебе выпутаться из сделки. Во всём, что касается соревнований, моё слово — решающее. По-видимому, Война различил огонёк нездорового энтузиазма в моих глазах — вот только истрактовал его совершенно неверно. Я еле сдерживаю злорадство, что поднимается из глубин души, еле унимаю восторженную дрожь, ведь я не просто нашла ниточку, за которую смогу уцепиться в своём плане — Война предложил мне её сам и даже не понял своего просчёта. — Пусть так. И всё же приятно иногда поговорить с тем, кто интересуется не только собственной персоной, — проследив, чтобы в моих словах осталось достаточно яда, отзываюсь прежде, чем покинуть гостиную. И уже предвкушаю, как расскажу Малю и Дино, что смогу подобраться к Войне так, чтобы тот ни о чём не догадался.