А чё из этого вам вообще зайдёт, а?

Коротко о работе: сюжет строится в непонятном мне мире. Я его сам не продумал, не знаю о что в ним может быть. ГГ подписан контракт, контракт подписывали родители, он магический, расторгнуть его никто не может, потому что людям контракты не подвластны, как и многие вещи. Например, второй гг, который предназначен первому — обычный человек. Как заключался договор? Хм. не придумал. Так, договор заключали родители с… с кем? Непонятно. С кем-то там для… для чего? Какие плюшки? Итого, что мы имеем? Магический договор заключается на бумаге, которая является «паспортом» волшебника. Данный паспорт, согласно древнему заклинанию, даёт возможность магам использовать свою силу. Работает он так: человек с магией связывается узами с другим РАНДОМНЫМ человеком, который НЕПОНЯТНО КАК должен об этом узнать, связь происходит ещё до рождения обоих этих людей и разорвать её они никак не могут. Что конкретно делает: Связь не даёт немагической стороне жениться/выходить замуж с кем-то кроме того, кто указан в договоре. Также связь обязует находится немагической стороне дома у магической и никак иначе. Договор действует с момента рождения обоих сторон, но обязателен к исполнению только по достижению обоих сторон совершеннолетнего (18 лет) возраста. Договор не запрещает видется или начать жить вместе раньше. Также договор не может запретить любить кого-либо другого, т.к не обладает такой силы на сердце человека. На магическую сторону договор налогает только одно обязательство — запрет свадьбы с другим человеком. Если человеческая сторона увидит магическую сторону договора, узнает кто ему предназначен — договор начинает действовать сразу же. На исполнение договора — перезд — даются сутки. В случае нарушения договора: неизвестно. Как расторгнуть договор: только смерть может это сделать. Мир: Магия это нормально, но ей владеют только где-то 5% людей — элиты. У них не дома, а целые хоромы или дворцы. Злодеев-зверей в мире нет, и из другого мира пока никто не порывается. Проблемы вызывают люди, владеющие магией, которые хотят использовать их для злых целей и поработить весь мир. Магия: Каждое семейство владеет своей магией, которое передаётся кровью. Размножаться маги могут только с людьми, потому что смешение разной магией либо не имеет результатов, либо ведёт к мертворождению. Сюжет: ГГ1 знает о договоре с детства, он приучен к мысли, что принадлежит кому-то другому. Но он никогда не видел кому. ГГ2 может перемещать свой дух к ГГ1, поэтому порой подсматривал за первым, следив, чтобы его взросление проходило правильно. Когда приближалось совершеннолетие ГГ1, ГГ2 уже был совершеннолетним, он хотел, чтобы ГГ1 как можно дольше пожил один. Но недавно начали происходить нападения на людей, которые имели договор. Незадолго до этого ГГ2 стал посещать ГГ1 чаще, потому что тот стал грустить и не верить, что за ним придут, потому что ГГ2 никак не появлялся рядом. ГГ2 имеет способность гравитации. ГГ2 может перейти к ГГ1 моментально, если следит за ним, но тогда договор придёт в исполнение. ГГ2 может что-то говорить ГГ1, пока он невидимый, странствует душой, и от касаний могут проходить муражки, будто призрак прикоснулся. В итоге на ГГ1 напали в школе, но в это время ГГ2 за ним следил и моментально появился рядом и защитил, а также передал магической полиции (где работает его друг) нападавших. Но договор начал действовать, поэтому ГГ2 сразу же забрал ГГ1 из школы и начал вводить в курс дела. Все магические дома — имеет свою душу. Они не просто дома, а дома со своим характером и зачастую в этих домах куча правил. Эти правила делали первые владельцы дома. После чего сам дом их мог переписывать, если хотел (душа дома сливалась с душой хозяина). В доме ГГ2 очень много правил. Огромная книжка. ГГ2 рассказал только несколько основных, на остальные он и его семья (мать и отец) клали болт. ГГ1 решил подробнее изучить культуру магии и особенно место, куда он попал, пока ГГ2 продолжал гулять и развлекаться, в том числе и изменять, но просто старался поддерживать хорошие отношения с ГГ1. ГГ1 же, изучив весь огромный фолиант, стал выполнять все правила дома, из-за чего начал замечать, как дом становится к нему радушнее. И вот он уже знал тайные ходы, мог кого-то не пускать на участок (даже ГГ2, чем в дальнейшем он и пользовался), а также когда он злился, могла летать и трескаться посуда, и могли происходить другие вещи. Дом всячески заботился о ГГ1, когда как ГГ2 наоборот похерил с ГГ1 все отношения. Последней каплей стал насильственный секс с ГГ1, когда тот этого не хотел, ГГ2 был пьян и издевался над ГГ1, используя свою силы гравитации и устраивая секс на потолке. После этого ГГ1 не пускал ГГ2 в дом. Но когда ГГ1 стало совсем плохо и он заперся в секретной комнате за картиной, Дом впустил ГГ2 и помог найти ГГ1, когда тот находился почти присмерти из-за того что не ел. Секретная комната, которую ГГ1 всю изучил, была комнатой первого хозяина дома, а точнее хозяйки, женщины, которая по договору очень страдала от своего поехавшего волшебника мужа. И эта душа в итоге стала душой дома, поэтому она была очень близка ГГ1 и поддерживала его. После всего произошедшего ГГ2 пообещал измениться. ГГ1 ему не поверил, но стал пускать его домой. В итоге ГГ2 смог вернуть к себе доверие, но на их дом напали злодеи. ГГ1 не мог позволить им разрушить дом, потому что стал очень близок к этому месту, и в итоге очень сильно пострадал. Пытаясь его защитить, также сильно пострадал и ГГ2. На этом история заканчивается, т.к злодеи отсутпили, но остались непойманными. И всё же основная линия была не про них. Идея: Название работы передаёт основную суть. ГГ1 подарили дом и он воспользовался этим подарком, из-за чего ГГ2 потом сильно удивлялся и «страдал». И в опасный момент, забыв про свою жизнь и не помня о договоре, ГГ1 отказался покидать дом, потому что тот стал его частью. Это всего лишь идея о том, как люди могут из чего-то, что им насильственно навязали, сделать для себя что-то настолько важное, что в итоге и свою жизнь не жалко будет за это отдать.              Они ещё маленькие. Мирон не строил иллюзий, что он уже вырос и готов встретиться со своим будущим мужем. Он хотел как можно больше порезвиться без него, но любопытство сжирало. В кончиках пальцев щекотало, стоило только подумать о том, что где-то там ходит человечек, пиздюк ещё совсем, который через пару лет будет жить в его замке и греть ему постель. Человек, с которым ссориться не надо, потому что кроме него никто больше не сможет стать его супругом.       Мирон себя сразу приучал к правильной мысли — сколько бы он не изменял и влюблялся в других, тот человечек всё равно останется единственным официальным и допустимым партнёром на всю оставшуюся жизнь. Так было заключено ещё до его рождения, ему это не один раз объясняли родители.       Но вот о чём мог думать тот, другой человек. На другом конце связи. Знал ли он вообще о договоре или родители ему ещё не рассказали этого? Человеческое существо без способности творить самую простейшую магию обычно всю жизнь живут и лишь в новостях читают и видят о ком-то противоположном себе.       А вот магией владеющие живут изначально совсем в другом мире, в других моральных рамках, да и правовых тоже. Вроде бы и в одной стране, но совсем по-другому.       Ему тогда было девять лет, когда пальцы загорелись, а сознание отделилось в серую ребристую тень, почти чёрную, но не полностью. В зеркало тень не могла посмотреть и себя со стороны он, к сожалению, не видел — просто оглядывал свои руки и делал соответсвующие выводы. Непонятное, бесформенное нечто, которое могли видеть лишь избранные или какие-то непонятные животные, которым до всяких теней и дела никакого не было — лишь бы их не трогали.       Тогда случилась одна незадача — дальше собственной комнаты тень уходить не хотела. Обижало, гневило, заставляло гнать серое вещество по всем извилинам — обычное дело, когда чего-то хочешь, а тебе это не дают. Вот ему и пришлось сильно-сильно сожмуриться и начать просить показать его. У замка своего просить или у себя же, Мирон так и не понял, но это сработало. Пару минут и он вдруг переместился на улицу, почти пустую, серую, под ногой была лужа, никак не отреагировшая на покушение в свою сторону, не пошла даже лёгкой волной и не напомнила о своих прекрасных свойствах мочить всех, кто в неё вступает. Откуда-то падали листья, в основном жёлтые и невзрачные. Деревьев было крайне мало, обычная городская улица, а сейчас они юбят делать из себя перепёлочек, с разницей в цвете — те коричневые, а они малышки серые и очень грустные. Мимо шла девушка в тусклом красном пальто под угрюмым синим зонтом. Крапал дождь, совсем мелкий и редкий. Прошёл высокий упитанный мужчина в тёмно-коричневой куртке, он был лысым, бесцветным. Спереди резвилось двое мальчишек в дождевиках — один был в лиловом, другой в зелёном. Мальчик в лиловом очень широко улыбался губами и голубыми глазами, не замечал на них чёлку, только время от времени взмахивал головой. На нём был капюшон. Мальчик в жёлтом задирал нос и гордый взгляд тёмных глаз устремлял на грозовую тучу. У обоих были почти одинаковые резиновые сапоги — у лилового бирюзовые с динозавриками, у жёлтого синии с тёмной полоской сверху.       Они были милыми и маленькими, но Мирона подкупало именно то, что кто-то из них был его мальчиком. Дети ему не нравились, но к своему тянуло. Он себе внушал это даже — чтобы тянуло. Это было правильное самовнушение, он уже это отлично пониал и без подсказок родителей.       За играми наблюдал в итоге почти полчаса. Как мальчики разносили лужи, брызгали друг друга и набирали в куртки воды, чтобы её в один момент очень эффектно вылить и подпыргивать, попискивая, когда холодная вода попадала внутрь сапожек.       Когда вернулся в своё тело — был счастлив. Через полгода попробовал повторить свой полёт — на этот раз попал на ужин. Мальчик сидел и махал ногами, пока высокая худая женщина накладывала ему овощное рагу. Напротив сидел мужчина со светлыми волосами по плечи и перебирал струны гитары. Мальчик наблюдал за этим с восхищённым внимательным взглядом, забывая порой есть или пережёвывать еду. Мирон хотел его погладить, пошебуршить волосы, но когда попробовал это сделать, случайно издал восторженный тихий вдох, чем напугал его. Маьчик быстро подумал, что ему показалось и остался таким же весёлым и заинтересованным в папиной игре на гитаре, но Мирон его больше не трогал. Он молча стоял в сторонке и наблюдал. Изучал.       Его звали Славой, его родителей Рома и Лена, ему было шесть лет, через два месяца должно было исполниться семь. Его лучшего друга звали Ваней — они ходили в один детский садик, потом на одни и те же подготовительные занятия, и по итогу в одну школу. Очень часто они резвились вместе, бегая по улицам практически в одиночку. Они любили вдвоём сбегать — играли на площадке, всё дальше и дальше, совсем рядом с забором, и, хоба, юрк. Нет их. Пропали. Весёлые забежали за угол и начали выдумывать какую-то свою игру. Мирон ходил за ними, порой смотрел со стен, порой с деревьев, издалека, еле слыша разговоры — просто разглядывал, что там они вдвоём делали. Он должен был присматривать, потому что это был его будущий муж — совсем уж плохого Мирон бы не вынес, поэтому следил, чтобы Славин характер не вильнул в неправильную сторону.       Эти побеги уже настораживали — не раз их двоих ругали, но Слава всё равно первым предлагал сбежать ещё раз. Так и хотелось появиться перед ним, пригрозить пальчиком и за ручку привести к матери со словами — вы добро моё потеряли, следите за ним, пожалуйста, лучше.       В какой-то момент этот период прекратился. Начался возраст отрочества, когда хотелось гулять с друзьями, а не за кем-то следить. Два года Мирон вообще не интересовался Славиной жизнью, потом пару раз всё же переместился к нему, один раз застал скучный урок, второй раз тот по-тихому играл на папиной гитаре. Получалось у него плохо, но за трудолюбие можно было и по голове погладить. Мирон не стал, не хотел пугать касаниями.       Через год опять решил проверить. И время от времени перемещался к нему буквально на пару минут — вспомнить лицо и посмотреть, насколько он изменился. Первая серьёзная заинтересованность возникла, когда Славе было двенадцать лет. Мирону соответсвенно пятнадцать, он угарел по порно сайтам и мечтал потерять девственность в каком-нибудь модном громком ночном клубе, в грязном туалете с девушкой, которая не была проституткой, но просто перед ним решила встать на колени, отсосать, а потом дать себя выебать. И ради приличия Мирон переместился в какой-то день к Славе, попал в его комнату, в ней слабо горел свет — была включена настольная рыжая лампа. Слава сидел за столом перед зеркалом и старался аккуратно наложить себе лиловые тени.       Мирон завтыкал. Он присел на кровать и оттуда наблюдал около пятнадцати минут за ним. За тем, как Слава накладывал тени, пробовал осторожно накрасить брови, вытирал несколько раз лицо, начиная чуть ли не сначала, пробовал добавлять другие тона, и после за тем, как он красовался перед зеркалом, рассматривал себя с разных ракурсов и даже ходил по комнате в плавающем полутанце.       Очарование. Мирон ему такому очаровательному отдал сердце, тогда бы прям и взял, проявился и забрал к себе, в свой дом. Руки на самом деле так и чесались. Но в пиковый момент в комнату, коротко постучавшись, вошла Елена. Слава испуганно обернулся на неё, чуть не уронил зеркало и застыл с глупым выражением на лице.       — Славик, боже, как ты выглядишь? — прошептала она.       — Я плохо наложил или вообще не должен был этого делать? — угрюмо поинтересовался он.       — Сделал очень даже хорошо, — мягко ответила та. — Просто понимаешь, так сейчас всё равно лучше не ходить, да и твоему будущему мужу это может не понравиться.       Мирон возмутился — как ему это может не понравиться? Слава был таким очаровательным и невинным с этим макияжем, так и хотелось его опрокинуть на кровать и нежно-нежно целовать в щёчку, лобик, рядом с глазиками. Даже не вставало нормально — да и зачем. Его партнёр был ещё слишком мал и юн даже на внешний вид. Просто привитая любовь к нему давала о себе знать.       — Его же сейчас здесь нет, — насупился Слава. — Если ему это не понравится, я же могу просто перестать… а сейчас зачем?       — Тебе даже рано ещё ведь, — примирительно сказала Елена. — Кожа испортится.       — Я аккуратно, — пообещал Слава. — И в школу так ходить не буду. Хорошо, ма?       Елена замялась, но улыбнулась и кивнула, перевела тему на домашнее задание и скорую контрольную по биологии. Погнала зубрить материал.       «Хороший ты мой, когда я тебя заберу, сколько хочешь краситься будешь», промурлыкал довольно Мирон с его кровати, зная, что останется не услышанным. Он и не хотел этого — опять пугать, заявлять о своём присутствии. Возможно, что смущать и нервировать. Нет, решил Мирон, пока что он не будет его забирать. Пусть как можно дольше поживёт с семьёй. А он просто так и продолжит порой заглядывать и смотреть, не ухудшился ли там характер его золотка.              ***              Высокие потолки, длинная зала, стол на две дюжины персон, сверху свисает дорогая винтажная люстра, которой лет столько же, сколько этому замку, и с неё, и с расставленных то там, то там свечей — разливался рыжий приятный свет, делающий столовую комнату очень атмосферной и пугающе-древней. Очень легко представлялось, как пару столетий назад здесь сидели бравые воины с мечами в брынчащих доспехах, обливались потом и странным пойлом, ели зажаренного кабана, обсуждая планы на следующую охоту.       Мирону было не привыкать — с самого детства здесь кушает, никогда не видел в этом ничего магического или потрясающего, но каждый раз пытался представить, какой будет реакция у Славы, когда тот окажется здесь, впервые позавтракает со всей семьёй. Точнее только с матерью и отцом, потому что остальных родственников уже не стало, да и разрастаться до немыслимых размеров семейство никогда не планировало. Семья, конечно, хорошо, но с ней нужно делиться, да и помогать порой, поддерживать тёпые отношения или хотя бы делать вид этого.       — Когда ты возьмёшься за голову? — нравоучительным тоном поинтересовался Ян Фёдорович.       Мирон поморщился, закатил глаза и, вздохнув, скатился ниже по стулу — сел удобно, широко расставив ноги, полез в телефон, но выключил его, после чего включил и дальше так играл им во время всего разговора. Ему было скучно, разговор с предками никогда его не развлекал, лишь вгонял в уныние.       — С чего ты думаешь, что я её не держу?       — По твоим гуляниям и отсутствию кое-кого рядом, — изогнул брови Ян.       — Пока рано, — протянул Мирон и взялся наконец за вилку, потыкал пюре и котлету. — Договор ещё позволяет не забирать его сюда, так что не вижу проблем.       — А зачем оттягивать? Сразу за голову тогда возьмёшься, перестанешь в плохих компаниях гулять и вещи творить всякие нехорошие.       — Один раз было, не нужно мне напоминать об этом до конца жизни, она будет слишком долгой и невыносимой. Отец, давай так — если хочешь меня к дому привязать — не получится даже с его помощью. Ведь это на него ляжет запрет выходить из дома, а не на меня. Так что в этом, с твоей точки зрения, нет никакого смысла. А с моей — пока рано, но, конечно же, скоро я его заберу.       — Надеюсь, он всё же заставит тебя взяться за ум.       — Одно и то же, — закатил глаза Мирон. — Думаю, мы с ним поладим, а на тебя будем вместе солью кидаться. Буа!       — Очень остроумно, — цокнул Ян Фёдорович. — Значит бываешь у него. Смотришь. Ждёт он тебя? Смирился?       — Он и против никогда не был, — пожал плечами Мирон. — Почему ты раньше не интересовался? Чего это вдруг так неожиданно о нём подумал?       — Не знаю как давно ты к нему ходишь. Я к твоей матери вообще не ходил почти. У меня всегда были какие-то другие дела поважнее подобного подглядывания.       — Не представляю, как так можно, — усмехнулся Мирон, играясь вилкой с едой. — Он с самого детства само очарование. Зачем не использовать такой отличный шанс узнать человека, с которым тебе потом всю жизнь жить?       — Как жалко, что это можешь сделать только ты, — качнула головой Василиса Игнатьевна.       — Ты хотела бы следить за отцом? — лукаво оглядел мать Мирон. — Я не хотел бы, чтобы за мной следили. Но он уже привык к тому, что скоро будет моим. Ему это с детства говорили. Но он ещё не верит, что это произойдёт. На котёнка похож. Мелкого и слепаватого.       — Если он тебе так нравится, почему уже не заберёшь его? — поинтересовалась Василиса Игнатьевна с лёгкой улыбкой. Она ей шла, заставляла все мышцы лица напрягаться и делать её красивой, невзирая на возраст. — Ему легче будет отвыкать от той жизни.       — Потому что. Рано ещё, не хочу. Пускай там будет. Чем ближе к восемнадцати, тем больше хочется съехать из дома — по себе сужу.              ***              В последнее время несколько минут в день Мирон уделял на то, чтобы проверить, как там поживает его человек. Каждый раз попадал на что-то разное — то разговор с матерью на улице, то неинтересный школьный урок, где Слава сидел со старательным лицом, пытаясь не зевать, магазинную очередь, на перемену с Ваней, квартиру на сладкий сон. И главное, что из всех этих коротких посещений, складывался цельный образ его прекрасного Славы.       Это был довольно милый подросток, с некоторой артистичностью и любовью погримастничать или поговорить, но довольно тихий, в некоторых моментах даже кроткий. С матерью он обращался почтительно, несмотря на свой подростковый возраст. Её любил и старался не подводить, искренне переживал, когда она его за что-нибудь ругала (две подобные сценки Мирон присутствовал полностью, ещё одна из детства с косметикой, и одна заканчивающаяся при нём ссора — все конфликты были стандартно-бытовыми, и Мирона ещё сильнее радовало, что заканчивались они в сторону родителя. Это показывало, что Слава умел слушать старших и тех, кто о нём заботится), никогда ей не грубил, даже матные слова в её присутсвии не пытался вставить, в том числе и завуалированные. При ней его уровень ругательства был — «блин» и «ой». Отца он тоже любил и чтил, но его больше как кумира, нежели наставника. Кумира, на которого хочешь быть похожим, но которого совсем не хочешь слушаться, потому что дороги у вас точно будут разными. И Славин отец это понимал, старался быть другом и учителем, особо не участвовал в воспитательном процессе «родитель — сын».       У них вообще была отличная семья, что вызывало в Мироне некоторую зависть и нервозность. Из подобной семьи было сложно уйти, невзирая на с детства заложенную мысль о переезде к наречённому, после которого могла практически полностью пропасть возможность общения и на присущую характеру кроткость, отлучение от близких Слава мог принять слишком плохо. Никому бы легко не далось полностью отречься от своей прошлой жизни и перестать общаться с людьми, которые восемнадцать лет растили тебя в любви и заботе.       Но его Мирон всё равно бы забрал — не мог не забрать. И с семьёй он разрешит общаться. Не без нюансов, только по телефону и чтобы без секретов, но никаких невозможных ограничений не поставит. Хотя Славе, в те разы, когда присутствовал Мирон, Елена говорила, что будущий партнёр может поставить разные ограничения, и нужно было быть готовым к каждому, то есть ни к чему не привыкать И позиция была абсолютно верной — в их доме-то точно. В каждом были свои правила, у них же они прописывались в толстенной огромной книге, которую Мирон только раз открывал ради приличия, покашлял от терпкой пыли и закрыл её, никогда потом не возвращаясь к её обложке из человеческой кожи и жёлтым дряхлым страницам.       По-хорошему, каждый в доме должен был её прочитать и жить по её «мудрым» правилам, но Мирон брал пример со своих родителей, которые знали лишь некоторые основные — только те, что касались приведённых в семью по контракту, — и больше в это дело не лез. Славу подобным нагружать он тем более не стал бы.       Он вообще хотел появиться как-нибудь вовремя, стать настоящим супергероем в его глазах, спасшим его от ссоры, травмы или чего похуже. Но такого случая не подворачивалось, поэтому Мирон давал ещё время ему и себе.              ***              У Славы был урок русского языка. Он тихо переговаривался с Ваней за партой и краем глаза следил за перемещениями учителя по учебнику и домашнему заданию, с проверки которого, они решили начать урок. Помимо их шёпота было ещё три пары переговорщиков и человек пять сидело с невзрачными лицами, уткнувшись в телефон. Учителем был мужчина приятной наружности, в годах и с лёгкой сединой в тёмных волосах. Особенно очаровывал учитель русского своим голосом, журчащим и тёплым, лишь порой проседающим, как у немощних стариков, когда ему требовалось прочистить горло для дальнейшего разговора. К нему на урок Мирон попадал раз пятый, и каждый раз залипал, решая остаться немного подольше, слушая и так знакомые правила. Один раз попал к нему на урок литературы и остался до самого конца. Хотя с его позицией полностью он и не был согласен, послушать всё же был неимоверно рад.       Пару раз за Славины шепотки Мирон искренне хотел выдать подзатыльник, но от пройденной насквозь руки эффекта не было никакого.       На этот раз Слава обсуждал с Ваней крайне занимательную тему, по крайней мере такой она была для Мирона, ведь была с ним напрямую связана.       — … Я даже не уверен, что это правда, — разоткровенничался тихо Слава.       Ваня нахмурился и качнул головой, поддался ближе и прошептал в ответ:       — Договоры ведь всегда одинаково работают, он мог просто забыть о тебе, вот поэтому и не чувствуешь этого.       — Так приятно быть предназначенным тому, кто про тебя забывает, — закатил глаза Слава и лёг на парту, вытянув левую руку, на которую сразу же и лёг головой. — Может, родители всё же ошиблись.       — Что у них заключён магический договор? — вздёрнул бровью его собеседник и покачал тёмной головой. — Это ж страшнее ипотеки. Её хоть выплатить можно, на банкротство подать, а у договора нет никакой возможности расторжения. Раз он заключён, значит так и будет до конца жизни, без суда земного или небесного.       — И этот договор принимался без твоего ведома, — вздохнул Слава. — Я ж уже даже не…       — Вячеслав, — обратился к нему учитель русского, спокойно перебив. — Давай следующий номер рассказывай. Интересно послушать, какие у тебя примеры получились.       Слава помычал и неохотно поднялся, взял в руки зелёную с рисунками чёрной ручкой тетрадь и стал зачитывать свои предложения по домашему заданию.       — Первое. Я не сделал домашнее задание по русскому языку, потому что играл весь вечер в компьютер. «Потому» пишется слитно. По тому выстрелу я понял, что этот парень полный нуб в игре. «По тому» раздельно. Второе. Выиграли с ребятами бой, но затем пришла моя мама. «Затем» — слитно. За тем эвентом я больше не сидел, она заставила садиться за русский язык. «За тем» — раздельно. Третье. Поэтому сейчас у меня всё же есть домашнее задание. «Поэтому» — слитно. По этому и фильм снять можно, только он очень грустным получится и коротким. «По этому» — раздельно. Четвёртое. Ничто иное я больше не сделал тем вечером. «Ничто» — слитно. Считаю, что это не что иное, как произвол и издевательство, не имеющее смысла, а не полезное занятие. «Не что» — раздельно и через «не». Пятое. Ни с кем потом это не обсужу, ведь школьные упражнения никому не нужны. И пишу это, хотя никем оно не воспримется серьёзно, но я и не старался, поэтому ладно.       — По-моему, Вы очень даже серьёзно подошли к заданию, Вячеслав, — хохотнул Георгий Александрович, он же учитель. — Уверен, что полученные знания Вам потом где-нибудь пригодятся, вспомните через несколько лет и улыбнётесь, близкому расскажете, посмеётесь.       — Скоро у меня будет только один близкий, и я без понятия, насколько это ему вообще будет интересно.       Мирон хохотнул. Он стоял с боку от Славы и наблюдал за его курносым милым профилем, так и хотел взъерошить его лезущую на глаза чёлку. Его прекрасное создание постаралось над домашним заданием и злится, что это никем не будет оцененно. К тому же он переживал из-за их договора, в последнее время чаще касался его с родителями, и вот на уроке вставил про это опасливые словечки. Всё грело сердце.       — Надеюсь только, что когда это скоро наступит, у Вас всё будет хорошо, Вячеслав, — мягко поддержал Георгий Александрович, посмотрев кротким взглядом через очки без оправы и наклонив к ключицам голову.       — Когда ж это скоро, — протяжно усмехнулся Слава.       Раз он так хотел какого-либо повода — Мирон не стал сдерживать свои шаловливые пальцы. Переместился ему за спину и положил на плечо руку. Без слов она никак бы и не ощутилась, но Мирон с усмешкой проговорил ему в затылок, ближе к левому уху, такое короткое, ничего не объясняющее, но говорящее абсолютно всё, слово:       — Скоро.       Слава дёрнулся настолько сильно, что выкинул из рук тетрадь. Она упала плашмя прямо перед его ногами, пока он с тревожным сердцем стал быстро оглядываться, пытаясь понять, откуда возник шум и что могло пощекотать ему руку.       — Тише, это всего лишь я, — мягко проговорил Мирон, не переставая улыбаться, поглаживая его по спине. На очередные оглядывания он коротко помычал и сказал Славе на правое ухо: — Ты меня не увидишь, как бы не старался.       — Серьёзно? — спросил Слава, глядя круглыми глазами в пол. Он был настолько растерян, что этот вопрос Мирон посчитал за общее выражение удивления и не стал на него отвечать, только засмеялся приглушённо, легко касаясь Славиной спины.       — Прости, что напугал. Зря ты думаешь, что я забыл про тебя. Я помню, очень хорошо всё помню. А сейчас лучше продолжи урок. Не буду больше тебя отвлекать.       — Совсем?       Мирон опять хохотнул и мотнул головой. Прикоснулся к его талии.       — Сейчас точно, мне по делам нужно. Вечером загляну к тебе, если хочешь.       — Хорошо, — кивнул Слава, глядя куда-то в учительский стол сосредоточенным кошачьим взглядом. Мирон посмотрел на него такого, улыбнулся и правда вернулся в своё тело. Он не врал, когда говорил, что у него были дела. Хотя отец никогда не относился к ним серьёзно.              ***              Освободился Мирон только к девяти часам вечера, вернулся в свою комнату и, удобно устроившись на кровати, отправился к своему суженому. Силы переносоли его рывком, за пару секунд он пролетал в образе чёрной тени километры, разъединяющие их. Раньше из-за этого у него кружилась голова, а порой его начинало подташнивать. Сейчас же подобное проходило без эксцессов. Исключения составляли только те случаи, в которых переносимый был пьян, а тем более вусмерть пьян. Но оно случалось редко.       Его перенесло за три метра от Славы. Тот сидел на своей кровати, уперевшись спиной в упёртую в изголовье подушку. Положил на сложенные горкой ноги книгу и читал со спокойным выражением лица. Выглядел почти прилежно, был в домашнем тонком сером свитере, красивом и растянутом, его рукава сбивались в складочки у самых ладоней, при желании он мог полностью спрятать свою руку в серую вязку и порой так делал. На ногах были тёмные спортивные штаны, мешковатые и мятые — абсолютно домашние. На ступнях, скрывая и согревая, лежало одеяло.       Мирон присел рядом на кровать, сначала любовался, потом погладил по коленке, опять чувствуя разочарование из-за проходящей насквозь руки. Перед ним сидел его человечек, его маленькая, хоть и большая по габаритам, прелесть, а он не мог с ней ничего сделать! Только если поговорить, немного напугав.       Воздержание молчанием Мирон решил закончить, потому что Слава явно дал понять свои чувства по этому поводу. Он думал, что его кинули, о нём просто забыли, но он продолжал ждать каждый день, явно нервничая и накручивая себя ещё больше. Это правильно, что он думал о подобном, только неправильно, что в таком ключе — Мирон ведь о нём совсем не забыл и постоянно навещал, просто не хотел нагружать своим присутствием. А сейчас надо было — за оставшееся им время до Славиного совершеннолетия, Слава должен был полностью принять свою долю, смириться с ней, полюбить и безоговорочно отдать себя, такого прекрасного, ему. Лучшим решением было говорить с ним, обсуждать разные темы, не выдавая своей личности. Попробовать найти общий язык — для будущей совместной жизни это было очень важным моментом. Мама Мирона долгое время не могла освоиться в новом доме, её спас ребёнок, которым она забеременела. То есть Мирон. Всю себя она посвятила ему, потом подключился отец, и они наконец, спустя где-то пять лет, поладили, стали нормальной семьёй, не без своих замашек. Всё же они были довольно разными.       А Слава очень походил на Мирона. Мирон за этим следил, за правильным развитием своего наречённого, при любом сильном заскоке не туда грозился вмешаться, но этого не происходило. Лапочка-Слава был идеальным для него вариантам. Играл на гитаре, много читал, порой рисовал, с другими людьми, кроме близких, особо не общался, но язык со всеми находил довольно легко. Мог быть смешливым, мог серьёзным, но в любом случае кротким и почтительным. Мирон тоже любил музыку и читать, рисованием занимался относительным, от скуки в ВУЗДА (ВУЗ_для_аномальных) на полях тетрадки. Рисовал всяких чёртиков и свои преподов с разрисованными не пойми чем мордами. Общение с другими ему давалось довольно легко, знакомых заводил моментально — умел быть обаятельным, а друзей имел только определённых, с которыми было не страшно и в лес пойти на ночь глядя, и в баре провести целые сутки, и выговориться, показать свои слабости. У Славы такого не было, и Мирон крайне не хотел, чтобы было, потому что все секреты он должен рассказывать только ему, и с друзьями тусить он не сможет — запрет выходить из дома был железным правилом. Дом просто не открывал ворота перед супругами тех, кто вырос в нём. Почтительным Мирон не был, совсем, только малость разумным, но для Славы, только для него, готов был быть божьим одуванчиком. Но лишь в доме, в их комнате. В другое же время быть помыкаемым ему не приглядывалось, перед родителями он хотел казаться сильным мужем, настоящим мужчиной. Славина кротость это позволяла, нужно было ему лишь намекнуть, каким партнёром он должен был быть.       Когда уставшие от чтения глаза уставились в окно, а потом крепко закрылись, до морщинок на прекрасном Славином личике, Мирон решил вмешаться, осторожно провёл ему по коленке и поздоровался:       — Привет, Слава.       Слава дёрнулся так, словно его током ударило. Не привык ещё, оно и понятно. Но теперь Мирон был готов чуть ли не каждый день приходить и разговаривать с ним. Время для этого пришло.       — Привет, — пугливо ответил Слава, вертя по сторонам головой.       — Ты меня не увидишь, расслабься. Я сейчас почти перед тобой. Если так хочешь, могу быть ровно перед твоим лицом, когда мы говорим.       — Эээ… Да, ладно… Это… Это ты и правда ты?       — А кто ещё это может быть? — усмехнулся Мирон. — Только предназначенный контрактом аномальный партнёр может с тобой разговаривать подобным образом.       — Я просто… так неожиданно… Ты, — Слава споткнулся о слово и уставился вперёд с растерянным напряжённым лицом, — мы же на «Ты»?       — Да, конечно, — успокоил его Мирон, погладив по другой коленке.       Слава коротко дёрнулся, уставившись на неё грузным взглядом, но встряхнул головой и снова посмотрел вперёд.       — Ты просто никогда не появлялся раньше, я уже и не думал, что ты… Мгм, покажешься так, — он сделал в воздухе непонятный жест рукой.       — Я всегда был рядом, когда редко, когда чаще. Видел твои ссоры с родителями, побеги с детской площадки с Ваней, как ты чудесно красился, почему, кстати, перестал? И много чего ещё видел, просто не хотел, чтобы ты пугался меня и зазря ждал. А сейчас у нас осталось мало времени, можем пообщаться перед тем, как ты попадёшь в мой дом.       Слава прижал ноги ближе к себе и положил на колени подбородок. Задумчиво посмотрел куда-то в сторону и качнул в бок головой.       — Это так странно. Всегда знал, что ты можешь быть рядом, но…       — Я не забыл о тебе, Слава, и всегда помнил. Меня растили с такой же мыслью, что и тебя. У нас контракт, и любить мы должны только друг друга. Я тебя ведь не выбирал ровно так же, как и ты меня. Только у тебя будут некоторые ограничения. Прости, без них никуда. У семей свои правила.       — Что за правила?       — Я не могу о них рассказать, — ответил Мирон с вымученной улыбкой. — Нельзя, чтобы личность семьи раскрывалась, тогда сразу же, в тот момент, мы начинаем быть вместе, я забираю тебя к себе. Хотелось бы, чтобы ты был к этому готов, а не просто так вдруг бац — и уезжаешь ко мне посреди урока.       — И имя ты мне своё не скажешь? — вздохнул Слава. Это был риторический вопрос, на что Мирон, погладив его по голове, угукнул. — Ты теперь будешь часто приходить?       — Да и нет. Я итак часто к тебе приходил. Просто теперь мы будем разговаривать. Я тебя уже знаю, но хочу узнать ещё больше.       — А я о тебе совсем ничего не знаю.       — Узнается, в быту узнается. Я не могу палить тебе свою личность, Слава, помнишь?       Слава недовольно протяжно угукнул и почесался щекой о коленку, а потом о плечо. Он был невероятно милым и домашним, Мирон хотел его поцеловать, завалить на кровать и… прижимать к ней, целуя, играясь и щекоча своим тёплым дыханием. Да чёрт, сейчас бы забрал его к себе домой. Они же наконец разговаривали! Сколько эмоций. Сколько трепета он испытывал к своему избраннику, прелестному существу, сидевшему на кровати, согнувшись и настороженно. Пугливый крольчёнок, прижимающий к мохнатой головке уши и смотрящий затаённым взглядом вперёд.       Сложно ему было освоиться и принять это, хотя выглядел Слава спокойно. Но что-то мелкое замечалось Мирону, что ни у кого другого он бы и не заметил (и не пытался бы), а у него не мог этого не сделать. Глаза особенно странными были, светлыми, помесь голубого и зелёного — милейшее сочетание, но с каким-то не то блеском, не то с червоточенкой. И рукава он стянул до самого низа, внутри прижав свитер пальцами.       — О чём мы с тобой будем говорить? — спросил тихо Слава, опять почесав щёку о колено, а потом другую — о другое колено. Теперь он избегал с ним взгляда, будто бы боялся.       «Точно не отошёл ещё», подумал раздосадованно Мирон, но на лице его заиграла лёгкая улыбка. Он погладил своё чудо по голове и прошептал в самые вихры:       — О чём хочешь. Можешь рассказать мне всё, что у тебя на душе. Ты хоть немного рад, что я пришёл? Скажи честно.       Сперва Слава вздрогнул и втянул шею в плечи, но затем немного расслабился и слабо надул губы.       — Сразу честно? Сразу в искренность? Ты ведь такой же человек, как и другие. Почему с тобой должно всё быть по-другому? Контракт не делает нас, знаешь, идеальной парой.       — Мгм, ты думал об этом, — недовольно сказал Мирон и переместился на кровать к окну, сел, скопировав Славину позу. Для разговора делать было ничего не нужно, они соприкасались плечами, немного Мирон даже проходил сквозь него, но всего на два-три сантиметра. — И не пришёл к правильному ответу?       — А какой правильный? — С вызовом спросил Слава, почти идеально точно находя его лицо.       Мирон усмехнулся этой импульсивности. Неужели, его задели эти слова? Значит плохо всё-таки родители вдалбливали сущность контракта между ними.       — Контракт не даёт выбрать другую пару. А значит, что с самого начала нужно привыкать и влюбляться в одного только человека. Я тебя уже люблю, ты прекрасен, Слава.       Слава отвернул в сторону голову, но Мирон заметил поползший на его лицо румянец. Неугомонные пальцы закопались в его волосы, проходя их насквозь. В такой момент лучше было не говорить, а то от голоса в своей голове Слава бы дубу дал. Не умер бы, конечно, но это очень неприятно, когда чей-то голос начинает говорить ровно из головы, будто бы это твой голос. Мирон читал, что кто-то так делал, даже кто-то из его прадедов развлекался так со своим наречённым, делая из себя голос разума. И когда они встречались в реальной жизни почти всегда получали первым делом пощёчину за расшатанную психику. Такие браки были очень плохими, Мирон не хотел этого, он не издевался над Славой, только иногда подсмеивался над ним, но это было без злого умысла.       — Как я могу любить тебя, когда не знаю? Ты-то меня видел.       — А ты сердцем. Просто отдай его мне сразу. И не будет потом вопросов — как. Люби просто за то, что я единственный, кто может быть с тобой рядом, кто может разделять с тобой постель и разговаривать на личные темы.       — Но сейчас… пока тебя нет, я ведь могу выговориться матери, переспать с левым человеком и быть рядом с Ваней, например.       — «Но сейчас», — немного холодно перездразнил Мирон. — Не заставляй меня ревновать к другим. Ты только для меня, Слава. Прими это, пожалуйста.       — Да я принял так-то, — вздохнул Слава, вытянув ноги. Он посмотрел в потолок и зачесал себе чёлку. — Просто спрашиваю.       — И хорошо, что это всё расставилось по своим местам. У меня к тебе тоже есть вопрос. Почему ты перестал краситься? Я же помню, как тебе это нравилось.       — Откуда я знал, что тебе это тоже понравится, — огрызнулся Слава. — Просто мама сказала, что лучше ни к чему толком не привыкать. Потому что в каждом доме свои правила и потом очень не захочется терять то, к чему уже привык.       — Мгм, правила, да. Пока ты не в доме, делай, что хочешь. Мне очень нравится твоё кукольное лицо под косметикой. И без неё тоже, котёнок. Не хочешь, например, сейчас что-либо поделать?       — Тебе правда нравится? — недоверчиво переспросил Слава и ещё сильнее натянул рукава свитера. — Что тебе ещё нравится?       — Так нечестно, на прямые вопросы неинтересно отвечать.       — Ты сам подглядывал за мной много времени, поэтому знаешь меня — вот это нечестно! Ты же мог подглядывать и когда я…       Он вдруг замолчал и отвёл взгляд в абсолютно противоположную сторону от той, где был Мирон. Славины навыки в определении невидимого собеседника поражали Мирона, но и веселили. Эти встречи он уже пометил, как интересные, в своей голове и отмени все скучные пьянки с друзьями и ссоры с родителями.       — И чего замолчал? — насмешливо спросил Мирон, касаясь его плеча. — Или дай-ка подумать, испугался, что я мог видеть, как ты пишешь в личном дневнике, если бы он у тебя был, конечно, или ходишь в туалет — ужасная физиоогия, зачем людям ходить в туалет? Не понимаю. Или как ты себе…       — Заткнись, — пробормотал Слава, сжимаясь и ещё сильнее пряча взгляд.       Мирон мягко улыбнулся, присел на корточки рядом с кроватью и положил ладонь ему на руку, попробовал заглянуть в спрятавшиеся глаза.       — Я много чего видел, Слава. И? Видел тебя, одетого, голого и с макияжем. Видел, когда ты врал и когда чем-то кичился, и видел, как ты себя удовлетвоял. Надеюсь, в тот момент ты думал обо мне. Я серьёзно, а то ревновать буду.       — Ты меня хочешь?       — Выплюнул вопрос, боясь его задать и не решаясь посмотреть мне в глаза, хотя прекрасно имеешь представление о том, где они. Да, так-то лучше, у тебя красивые глаза, Слава, не прячь их от меня, пожалуйста. Я хочу тебя. Хочу забрать к себе, хотя бы просто погладить, прикоснуться к тебе, а не пройти насквозь. Очень хочу поцеловать. Не бойся по этому поводу, всё в порядке. Я здесь. А скоро ты будешь у меня.       — Насколько скоро?       — Тебе нужна точная дата? — недовольно спросил Мирон и, не дожидаясь ответа, махнул головой — Когда придёт время.       — Это зависит от тебя, а не от времени!       — Бойко кричишь, ты куда-то торопишься?       — У тебя голос недовольный… Прости, если обидел тебя, просто…       — Просто ты боишься, не доверяешь мне и не понимаешь, в какой момент потеряешь свою настоящую жизнь. Да, Слава, я думал о том, что ты чувствуешь. Поверь, меня не было с тобой рядом именно поэтому. При необходимости я бы заговорил с тобой раньше, но её не было.       — Скоро мне будет восемнадть.       — Ещё полгода.       — Да, но через полгода, как я понял…       — Через полгода — крайний срок. В твой день рождения ты автоматически перемещаешься ко мне, если не сделал этого раньше. Я прекрасно знаю договор, давай не будем о нём. Не переживай по мелочам. Я не заберу тебя к себе сегодня или завтра, на этой неделе точно. Ты ещё не готов.       — А тебе откуда знать?       — Ты всегда был таким…       — Надоедливым?       — Въедливым я бы сказал, — вздохнул Мирон и погладил Славу по голове, чтобы успокоить и себя и его. Как-то так получилось, что во время разговора он завёлся, разгорелся, нужно было выпустить пар, поэтому он прыгнул на стену — этот ритуал его успокаивал. Слава тем временем с лёгкой нервной улыбкой чесал за ухом, разглядывая стену впереди себя.       — Это плохо?       — Плохо, что ты такой? Мгм, нет, но я этого раньше не замечал. Ты был более тихим и смирным на мой скромный взгляд.       — И ты хочешь, чтобы я был таким?       — И ты будешь таким, если потребуется. Не бери в голову, в договоре нет ничего страшного, нам просто нужно сойтись характерами. Далеко не у всех это получается. Но даже если не сойдёмся, жизнь после этого не прекратится. Опять повторяю, если бы ты или твой характер меня не устраивали, тебя уже давно бы не было здесь. Я следил за тем, чтобы…       — Я вырос таким, каким тебе нужно.       — Эм… Да, но звучит грубовато. Не находишь?       — Нахожу.       — Ага… И ты нарочно игнорируешь всё остальное хорошее, что я тебе сказал? На тебе лица нет. Слава, я просто…       — Да-да-да, ты просто говоришь по факту, по догову. По договору, который я в глаза не видел.       — Проблема в этом? Покажу, когда буду тебя забирать. Ещё что-то?       — Нет. Ничего.       Некоторое время они промолчали, Мирон ещё немного пометался по комнате, повздыхал и поразмышлял. Он был старше, он был с другой стороны. Конечно, он давил. И давил сильно. Потому что с его стороны легче было рассуждать логичнее, и он это прекрасно понима. Поэтому и злиться не мог, к тому же он запрещал себе это делать. Ему нужно было сдружиться, поладить.       — Давай ты не будешь от меня закрываться. Начнём романтично, хорошо? Тебе понравится, доверься мне.              Правило молчание два часа лицом к стене при измене       Слава считал сколько (сразу не понял, что Мирон делает. Это было после того, как Слава пытался умереть, отходняк типа)