Slave Labor

Год. Двенадцать месяцев, почти день в день. Я подвергал невинных людей нестерпимой боли, чтобы спасти себя. «Я продержался столько, сколько мог», — неохотно напомнил я себе, морщась, когда пронзительные крики пошатнули мою отрешенность, затянув меня в суровую реальной без моего согласия. Шесть лет — это дольше, чем у большей части. Дрожащая фигура испытывала ужасные мучения, всё ещё выкрикивая мольбы, просьбы, чтобы его простили, отсрочили и пересмотрели решение, вперемешку с проклятиями и обещаниями страданий, «подобных которым я никогда не видел». Я оскалился, обнажив зубы в кривой улыбке, пытаясь выглядеть устрашающе.        — Твои угрозы меня не пугают, смертный, — шипел я себе под нос, пока острие моего ножа прокладывало себе путь под оголёнными мышцами его спины. Его слова вновь затихли, подарив мне еще одну короткую передышку, чтобы я смог утонуть в собственном разуме. Я уже давно перестал спрашивать, почему они здесь, внизу. Это были не те ответы, который я хотел услышать. Никто не заслуживал того, что здесь происходило — даже худшие из худших, — но еще хуже было издеваться над теми, кто совершил относительно незначительные проступки. По крайней мере, по сравнению с нами. А вскоре прибыли настоящие мудаки, те, кого ты проклинаешь до самого ада, пока жив и не знаешь, что лучше. Насильники, убийцы, растлители несовершеннолетних, совсем ещё детей. На этих людей я начал нападать со смаком, говоря себе, что либо они, либо я — и действительно, разве они не заслуживают этого больше? — Но в тот день, когда я освободился, я наслаждался этим, получал удовлетворение от их мучений… Что ж, это был последний день, когда я спрашивал о грехах моих жертв. Мою сосредоточенность снова нарушил настойчивый кашель, доносившийся из подъезда, и я, рыча, бросил нож, отправив инструмент на пол, сопровождаемый благодарственными всхлипами агонизирующей души, которая, похоже, решила, что его мольбы заставили меня прекратить. Аластер прислонился к стене, изогнув одну бровь в изумлении.        — Сейчас, сейчас, Винчестер. Не нужно закатывать истерику.       — Чего ты хочешь? — прошипел я, сощурив глаза. Я просто пытался прожить каждый день, отгородиться от всего этого настолько, насколько мог, и действовать импульсивно, пока не закончится моя смена — но это было невозможно при постоянном прерывании, и я на мгновение задумался о том, чтобы снова применить свой опыт и заменить душу на душу Аластера. Едва заметная улыбка заиграла в уголках моих губ. Вот это… Это было бы приятно.        — У Кроули есть для тебя подарок, — объяснил Аластер, и от его самодовольного выражения лица у меня закипела кровь, — Если ты соизволишь пойти со мной. Я закатил глаза, рассеянно жестикулируя окровавленной рукой в сторону души, которая теперь беззвучно рыдала под звуки мрачных падающих капель и отдаленных криков.        — Разве он не одарил меня достаточным количеством подарков? Я занят. Лицо демона потемнело от злости, прежде чем он успел повернуться ко мне спиной.        — Теперь, Винчестер. Кто-то другой может закончить здесь. Я поморщился и вздохнул, кинув кроткий взгляд в сторону брошенной жертвы. Мне нелегко давались души, которые я пожинал, — я усвоил этот урок, пройдя тяжелый путь, — но я был далеко не самым худшим демоном в Аду. Мой брат заслужил гораздо более безупречную репутацию, нежели я, в то время как я неохотно обосновался в своем весьма среднем положении. Я позволил себе надеяться на эту новую душу, прося любого Бога, смотрящего за этой извращенной частью вселенной, отдать его кому-нибудь, кто будет к нему добрее, — и нахмурился, поймав себя на том, что сплевываю привкус крови, осевший на зубах. Здесь Бога нет.