Тонкий лёд

      В какой-то мере она получала от этого удовольствие. То ли так реализовался некий древний инстинкт, то ли дело было в своеобразной интимности. А может в том, что таким — раненым и замучаным, Солдат никуда не денется, пока ему не станет лучше. Можно будет сколько угодно его касаться, заботиться, смотреть и даже просто спать рядом, когда ему станет полегче. Пока он не смотрит настороженно в ожидании очередного предательства или с немым укором. Всё будет почти как раньше. Почти…       Льстило, что Барнс подпускает к себе только ее одну, присылая маячок в подобных ситуациях. Нравилось ухаживать за ним, как в старые добрые времена, когда они еще были парой и имели какое-то будущее. Когда он еще всего этого хотел и боролся как мог, с постоянной ложью, недоговорками и скрытностью Беловой.       А теперь приходилось воровать каждое прикосновение, бесконечно терзая себя уже никому не нужным чувством вины. Гладить по спутанным отросшим волосам украдкой, выгадав момент. Раньше он принадлежал ей безраздельно, только Беловой такой дар был не нужен.       — Дура… — с горечью срывается с губ, а ладонь, поправляющая одеяло, дрожит.       Она должна быть сильной всегда, так учили в Красной Комнате. Там много чему учили, а что-то и вовсе вдалбливали самым болезненным образом. Да только никто не рассказал, как быть человеком, как быть женщиной, черт подери. Она всё еще учится сама, теперь уже без помощи Барнса.       Некоторые уроки обходятся непомерно дорого.       Солдат умел ухаживать красиво. Правда, её собственное понятие красоты в этом плане сильно отличалось от общепринятого.       Разные поклонники и любовники в свое время дарили ей именно классические подарки и вели себя в основном именно так, как принято в высшем обществе очень богатых людей: впечатления от похода в оперу, театр приватный киносеанс в необычной обстановке; парфюмы самых знаменитых марок и самых редких линий; дорогое белье на заказ, точно по ее размеру; коллекционное вино, виски, ром, часто из личных виноделен или с подписями известных людей; прогулки на яхтах, ужины в Париже, завтраки в Риме; шикарные цветы редких сортов; приглашения на приватные вечеринки или закрытые показы мод. Всего не упомнить. Значит не так уж важно это и было. Значит не так уж и интересно. Всё это она принимала не без удовольствия, но и без абсолютного восторга. Вежливо, с улыбкой и поцелуями, даже с вполне искренней благодарностью. Когда-то очень давно.       А Барнс… Он ворчал и одевал её тепло, почти насильно заворачивая в свою нагретую куртку, вкусно пахнущую выделанной кожей и его неповторимым ароматом. Кутал в теплый вязаный шарф и натягивал на голову, беспечно сброшенный, капюшон. Он носил ей шоколад, хоть и не знал какой она любит, но всегда брал разный, балуя то затейливой начинкой то совершенно удивительным вкусом из какой-нибудь крохотной частной кондитерской на краю света, куда его регулярно заносило по «страшно важным делам». Белова без зазрения совести вгрызалась в ароматные плитки бобового счастья, даже не разделяя на дольки, а просто откусывая сразу. А он улыбался и, словно фокусник, доставал из кармана еще одну, чуть помятую.       Он ужасно интересно рассказывал. Елена могла слушать его часами, порой даже, к стыду своему, забывая начало истории. Но Джеймс не обижался и всегда готов был повторить с начала. Он сам придумывал какие-то совершенно волшебные сказки, или рассказывал то, что где-то прочитал, собрав в цельную картину разрозненные, часто сухо и скучно изложенные данные.       Кажется, что за свою долгую жизнь он успел научиться всему на свете, но очень стеснялся чего-то совсем скромного или глупого, по его мнению. А Белову неизменно захватывал восторг, когда оказывалось, что он может запросто испечь вкуснейший пирог, смастерить буквально из ничего удобный столик в походных условиях, разжечь костер или слепить из глины забавную фигурку, знает языков больше, чем она, и может рассказать сказки и легенды почти всех народов мира. В такие моменты грозный и смертоносный убийца был невыносимо беззащитным, доверяя ей свой маленький секрет. Барнс умел удивлять мелочами, каждый раз открываясь с новой стороны, а она с жадным вниманием поглощала каждый такой момент, бережно складывая на дальнюю полку в глубине души, чтобы потом вспоминать с улыбкой и теплом.       Он едва ли поверит, что она хранит обрывки его стихов, написанных на клочках бумаги и салфетках, и даже ту смешную фигурку лопоухого слона из рыжей глины. А еще больше хранит в памяти. И кажется никогда не забудет, что бы с ней ни случилось.       — Меня сегодня завалили работой и буду скорее всего поздно, ты не обидишься? — он немного виновато смотрит, стремительно собираясь и перерывая заваленный стол в поисках ключей от байка.       — Что за работа? — Белова неторопливо пьет кофе, закусывая неизменной сигаретой и с благодушной улыбкой просто любуется Солдатом. Чуть взъерошенный, еще немного сонный, но уже деятельный. Чертовски очарователен с чуть отросшей щетиной и в этой темно-синей толстовке с огромным капюшон, падающим на глаза. Барнс так торопится, что забыл, зачем надел капюшон на голову, как делал обычно, когда собирался надеть потом куртку — чтобы не приходилось вытаскивать «горб» из-под ворота. Но куртку еще не надел, поэтому то и дело поправлял капюшон.       — Да Фьюри выдал новое задание. А я таким давно не занимался, очень давно. Придется серьезно закопаться в архив и сначала перелопатить уйму документов, поискать еще информацию и поймать Шэрон, вроде она неплохо разбирается в таком. А потом уже заняться самим заданием и там мне понадобится море терпения, потому что дело простое, но очень монотонное и скучное, а упустишь хоть одну деталь, потеряв концентрацию и всё, хана, — скороговоркой ворчит Солдат, уже топчась на пороге. Он не хочет уходить, и потому тянет до последнего, потирая шею и еще больше взъерошивая отросшие пряди темных волос. — А ты как планируешь провести день?       — О, ничего интересного совершенно, так что будем страдать от скуки вместе, хоть и порознь, — усмехнулась шпионка, одним глотком допивая кофе. Подошла, заглядывая в глаза и положив ладонь на щетинистую щеку, поглаживая кожу подушечками пальцев и увернулась, когда он потянулся за поцелуем. — Ну Джеймс, я только что курила, такой себе на вкус будет поцелуй.       — Мне все равно, — упрямо проворчал Барнс, но она уже поцеловала его в шею, с удовольствием отставив след красной помады. Маленькая метка, всем любопытным барышням сигнализирующая «Чужое! Руки прочь!». Он сразу же довольно улыбнулся, блеснув глазами и рука, обнимающая за талию, сжалась ощутимее. — Ты не обидишься, что буду поздно и очень уставший?       — Нет, милый, не волнуйся, всё в порядке, — Белова улыбнулась, отступая, и провожая взглядом широкую спину.       Впереди был длинный день, полный забот — забрать заказанные ножи, что наконец соизволили прислать. Проверить что там с гонорарами за последние задания, накатать нудный отчет для помянутого Солдатом Фьюри, скататься вечером в одно очень интересное местечко за очень любопытной информацией, а потом ожидался ужин в компании болтушки Харди, что не исключало после ночных похождений. Белова часто составляла Кошке компанию в вылазках неуемной приятельницы, исключительно ради удовольствия — веселиться воровка умела как никто.       И всё бы ничего, всё бы ничего, если бы… Чёрт подери, Елена в упор не понимала что он от неё хочет и чем недоволен в постели! Она вообще не очень представляла, что на свете есть мужчина, способный заподозрить ее в обмане или имитации удовольствия. И уж тем более не думала, что всё выльется в какую-то вечную и непримирую трагедию!       Ей нравился Барнс, с ним было интересно, а со временем еще и весело. Солдат был циником, шутником и тем еще актером, способным изображать как высокомерного ублюдка, так и совершенного балбеса. Или это не игра, а просто грани его характера? Кто знает. С такой жизнью это могло уже и обычной профдеформацией, ПТСР или последствиями контроля программы, что и разбило его личность на осколки, которые держались вместе только чудом.       Заботливый, умный, проницательный, невыносимо прямолинейный и честный до мозга костей. Самокритичный. Вспыльчивый, не смотря на внешнюю холодность. Временами остраненный и далекий — заплутавший в лабиринтах своих мыслей и воспоминаний. Порой — безудержно веселый, заставляющий хохотать до слез. А иногда… Бесячий до зубовного скрежата и упрямый как скотина!       О, сколько крови проклятый Барнс выпил своими притензиями и упорством докопаться до истины, достнойным лучшего применения!       А она не понимала и отказывалась понять. Ну что еще нужно мужчине? Она уже дает ему секс, так нужный всем самцам, что не так?       Стремясь обогнать свою вечную соперницу Романову, достичь более значимых результатов, стать лучшей шпионкой вместо неё, Елена вообще напрочь забыла о своей сексуальности. Контакты с мужчинами были лишь необходимостью, и далеко не всегда приятной. Точнее — всегда тягостной обязанностью. Это было частью работы — обаять, увлечь, затащить в постель и усыпить бдительность, виртуозно доставив удовольствие любым способом. Часто — далеким от нормальности. Да и кто говорил, что по роду деятельсти ей вообще может попасться кто-то нормальный? Так что секс стал просто механическим процессом, отработанным чуть ли не до автоматизма. А что? Все мужчины устроены одиноково. К этому вопросу она подходила практично и рационально, как к неизбежному злу, полностью отсекая свои ощущения и желания. Увы, мужчины не ассоциировались с получением удовольствия совершенно. Впрочем, женщины Елену тоже не интересовали.       И тут этот чертов Барнс со своим «Я хочу, чтобы ты меня хотела!» и еще этот взгляд бешеный, яростный, обиженный и даже оскорбленный. Не терпел фальши, ощущая её малейшие проявления на инстинктивном уровне. Это сейчас она уже поняла — для того, кто большую часть жизни провел под властью программы и чужими командами, физически, как воздух, как кровь, была необходима живая реальность во всех проявлениях. А тактильный уровень — самый примитивный и удобный, ведь мир человека в первую очередь состоит именно из осязания с первых секунд рождения и до самой смерти. Когда не можешь контролировать себя, ситуацию, свою жизнь, ты можешь впитывать ощущения, цепляясь изо всех сил за то, что приносит хоть немного удовольствия, комфорта, защищенности. И секс для Барнса был основным способом проявления привязанности, выражения эмоций и чувств.       Елена шла к этому пониманию не один год извилистой дорогой, полностью игнорируя объяснения Солдата. А ведь ему было очень непросто рассказать об этом. Вот только Белова его не слушала. Зря.       — Как глупо, господи… — Елена устало потерла лицо тыльной стороной ладони и отложила последний обрывок бинта в сторону. Еще раз внимательно осмотрела горячего как печка Солдата, убедившись, что не упустила ничего, со вздохом укрыла одеялом, поправила сбившиееся комками подушки и, не удержавшись, осторожно погладила по заросшей щетиной щеке.       — Елена… — еле слышно выдохнул Барнс, не приходя в себя. Упрямая морщина между бровями разгладилась, а искусанные губы тронула слабая, едва заметная улыбка.       — Я здесь, милый, я здесь, — прошептала в ответ. И всё-таки пересела с жесткого стула на край постели, начиная, как когда-то, невыносимо давно, мягко поглаживать мужчину по голове и плечам, ласково скользя ладонью по непострадавшим участкам. Он снова вздохнул и расслабился, успокаиваясь, как успокаивался всегда прежде, отпуская вечное напряжение и осторожность, доверчиво подставляясь под редкую и желанную ласку.       Трудно было признаться себе, но ее очаровывала его брутальная инфантильность. Барнсу пришлось слишком рано повзрослеть, и далеко не по своей воле. И какие бы ярлыки кто ни навешивал на все возможные гендеры, а мужская психика нежнее женской. Женщины привычны расплачиваться болью и кровью — за взросление, за материнство, за красивую внешность. Привыкли жертвовать собой. Терпеть и молчать об этом. Мужчинам шаги взросления и жизненного опыта приносят больше травм. Солдат не имел ни детства, ни юности, ни толковой молодости. Все было возложено на алчные алтари долга и принуждения, необходимости. Не удивительно что он имел проблемы с выражением чувств, эмоций и желаний. Кому нужны все его неоспоримые достоинсва, при таких опасных недостатках? Но Белова вполне способна с этим управиться. Ведь в чем-то и сама такая. Так казалось, по крайней мере.       В жизни однажды наступает момент, когда все слова становятся лишними. Когда что бы ты ни сказал — и без того очевидно. Белова всегда думала, что это просто глупые клише, воспетые сопливыми романами для романтичных дурочек. Как же она ошибалась. Теперь уже давно было ясно, что все объяснения или разговоры о самом важном — о них двоих, это ересь и бред. Диалоги легко просчитывались заранее, пестря банальностями. Что ни скажи — всё ясно. Не нужно больше слов. Да и действия в большинстве своем уже бессмысленны. Остается только… Черт его знает что, ей-богу. Что между ними теперь? Хотя, пожалуй, на этот вопрос она всё же знала ответ — вечная боль. Не отпустить и не вернуться. Уроборос, кусающий себя за хвост.       Задремавший Барнс внезапно завозился, со стоном переворачиваясь полубоком и неловко наваливаясь на раненое плечо, дернулся от боли и уткнулся в подушку, шумно задышав.       — Тише, тише, давай лучше вот так, мой хороший, ну же, — она осторожно обхватила под левой рукой и обняла за талию, помогая мужчине занять более щадаящее положение, сдерживая совершенно неуместноую дрожь. И почему именно с ним так всегда? Сколько раз она сама, закусив полотенце, зашивала себе пулевые, латала напарников, того же Мердока однажды в тюрьме на Кубе, но если был ранен Солдат — неизменно глаза предательски щипало на каждом его стоне, а руки дрожали, в опасении причинить невольную боль.       Подсознательно она знала ответ на этот каверзный вопрос, но признаваться в этом совершенно не хотелось.       Это было так давно. И снова совсем непрофессионально и глупо — простудилась, наплевав на технику безопасности при исполнении, провалявшись на крыше, продуваемой всеми ветрами, несколько часов, без нужной экипировки. Увлеклась погоней и слежкой, опасаясь потерять своё преимущество, за что и поплатилась, в тот же вечер застучав зубами от озноба.       — Какой ты, оказывается, горячий, — пробормотала, явно начиная терять связь с реальностью, когда мрачный Барнс просто сгреб ее в охапку в общей гостиной, под слишком довольными взглядами всяких Бартонов и Харди.       — Ага, горячий финский парень, — он хмыкнул, бережно прижимая к себе, как маленькую, и куда-то понес уверенным пружинистым шагом. — У мужчин температура тела на полградуса выше, чем у женщин. Но ты еще и горишь, как печка, так что всё это — мнимое. Ты заболела, Белова, черт тебя подери.       — И ты меня несешь, чтобы придушить лично? — получилось недостаточно язвительно из-за заложенного носа и подозрительно сипевшего горла.       — Именно. Любовью и заботой. — Невозмутимо ответил этот невыносимый тип, устраивая ее в своей комнате на своей кровати и начиная деловито кутать в одеяла.       — И будешь нос мне вытирать, если я соплями начну истекать?       — И шопли твои тоже вытру, — он усмехнулся, смешно переврав слово и уселся на край постели, начиная пихать в нее таблеки и какие-то порошки, а после всучил в руки кружку, остро пахнущую чем-то лимонным, и вынудил выпить всё бысторо и мелкими глотками.       — Изверг.       — Да.       И действительно вытирал. Впервые в жизни о ней кто-то заботился вот так просто и это было волшебно. Елена с удивлением обнаружила, что можно капризничать, ныть, жаловаться, требовать вкусностей и еще бумажных платочков, и все это будет выполнено. И ни слова упреков.       Отчего-то простуда всегда переносилась крайне тяжело, Елена долго температурила и мучалась болью во всем теле. А теперь ей делали неприятные, но приносящие облегчение уколы, кормили пирожными, кутали в теплый плед, когда бил озноб. Барнс носился с ней, как не каждая заботливая мать с ребёнком. И это подкупало, подтачивало ее бастион решимости, вынуждало таки рассмотреть Солдата не только как напарника и крайне раздражающего типа, но и как мужчину, на которого можно положиться и побыть просто слабой женщиной.       — Почему ты так заботишься? Потому, что это первый раз? Потом ведь надоест. — Тихо бубнила, мучаясь противной слабостью и кашей в голове. На язык сам собой лез всякий бред и бороться с этим никак не получалось.       — Белова, — Барнс смотрел крайне серьезно, — ты — моя напарница. Я убью за тебя. Я умру за тебя. Я всегда буду рядом. Даже, когда ты не будешь этого хотеть, или будешь думать, что я тебе не нужен. Запомни это.