Тонкий лёд

      Раннее утро января не радовало ни солнцем ни искристым снегом — тяжелые серые тучи властвовали на небе, делая все серым и на земле, где недавняя оттепель уничтожила всё до последнего сугроба, оставив лишь кое-где неряшливые грязные комки мокрого наста. Голые деревья в отчаянии протянули свои пальцы-ветви к небу, не то жалуясь на что-то, не то моля не весть о чем. Обнажившаяся земля казалась черной, обиженной, стыдливо сжавшейся под ошметками грязно-желтой жухлой травы.       Елена Белова отвернулась от окна, передернув плечами. Стылый холод забирался под толстый вязаный свитер ледяными пальцами, бесстыдно трогал светлую кожу, рождая волны мурашек и желание скорее захлопнуть створку окна. Но если закрыть окно — не выветрится густой сигаретный дым, который и так уже словно въелся в каждую трещинку толстых бревен стены. Шпионка вздохнула и потянулась к почти опустевшей пачке, изящно выуживая еще одну сигарету, воистину королевским жестом поднося ее к губам. Короткий росчерк спички о потертый бочок коробка — и крохотный огонек оказывается преступно ярким в рассветной мгле, на миг выхватывая и заострившиеся скулы на осунувшемся лице, и синяки под глазами, и обветренные искусанные губы, в кои-то веки не накрашенные ярко-красной помадой.       Кофе был крепким и горьким, как её жизнь. И несладким совершенно, не смотря на четыре ложки сахара. В последнее время сладость побед заметно отдавала горечью поражений. Всё чаще звучал внутри голос, слишком хорошо знакомый голос, вопрошавший: «Зачем? Ну и зачем всё это?»       — Так глупо… — помимо воли сорвалось хриплым шепотом. Белова досадливо мотнула головой, сжав губами тонкий фильтр, и глубоко затягиваясь в очередной раз, невидящим взглядом скользя по проселочной дороге, за пару дней без морозов превратившейся в месиво из черной жирной грязи.       — Чай, кофе, патроны, потанцуем? — Барнс шутливо улыбался, ловко выставляя чашки на стол.       Помимо воли на губы наползла короткая ответная улыбка.       — Ограничимся кофе, мистер Барнс.       — Какой предпочитаете, мисс Белова: черный, со сливками или может с молоком и сиропом?       — А вы туда точно яда не налили? Выглядите слишком довольным, сержант. — Она охотно поддерживает этот непринужденный диалог, с тонкой улыбкой наблюдая как красивые мужественные руки, и даром что одна из них не из плоти, легко справляются с кофейником, а затем так же быстро и сноровисто выставляют на стол сахарницу, джем, сироп, тарелку с тостами и сливочник.       — А это обязательно? Могу нацедить, так сказать, из личных запасов и для особых случаев, — ироничная улыбка трогает красиво очерченные губы, слишком чувственные для мужчины, но не делающие его смазливым мальчишкой. Кажется, он и сам знает о своем «недостатке», поэтому редко улыбается и чаще строго сжимает их, превращая в тонкую жесткую линию.       — Боюсь представить откуда именно будет этот яд и как выглядеть, — фыркнув, Белова берет чашку, без раздумий подливая туда сливки и немного сиропа.       — И правильно, предпочту не раскрывать все свои секреты. По крайне мере сразу, — хитро улыбается мужчина, присаживаясь напротив.       Солдат так и не узнает никогда, какой именно кофе она любит — тройной, в большой чашке, с четырьмя ложками сахара. Горечь жизни и сладость побед.       Спустя столько лет кажется невыносимо глупым всё. От привычки не отвечать ни на один прямо поставленный вопрос, до самой мелкой, и тогда казалось, невинной, лжи. Ну в самом деле, какая ему разница какой кофе она любит? Кому вообще должно быть до этого дело, кроме неё самой и бариста?       А потом придётся скрывать удивление, когда окажется, что он запомнил тот первый раз. И неизменно делает для неё именно такой кофе — мягкий и вкусный, со сливками и сиропом. И без просьб сам наливает или просто отдает в руки чашку, подозрительно часто сталкиваясь утром на общей кухне маленькой базы Мстителей.       Сейчас хочется, чтобы он пришел, как обычно, немного неуклюжей походкой увальня, под которой неизменно скрывал свои умения перемещаться быстро и бесшумно, с грацией смертельно опасного хищника. Отобрал бы эту бурду, с ворчанием вылил в раковину и вручил сладко пахнущую чашку, до краев наполненную вкусной молочной пенкой. Впихнул бы в неё пару эклеров или бисквитных сэндвичей, продолжая бубнить какая она худая, маленькая и вечно голодная, а сам бы сел напротив, окидывая тем самым, нечитаемым взглядом, и принялся бы за свои обожаемые блинчики.       Стыдно признаться, да Белова уже никогда никому и не расскажет, как переборов желание просто тихо прирезать Романову в кладовке, будет каким-то срывающимся и девчачьим голосом, разглядывая носки своих ботинок, строго и в приказном тоне, требовать научить ее печь те самые проклятые блинчики. Но так, чтобы никто не знал. И обещать лично придушить каждого, кому рыжая посмеет раскрыть этот ужасающий секрет.       — Елена, ты такая Елена, — как-то неожиданно по-доброму усмехнется вечная соперница и бывшая любовница Солдата. — Пойдем, маленькая русская, конечно я научу тебя.       Научилась. Но так и не решилась ни разу приготовить. Не хотела, чтобы он снова вспомнил свою былую рыжую любовь, сравнивал их, как вольно или невольно сравнивали все вокруг. Не хотела подражать и быть банальной.       Слишком поздно поняла, что в мире банально всё. Важно лишь одно — иметь свои собственные банальности, одни на двоих. И плевать, что это уже было с кем-то, всё когда-то бывает с кем-то, так или иначе.       Белова привычно оборвала свои мысли, снова поежившись перед открытым окном. Сигарета давно осыпалась истлевшим пеплом в банку из-под сардин, а на пальцах остался лишь желтоватый след табака. Во рту противная оскомина похмельно оседала на языке и губах, а глоток крепкого кофе только усугубил неприятный вкус.       — К черту!       Ушла в ванную, долго умывалась и чистила зубы, расчесывала спутавшиеся светлые пряди, собирала в низкий узел на затылке.       Из зеркала на неё смотрела какая-то бледная как смерть простоволосая мымра с бесцветными губами, острым вздернутым носом и покрасневшими опухшими глазами. Да уж, зрелище не для слабонервных. И как Барнс на неё повелся? Нервный смешок слетел с тонких губ. Ему всегда было плевать. Он лихорадочно твердил, что любит её всякой, что даже в мешке от картошки она будет его королевой, чем вгонял в краску взрослую, почти семидесятилетнюю женщину. Почему она никогда его не слушала? Почему?..       Встряхнуться, досадливо поджав губы. Расклеилась, как сопливая девчонка, а дел невпроворот. Нужно набрать теплой воды и в очередной раз распотрошить изрядно похудевшую за последние сутки аптечку, отовариваясь упаковками бинтов, самоклеящихся повязок, мазями и обезболивающим. Шприцы, вата, ампулы, таблетки. Господи, тут можно было бы развернуть маленький госпиталь. Но пока всё уходило на одного паршивца с невыносимыми голубыми глазами, метавшегося в жару на широкой постели.       — Белова… — хриплый шепот, потрескавшиеся сухие губы, мутный больной взгляд. Он смотрит сквозь, не видит и не чувствует её рядом, но зовет. Глаза предательски щиплет. Каждый раз это что-то трогает глубоко внутри, сжимая невидимой рукой сердце до боли.       — Я здесь, здесь, Джеймс, всё хорошо, слышишь? — осторожно подхватить под затылком, прижать к его губам чашку с питьем, следить, чтобы не подавился пока жадно пьет.       Руки всё равно дрожат. Сколько раз… А всё равно, будто впервые. Сделать укол, сменить пропитавшуюся кровью повязку. Рана на плече выглядит ужасно — содранный лоскут кожи отмирал, не в силах прижиться обратно, и собрался неряшливыми грязно-черными складками, так и не давая промыть до конца край. Кажется, часть уже отмерла и Барнс не будет орать от боли, когда она срежет кусок кожи, чтобы не дать инфекции попасть в отрытую рану. Обнажившаяся мышца тоже повреждена, и довольно глубоко. Но сшивать такое Елена не умеет и не будет даже пытаться, опасаясь навредить еще сильнее. Сейчас главное — это снять воспаление и убить заразу. А потом он сам подлечится у нормального врача. Потому что совесть заставит Елену потом тихонько отправить сообщение Картер, а та уже заберет Барнса на базу, в нормальные условия. Но это будет потом, а сейчас...       Приходится осторожно промывать антисептиком и обрабатывать специальной присыпкой для мокрых ран, а потом заново бинтовать, плотно, но осторожно, чтобы Солдат не травмировался сильнее при случайном движении. А такая рана на руке не одна, благо, остальные поменьше. Кто-то или что-то, безжалостно полоснуло по плечу, задев предплечье и грудь, даже на другой, стальной руке, если приглядеться, можно обнаружить свежие царапины, не повредившие крепкому металлу. Досталось и ребрам — неизвестный противник изрядно помял сержанта, наградив чудовищного размера синяком справа внизу, чернеющим в центре и отливающим зеленью по краям. Плохой знак — значит обширная гематома загнивает под кожей и возможно придется вскрывать и чистить. Что тоже Белова в таких масштабах и настолько скромных условиях делать всерьез опасается. Вся надежда на мазь, которую приходится втирать по семь раз в сутки, согласно инструкции.       Другие гематомы не менее красочно переливались синими, фиолетовыми и багровыми тонами уже в иных местах. Под левым коленом "выросло" еще одно, на правом бедре тугим кулаком перекатывалась под кожей новая, а костяшки на живой руке представляли и вовсе кровавое месиво, от которого пришлось долго отдирать ошметки тактических перчаток. Разбитая скула цвела глубоким рассечением, на виске запеклась кровь, на переносице — ссадина.       Барнс глухо ворчит, вздыхает и ерзает, но почти не сопротивляется. То ли настолько ослаб, то ли чувствует знакомые руки, хотя в последнее всё равно верится очень слабо. Слишком давно они не виделись, слишком давно… А еще этот невыносимый тип не терпел себя в подобном состоянии и как сомнамбула с периодичностью раз в несколько часов восставал, явно на чистых инстинктах, и даже не открывая глаз, пытался плестись в туалет сам. Приходилось подхватывать, обнимая за талию, и глотая ругательства, помогать, как и сейчас. Немало копий было сломано и на эту тему в свое время, но чертов упрямец категорически отказывался лежать трупом и позволять обслуживать себя.        — Еще ты мне задницу не вытирала и катетер не вставляла! — когда-то давно рычал Солдат, сверкая упрямством в глазах.       — Боже, Барнс, да я тебя видела любым, какая разница!       — Нет, это перебор! Или ведешь меня или я поползу!       — Упрямый баран!       — Стерва!       Боялся, стеснялся, черт его знает что там за причина, но с этим пришлось смириться. Если он не лежал в полной отключке в медицинском боксе, а вот так отлеживался где-то в очередном убежище — капризы свои диктовал не дрогнувшим голосом. И не оставалось выхода, кроме как терпеть. Генерал без штанов, черт бы его взял.       Белова тут же опомнилась, тряхнув головой. Нет-нет, а то вдруг и правда его возьмет черт. И что тогда?       Проверила еще раз повязки, убрала слипшиеся от пота влажные волосы со лба, вздохнула и стала собирать мусор. Нужно будет позже еще зайти, обмыть его теплой водой и накормить сытным бульоном, который Барнс терпеть не мог, но покорно глотал даже сквозь дрему. Организму нужны силы, чтобы бороться, очень нужны. Она не рискнула ставить еще одну капельницу сейчас — Солдат стал слишком много ворочаться в постели и его левой руки, способной функционировать без хозяина, шпионка в такие моменты всерьез побаивалась. Мало ли что может случиться — вдруг сработает подсознательное и по ассоциациям с лабораторными экспериментами алгоритм посчитает ее врагом? Лучше не рисковать.