Восход багровой луны

— Вот ведь засранец! Стою перед открытым шкафом, а злость бурлит внутри так сильно, что скоро через край польётся. И тому есть целых три причины с одним общим знаменателем: Война не соврал. Причина первая: он реально приставил ко мне круглосуточную стражу. Вы сейчас, наверное, подумали, что какие-то два амбала просто охраняют вход снаружи, но нет — вернее, не только! Есть ещё амбалесса внутри: здоровая ангелица, подозрительно похожая на Бриенну Тартскую, которая вот уже тридцать часов стоит возле комода с алебардой наперевес. Стоит так неподвижно, что её можно принять за декоративные доспехи — и так же молчаливо: ни звука не издала, хотя я честно старалась вывести новую компаньонку на диалог. И даже не затем, чтобы просить её помощи с побегом — просто мне было ужасно скучно, потому что… Причина вторая: меня не выпускают даже поесть и размять ноги. Слуги приносят еду прямо в комнату, и каждый поднос подвергается тщательному досмотру. Ищут не только отмычки, ключи и оружие: Бриенну снабдили какими-то тестовыми полосками, которыми она проверяет вообще всё, что попадает в мою зону досягаемости. А когда я заикнулась о том, чтобы сходить прогуляться, стражница сделала вид, будто меня не услышала. Впрочем, не удивлюсь, если она и вправду глухонемая: это бы многое объяснило. Кроме слуг ко мне пускают только Мими — и то строго на время, необходимое для перевязки. Рана уже затянулась, но пока никто об этом не догадался: я крайне правдоподобно шиплю и ойкаю, пока демоница не менее правдоподобно изображает карательную медицину. Бриенна как-то решила подойти и посмотреть, что она со мной делает — я завизжала так, что порыв сразу утих, и стражница вернулась на пост. С тех пор на крики она внимания не обращает, а также пропускает мимо крылатого шлема наши с Мими перешёптывания. Но всё-таки двух встреч по пятнадцать минут в день маловато, чтобы не заскучать, поэтому я даже обрадовалась, когда служанка разбудила меня сегодня утром и, оставив на тумбочке завтрак, сказала собираться. Вот только… Причина третья: в шкафу нет ни одного нормального наряда. Спросонья я видела, как служанка развешивала одежду, и успела обнадёжиться: до сих пор я ходила в той самой рубашке, чудом уцелевшей после моего выступления перед Войной. И, поскольку её у меня не отобрали, поверила, что последнее обещание было блефом. Однако с вешалок на меня смотрят с десяток костюмов, подходящих разве что для танца живота: крошечные лифы, украшенные кружевом и стразами, и набедренные повязки с лоскутами струящейся ткани всех цветов радуги. И хотелось бы сказать, что, перебесившись, я выбираю из них самый приличный, но такой опции попросту нет: все как один открывают живот, декольте и ноги. — Я не буду в этом ходить, — цежу сквозь зубы, но служанка всё равно слышит. — Повелитель настрого запретил давать вам другую одежду. Сказал, если не захотите, то… — Пойду голой, знаю. И ненавижу себя за то, что рассматриваю эту возможность. Не всерьёз, конечно, но мысль мелькает где-то между планами кровавой расправы над Всадником — хотя бы одним, конкретным. Вздохнув о несбыточных мечтах, я наугад стягиваю куски ткани с вешалки и торопливо переодеваюсь, укрывшись в ванной. В целом смотрится неплохо: пастельно-зелёная полупрозрачная юбка и рукава, вышивка в виде лепестков на бра, золотая аппликация по краям и подвески с натуральными камнями. Немногим лучше прошлого костюма, но цвет мне по душе — приободрившись, я расплетаю волосы и похлопываю себя по щекам, чтобы придать им здоровый цвет. Всё-таки чуйка подсказывает, что меня опять поведут на арену, а это значит только одно: я наконец увижу Дино. Как минимум удостоверюсь, что с ним всё хорошо, а как максимум… добьюсь того, чтобы Война позволил нам поговорить. И ради этого стоит немного потерпеть глупый наряд.

***

По правде говоря, я ожидала, что Война решил вывести меня в свет к началу первого испытания, но похоже, что тренировки ещё идут. На песчаной арене огорожены ринги для спарринга, выставлены в ряд манекены и груши для битья, а по периметру растянулась полоса препятствий. Кандидатов пока не видно: собравшиеся зрители нетерпеливо поглядывают в сторону входа, ожидая зрелищ, но из Всадников, кроме Войны, в ложе только Смерть — видимо, для остальных мероприятие не слишком интересное. Бриенна проводит меня вдоль полукруглых рядов, направляясь к привычным местам. Тяжёлая цепь позвякивает, провиснув в её руках — надо отдать ангелице должное, ведь она держит поводок совсем слабо. Не стремится унизить или удержать, как другие стражники, а просто выполняет приказ — позволяет даже головой вертеть, как только на арене появляются ровные шеренги борцов. Знакомых лиц среди них я пока не вижу, но не унываю: Война не упустит шанса позвенеть моей цепью перед Дино, а значит, ангел появится на арене рано или поздно. Остаётся только набраться терпения. Причём первую порцию этого чудесного — и совершенно не свойственного мне — качества приходится использовать, как только я приближаюсь к ложе: ухмыляющийся взгляд Войны проскальзывает по мне с макушки до пят, смакуя каждую деталь шлюшьего наряда. Вообще не удивлюсь, если окажется вдруг, что он самолично по ночам придумывает мои костюмы — слишком уж довольным выглядит Всадник для того, кто лишь отдал приказ. Вслух я свои предположения, конечно, не высказываю: только челюсти сцепляю и подхожу к лежанке. Собираюсь сесть, но псы подскакивают и вьются вокруг, лижут ладони и лупят хвостами по ногам — так радостно приветствуют меня после перерыва, что вынуждают рассмеяться и ненадолго оттаять. Ненадолго — потому что от Войны не укрываются наши любезности: боковым зрением улавливаю, как тот поджимает губы и хмурится. Что, ревнуешь меня к своим собачкам, засранец? Вопрос в голове звучит до того ехидно, что я едва не повторяю его вслух, но вовремя прикусываю язык. Во-первых, за все исполненные обещания я решила вознаградить Войну категоричным молчанием — то есть твёрдо игнорировать любые выпады в свой адрес и не заговаривать с ним самой. И нет, это не из-за призрачной надежды, что моя покорность встанет ему поперёк горла. Просто я достигла точки кипения ещё в тот момент, когда мой шкаф превратился в гардероб Османской наложницы — если скажу Всаднику хоть слово, рискую не остановиться. Во-вторых, и так очевидно: он не меня к собакам ревнует, а наоборот. По его велению с псами обращаются, как с особами королевских кровей. Им дозволено больше, чем любому из пленников, и — клянусь! — я разок видела, как Война их гладил и — дважды клянусь! — улыбался. Крайне странное зрелище, даже вспоминать тошно. Небось и в свою кровать их по ночам пускает, грязный извращенец. Так, нет, постель Войны — это последнее, о чем я хочу думать. Однако суть ясна: шансов стать объектами ревностной защиты Всадника у собак гораздо больше, чем у меня. И, распознав эту кнопку, я не могу не нажать на неё. — Мои хорошие, я тоже по вам соскучилась, — с упоением приговариваю и поочерёдно треплю доберманов за загривки. А когда один из них встаёт, передними лапами упираясь мне в живот, хохочу и фальшиво ругаю: — Тише, тише, а не то наш хозяин обидится. Я ведь пообещала себе, что не буду ничего говорить Войне — а про него могу болтать сколько угодно. Насмешливый тон действует незамедлительно: Всадник крепко сцепляет челюсти, отчего на скулах проступают желваки, а затем щёлкает пальцами, чтобы поводок оказался в его руках. — Садись уже, — отчеканивает, принимая бокал вина из рук незнакомой демоницы. Собаки различают перемену в настроении Войны: вмиг отлипают от меня и занимают места по краям лежанки, смиренно поджав хвосты. Будь у меня хвост, я бы до такого не опустилась: нарочно держала бы его пистолетом, да ещё и повиляла бы, ясно показывая, куда Война может засунуть свои угрозы. Но хвоста у меня нет, а четвероногие компаньоны оказались не слишком воинственны, так что приходится подчиниться. Собираюсь уже втиснуться между доберманами, но короткий свист заставляет повернуться вбок. До сих пор четвёртый Всадник сидел, вальяжно откинувшись на диванные подушки и подставив плечи под умелые ручки наложниц, но теперь он подаётся вперёд и подзывает меня небрежным жестом. — Эй, милашка! — Смерть улыбается, обнажая белоснежные зубы. — Почему бы тебе не сесть со мной сегодня? Война замирает вполоборота, недоверчиво нахмурившись, а я напрягаюсь. В отличие от Войны и Чумы, которые на меня ножи точат с момента знакомства, Смерть всегда относился ко мне благосклонно. Смеялся над моими колкостями в адрес брата, распорядился, чтобы меня отвели помыться, никогда не заставлял повиноваться — даже сейчас спрашивает, а не приказывает. Он и выглядит самым безобидным из Всадников: волнистые каштановые волосы, игриво прищуренные серые глаза и по-человечески простой наряд из футболки и джинсов. Однако расслабляться нельзя: я нахожусь в логове врага, и все почести могут оказаться не более чем фарсом, нацеленным лишь на то, чтобы усыпить мою бдительность. Не знаю, какая из мыслей проступает у меня на лбу вместе с испариной, но Смерть закатывает глаза. — Да не бойся ты так! Я не кусаюсь, — он на мгновение задумывается, а потом с намёком изгибает бровь, — если не попросишь. От его шуток легче не становится — напротив, внутри всё сжимается от неприкрытого заигрывания, ведь Смерть, как и Война, вовсе не пренебрегает услугами наложниц, а я явно успела зацепить его внимание в прошлые встречи. Не красотой, так самомнением — до первых красавиц Цитадели не дотягиваю, но шуму навести умею. Что, если он прикажет прислуживать ему или, чего доброго, начнёт приставать? Невольно скосив глаза на Войну, ловлю на себе его взор. Всадник молчит — очевидно, доверяет Смерти достаточно, чтобы не видеть в нём угрозы, однако исход ситуации ему явно небезразличен. Может, он ждёт, пока соглашусь, только чтобы вновь доказать свою власть и запретить покидать уготовленное место, а может, хочет, чтобы я признала его компанию сносной — так или иначе, когда медлю с ответом, интерес в алом взгляде сменяется удовлетворением. И это меня бесит. — Отличная идея! — поднимаюсь так резко, что собаки рассыпаются в стороны, а Война выпускает из пальцев цепь. — Думаю, самое время сменить обстановку. Перешагиваю через тяжёлые золотые звенья и прытко поднимаюсь на два ряда — даже если второй Всадник применит магию, цепь до него не протянется, а волочить меня за поводок по каменным ступеням он вряд ли решится. По крайней мере, я на это надеюсь — и только надежда помогает удержать горделивую мину, когда Война посылает мне вслед убийственный взгляд. — Смертная… — цедит он глухо, угрожающе, так, что собаки начинают скулить, а у меня трясутся поджилки. — Что? — с вызовом клацаю в ответ. — Мне надоело играть роль мебели. То, что я один день посижу на пару рядов выше, твой уговор с Дино не отменит. К сожалению. Последнее, конечно, выдыхаю себе под нос, но и услышанного Всаднику достаточно. Вижу, как уголки его губ гневно подёргиваются, а ноздри раздуваются. Пламя неповиновения стихает ровно настолько, чтобы понять: про поводок-то я подумала, а вот о том, что Война вполне может придушить меня своей силой, — нет. Досадное упущение. И он вот-вот заставит меня о нём пожалеть: поднимает руку, а между пальцами уже зарождается багровая дымка, готовая сжать мою шею до хруста. Но прежде, чем это происходит, в мою неминуемую казнь вмешивается Смерть. Короткий, небрежный взмах рукой, будто отгоняет назойливую муху — ему даже говорить не нужно, чтобы Война, сцепив челюсти, оставил меня в покое. Кажется, тот даже рычит, но ослушаться главного Всадника всё же не смеет и отворачивается. И прежде, чем я успеваю испугаться за свою задницу ещё больше, понимая, что рядом со Смертью мне никто не поможет, он делает самую неожиданную на свете вещь. Как ни в чём не бывало, будто и не было только что этой демонстрации силы, отодвигается чуть дальше на своём диванчике и хлопает ладонью по мягкой подушке. — Садись, садись. Воды хочешь? Прислужник тут же подходит с графином свежей воды, но отправляется обратно, ведь я только и могу, что быстро помотать головой от шока. От этого движения цепь шевелится, противно скребя по поверхности трибуны, и Смерть с презрением морщится. — Снимем на сегодня эту показуху, — критически заключает он и щёлкает пальцами, подзывая другого прислужника. Всего мгновение — и тяжесть с шеи исчезает, позволяя выпрямиться в полный рост и расправить плечи. Я неловко потираю кожу, хотя ошейник ещё не успел причинить серьёзный дискомфорт. Просто нужно чем-то занять руки, потому что я не знаю, как реагировать на происходящее. — Наряд красивый — его, так и быть, оставим, — со смешком продолжает зачитывать вердикт Смерть, но очевидная шутка вновь вынуждает напрячься, что не укрывается от его прищуренных глаз. — Расслабься, крошка, я тебя не трону. Садись, говорю: скоро начнётся. Послушно приземляю пятую точку на диван, одновременно выискивая среди выстроенных на арене кандидатов светловолосую макушку. Вздрагиваю, встречаясь взглядом с Дино — стоя близко к трибуне, он сразу замечает смену моей обычной локации, а я даже могу разобрать, как он одними губами спрашивает: «Всё в порядке?». Горло пережимает, и мне хочется плакать. В этом вопросе больше, чем беспокойство о планах Смерти, больше, чем негодование из-за моей болезни, больше, чем могу распознать с такого расстояния — но я чувствую всё то же, поэтому разделяющие метры уже не помеха. Испытываю облегчение, видя его живым и здоровым, — и оно столь искреннее, столь прозрачное, что в уголках глаз от радости скапливаются такие неуместные сейчас слёзы. Я киваю, наконец, отвечая на вопрос, а в голове только одна мысль остаётся. Я должна с ним увидеться. И раз уж сегодня нахожусь под крылом другой, более благосклонной птицы, я не упущу такой шанс. — Вообще-то, — негромко начинаю, и Смерть тут же поворачивается в немом ожидании, — я действительно хочу пить. — Так-то лучше, — Всадник улыбается, сверкая белоснежными зубами, и заправляет непослушную прядь своих каштановых волос за ухо. — Седрик, принеси кувшин и оставь его рядом. Больше он ничего не говорит: наблюдает за тренировкой или лишь делает вид — не знаю. Мы просто сидим рядом — надо отдать Смерти должное, на расстоянии доброго и безопасного полуметра. Всадник тихонько постукивает пальцами по подлокотнику, а у меня сердце синхронизируется с его ударами, и оттого кажется, что набатом стучит прямо в уши. Он ведь самый сильный и опасный из всей этой омерзительной четвёрки. Даже Война не посмел его ослушаться — а тот одним движением подчинил самых могущественных бессмертных из всех, кого я знаю. Расслабляться рядом со Смертью нельзя — не просто «нельзя», а противозаконно. Потеряешь бдительность и голову разом, и даже понять не успеешь, что случилось. Возможно, до сих пор моё присутствие в ложе его развлекало, но это не значит, что он не снесёт мне голову, если я попытаюсь этим воспользоваться в своих целях. — Ты ведь с Земли, да? — неожиданно спрашивает Смерть, закидывая в рот пару здоровых виноградин. Мысли сразу встают мне поперёк горла. Кашлянув в кулак, я киваю, ведь по-другому отреагировать не получается. — И как же поживали людишки, пока мы не пришли? Всё те же войны, склоки, корпорации, работающие на топливе из человеческой жадности? Мягкий голос четвёртого Всадника звучит насмешливо, даже пренебрежительно — однако глаза говорят совсем иначе. Он невзначай стреляет взглядом в мою сторону, и доли секунды хватает мне, чтобы разглядеть в зеленоватых радужках искреннее любопытство — и, конечно, зацепиться за него. — Ну, всё не так печально, — туманно отвечаю я. — Есть плохие люди, но есть и хорошие — так было в любое время. А почему ты спрашиваешь? — Просто интересно, как обстоят дела в родных краях. Я снова закашливаюсь — на сей раз уже его слова оказываются костью в горле. — Что? — Что? — как ни в чём не бывало приподнимает брови Смерть. Бросает мне вызов, подначивает повторить вопрос, но не ответит всё равно — вижу это по лукавому взору и решаю не испытывать удачу зазря. Хотя бы в этот раз. — Как ты умерла? — поняв, что не удалось подцепить меня на заброшенную удочку, Смерть меняет тему. Теперь моя очередь оборачиваться на него с вопросом. Во-первых, зачем Всаднику это знать? Во-вторых, на небесах эта тема — довольно серьезное табу. Смерть же спрашивает легко, не теряя игривой ухмылки, будто мы обсуждаем погоду. Ко мне даже подкрадывается мысль, что он извращенец, которому ввиду некоторой… профдеформации доставляют удовольствие разговоры о смерти. Качнув головой на это предположение: сидящий передо мной парень совсем не похож на конченного маньяка — я всё же отвечаю. — Авария. Ехала на машине, возвращалась домой из колледжа после выпускного. Меня подрезал какой-то ублюдок, и я улетела в кювет… Я запинаюсь: думаю, нужно ли объяснять Всаднику, что такое «машина», «колледж» и «кювет», однако он кивает. — Бедняжка. Надеюсь, это было быстро, — негромко отвечает Смерть, но не успеваю ответить, как он продолжает расспрос: — И каково же было получить второй шанс? Спрашивает со странным воодушевлением, будто не понимает вовсе, что все его усилия здесь — попытка этот шанс отобрать. Меня даже злость берёт оттого, как легко он это говорит — я вижу в его словах издёвку, и не тружусь уточнить, не нужны ли мне очки. — Прекрасно, пока вы не явились, — сквозь зубы выговариваю, наплевав на приличия и необходимость подмазаться ради дела. Смерть тут же меняется в лице: стирается неуместная теперь ухмылка, переходя в поджатые губы — кажется, он чувствует себя неловко и… виновато? — Эй, прости, прости, я не подумал… — примирительно подняв ладони, Всадник опускает глаза. Когда ответа с моей стороны не следует, он вздыхает и запускает пальцы в свою шевелюру, взъерошивая каштановые пряди. — По правде говоря, мне редко выдаётся возможность побеседовать с кем-то из смертных. Должно быть, я подрастерял навыки общения, — и, выдержав паузу, добавляет: — С такой-то семейкой. Война оборачивается и выгибает бровь — всем видом показывает, что слышал сказанное, — но Смерть только закатывает глаза. — А вот нечего подслушивать! — укоризненно выдаёт он. До того комично выглядит это маленькое взаимодействие, до того человечно, что от злости и следа не остаётся — тихонько хмыкаю себе под нос, ставя точку в минутной обиде. Сидящий рядом Всадник тут же считывает перемену в моём настроении и придвигается ближе на несколько сантиметров, заговорщицки приговаривая: — Он невыносимый, правда? Этого Война уже не слышит — отворавчивается, скептически поджав губы, а я с готовностью киваю. — Чистейшая. — И как он с тобой обращается? — воодушевившись общей темой, будто ребёнок, Смерть двигается ещё немного и поясняет: — После случившегося забрал себе под крылышко, никому ничего не говорит. Не обижает, я надеюсь? — Нет, совсем нет, — приходится признать, и признание это мне вообще не нравится, поэтому я спешу заверить: — Но он всё равно невыносимый. — Ох, поверь, я знаю, — усмехается Смерть и, переведя взгляд мне за спину, вдруг спрашивает: — Твоя подруга? Отслеживаю направление его взора — Мими сидит рядом ниже по левую сторону от нас, развернувшись вполоборота. Напряжённо наблюдает за мной, даже не мигая, и вздрагивает, когда замечает, что пристальное внимание не осталось незамеченным. Бледнеет сразу на пару тонов и спешит отвернуться, закрыв лицо смоляными волосами. — Это Мими, дочь Мамона, — не вижу смысла врать, но и начисто всё выкладывать не хочу, поэтому… — Она училась лекарству и помогает залечить мою рану. — Ах, вот оно что, — протягивает Смерть, и по искрящемуся весельем взгляду неясно, различил ли он сокрытую правду. Успеваю уже напрячься, как он вновь поражает своей простотой: — Красивая. Констатирует факт, и всё же делает это легко, совершенно без пошлости, и оттого совсем не оскорбительно — могу лишь согласиться и, когда Мими вновь украдкой смотрит в нашу сторону, одними губами заверить, что я в порядке. Насколько вообще могу быть в порядке, сидя бок о бок с самым опасным из Всадников. Впрочем, мысленная оговорка забывается спустя считанные минуты — Смерть возвращает мне всё внимание. Спрашивает о моей смертной жизни во всех подробностях, будто ему реально интересна Земля и всё с ней связанное, но от встречных вопросов уклоняется столь умело, что вскоре я прекращаю попытки его разговорить. Сама же трещу без умолку — течение времени ощущается лишь по нарастающей жаре, но холодная вода и фрукты помогают сгладить дискомфорт. Изредка оглядываюсь на арену, чтобы убедиться, что Дино по-прежнему доказывает свою силу в любом задании, но Всадник всё же занимает большую часть моего внимания. Даже не верится, но я проболтала с ним несколько часов: солнце уже начинает садиться, когда Смерть поднимается и, пару раз громко хлопнув в ладоши, объявляет: — Всем спасибо, на сегодня вы свободны! Завтра важный день — отдохните хорошенько, — последнее звучит скорее как совет, нежели приказ, и заставляет меня сразу вспомнить о плане. Война не разрешит — даже пытаться бессмысленно, — а вот Смерть кажется куда более сговорчивым. Поэтому прежде, чем второй Всадник отправит меня обратно в покои, я выпаливаю: — Можно мне увидеться с друзьями? Всадники синхронно оборачиваются на меня, оба — с немым вопросом на лицах. Только если вопрос Войны — это гневное и угрожающее «Какого хрена?!», то Смерть молча, но крайне красноречиво уточняет «Ты серьёзно?». И прежде, чем первый успевает опомниться, отмахивается: — Валяй, — радость в груди загорается одновременно с возмущением в алых глазах, а четвёртый Всадник поясняет: — Раз уж ты так любезно составила мне компанию сегодня… — Исключено. Война не выговаривает, а отрезает каждый слог — в любой другой ситуации, в любом другом составе присутствующих это означало бы безоговорочное поражение противной стороны. Однако в конкурентах у него сейчас никто иной, как Смерть — и один раз он уже пресёк возражения Войны сегодня. Я чувствую победу на кончике языка, и вкус взрывается как шипучая карамель во рту, когда сбоку звучит мягкое, но решительное: — Брось, братец, девочка столько дней была без сознания — её дружок там, наверное, весь уже извёлся, — Смерть театрально прикладывает руку к груди. — Ты ведь не хочешь, чтобы твой кандидат из-за нервов начал сдавать позиции? Война скептически поджимает губы, да и меня саму тянет поспорить: мы оба прекрасно понимаем, что Дино не из тех, кто позволит чувствам одержать верх, тем более, что его проигрыш подставит меня под удар. Но в моей голове всё же есть немного мозгов, чтобы промолчать хотя бы сейчас и не кусать руку, которая отпускает на волю, пусть и не надолго. — Ну сходит она туда, пообщаются пару минут, что может случиться? Охраны вокруг полно, — не унимается Смерть. — Иди, милашка. Если бы у меня не было крыльев, они бы точно выросли ровно в этот момент. Вдохновлённая простой победой, я выхожу в проход и принимаюсь спускаться, как вдруг на моём пути вырастает гора, которую ни обойти, ни объехать. Бриенна — весь день к ней никто не обращался, поэтому я до сих пор называю её так — возвышается надо мной и явно не пропустит даже по приказу Смерти. Нет, она подчиняется только Войне: понимаю это по непоколебимой серьёзности в её чертах, а также по уточняющему взгляду, направленному на второго Всадника. Вот и приплыли. Сейчас Война скажет ей отвести меня в покои и не выпускать больше никогда, да ещё и голодом будет морить за непокорность. А я-то уже привыкла к богатому полному пансиону — лишиться кормёжки было бы почти так же грустно, как провалиться в своём хитром плане. — Ладно, — отмахивается Война, а я не сразу понимаю даже, что он имеет в виду. — Хельга, проводи её и стой у двери. Потом — сразу в комнату. Я бы обернулась на него с круглыми от изумления глазами, но боюсь, что слова обратятся воробушком, и любая реакция, кроме смирения, лишит шанса на задуманное. Поэтому лишь бегло киваю Всадникам и следую за, как выяснилось, Хельгой. Имя ей подходит: что-то есть в ней от древних викингов с их мужественностью и стойкими нравами. Интересно, она всегда была ангелом, или однажды, как и я, носила за спиной серые крылья? Вряд ли узнаю ответ, но буду думать, что так и есть — и в своей Земной жизни она непременно была какой-нибудь знаменитой воительницей. Меня ведут через пустеющую арену в бани — кандидаты отдыхают там после тренировок. И, конечно, моются — но последнее до меня доходит, только когда стража открывает дверь в запаренную мужскую раздевалку. Запашок здесь стоит отнюдь не парфюмерный, но вот вид… Тут нужно оговориться, что большинство бессмертных может похвастать хорошей фигурой. Махать крыльями — это вам не в приставку играть: всё тело работает, даже чтобы просто носить их на спине. К тому же на Небесах развлечений не так уж много, а демонам самолюбие не позволяет себя запускать. Поэтому, зайдя в раздевалку, я будто оказываюсь героиней «Супер Майка». Вокруг сплошь атлетичные тела на разный вкус и цвет: и горячие мускулистые брюнеты со смуглой кожей, и белокожие блондины, сложенные подобно греческим богам, разного роста и… размеров. Большинство прикрывает последний факт, стоит мне появиться, другие же выставляют свои прелести напоказ — мне приходится едва ли не в потолок смотреть, чтобы избежать неловкости, но парочка сальных комментариев всё равно прилетает в спину. Я гляжу исключительно на лица, выискивая знакомые, и вскоре нахожу — Дино и Мальбонте о чём-то тихо переговариваются в конце помещения. Оба щеголяют голым торсом, а демон так вообще прикрыт лишь узким полотенцем, обвязанным вокруг бедер. Оба успели загореть: на Мале загар угадывается лёгкой краснотой на плечах и груди, а вот Дино… Пшеничные волосы, кажется, выгорели ещё сильнее, а оттенок кожи стал волшебно-золотистым, будто солнце оставило на нём нежный поцелуй. Ангел ещё не успел переодеться и не заметил меня — я останавливаюсь в паре шагов, завороженно разглядывая его сильную спину. Руки так и чешутся подойти и обнять, провести пальцами по шелковистым прядям, очертить ровные кубики пресса, и потом… — Непризнанная, тебе на арене зрелищ не хватило? Голос Маля так бесцеремонно вторгается в мою фантазию, что та раскалывается, и один из этих осколков я бы с удовольствием всадила ему… куда-нибудь. — Кгхм, я просто… — кашлянув в кулак, пытаюсь придумать хоть одно достойное оправдание, однако все мысли растворяются в плавающем по воздухе паре, стоит Дино обернуться. — Вики! Недолго думая, он подбегает и сгребает меня в охапку. Прижимает к себе крепко-крепко, (к сожалению) соблюдая все нормы приличия, будто родную сестру обнимает или ребёнка. Но мимолетная досада тут же исчезает, ведь я безумно, бесконечно рада его видеть. И так же безумно, бесконечно соскучилась. — Я так волновался, когда ты не вернулась, — быстро говорит ангел. — Добивался, чтобы меня пустили тебя увидеть, но не пускали никого — ради твоей же безопасности. — Мими уже рассказала, — киваю, утыкаясь носом ему в шею и добавляю шёпотом: — Я тоже волновалась за тебя. Дино осторожно опускает меня на пол, но по-прежнему смотрит — улыбается так чисто и нежно, будто всё ещё не верит, что я жива и цела. Я смотрю на него в ответ — с той же глупой радостью на губах — и хочу уже высказать всё, что накопилось, как вдруг… — Эй, голубки! Я понимаю, что белокрылым сантименты важнее жизни, но давайте не забывать о деле, — насмешливо предлагает Мальбонте, напрочь испоганив волшебство момента. — О деле? Оторвавшись, наконец, от ангела, я посылаю озадаченный взгляд то ему, то демону. Дино глядит на Маля предостерегающе, но того не останавливает столь незначительный жест — сверкнув чёрными глазами, он поясняет: — Ты так уютно устроилась под крылышком Войны, что не воспользоваться этим было бы просто глупо, — усмешка вмиг пропадает с его лица, а голос становится тише, опаснее, когда Мальбонте продолжает: — Ты дашь нам шанс сбежать, Непризнанная. От его серьёзности внутри всё холодеет. Я знаю, что мне не понравится план — знаю, потому что Дино уже извиняется передо мной одними глазами, потому что интуиция доходит до умозаключения быстрее мозга. Заранее готовлюсь к худшему, и неспроста: Мальбонте никогда не славился обходительностью — и сейчас он подаёт мой приговор быстро и резко, не размениваясь на эмоции и сахарную посыпку. — Ты должна сблизиться с Войной и украсть ключ, который он носит на шее. Твою ж мать.