Тонкий лёд

      Она столько времени потратила на изучение характера и повадок Барнса, стараясь как можно меньше концентрироваться на своих переживаниях, что в решающий момент просто растерялась. Вот так, совершенно непрофессионально и беспечно.       Всю жизнь ее учили выживать в самых стрессовых, болезненных, экстремальных и агрессивных условиях. Держать под контролем чувства и эмоции, действовать строго в рамках инструкций и давно продуманных алгоритмов. Но с Барнсом всё полетело к чертям. Белова не позволяла себе оценивать эти отношения ни с эмоциональной ни с прагматичной стороны, вообще ни с какой. Не позволяла себе воспринимать их как нечто по-настоящему судьбоносное. Наверное, потому что так оно и было? Фактор влияющий на всю дальнейшую жизнь, кардинально меняющий всё. Поэтому Солдат застал её врасплох.       — Елена, я бы хотел поговорить кое о чем, — как-то непривычно осторожно и немного неуверенно Барнс взял ее ладонь, мягко сжимая.       Белова знала, что если он говорит так и в таком тоне, то это что-то действительно важное, что-то совсем не простое для решительного и прямолинейного Солдата.       — Конечно, милый, — она постаралась максимально спокойно улыбнуться и ласково коснулась кончиками пальцев щетинистой щеки. А он смотрел с какой-то щемящей нежностью и глубокой привязанностью. И от этого было неловко.       — Я тут подумал… — он всё же отвел взгляд, покусывая губы. Шпионка не торопила, его нельзя было в такие моменты подгонять и отвлекать. Но некое предчувствие сжало стальными тисками сердце. — Может мы уже можем не скрывать свои отношения? И спокойно съехаться? В конце-концов и так уже почти все всё знают, да и вообще.       Елена незаметно перевела дыхание и как можно беззаботнее пожала плечами.       — Почему бы и да.       Это был первый звоночек. Первая трещина ее размеренной жизни, целостность и независимость которой шпионка так оберегала. Да, они почти все ночи проводили вместе, а порой и несколько дней подряд. Она могла заявиться в солдатскую берлогу в любой момент дня и ночи, без предупреждения, так же, как и он к ней. Джеймс мог неделями пропадать на очередном задании, а потом прийти глубокой ночью и обнять ее спящую. Неприхотливый в быту, солдат никогда не просил завтраков-обедов-ужинов. Они преотлично обходились доставкой и походами в закусочные. За ним не требовалось подбирать белье и носки по всему дому. И с тех пор, как их странные отношения более-менее обрели равновесие, периоды несовпадающих выходных и командировки порознь воспринимались абсолютно спокойно. Но. совместная жизнь под одной крышей?..       Чем придется пожертвовать? Что будет потом? Чего еще захочет Барнс? А если он настроен серьезно, то будет переть как танк вперед, не считаясь с потерями и затраченными усилиями. И размеренная, такая удобная и привычная жизнь, рухнет как карточный домик. Это в лучшем случае. А когда ему надоест? Елена была уверена, что надоест. Совместный быт убивает даже самую жаркую страсть. Они оба привыкли постоянно находиться в стрессе, в агрессивной среде. И тут практически семейная тихая рутина: совместные завтраки, вечерние посиделки в гостиной, поход за подуктами или предметами быта… От одних только мыслей становилось как-то неуютно. А если — даже точнее — когда, Барнс решит, что пришло время официально оформить отношения? Отказать ему? Выходить замуж, рожать детей, отказываться от своей свободы Белова не могла и не хотела.       Для неё само-собой разумеющимся было скрывать от всех, и Солдат не был исключением, частную жизнь. Хобби, посиделки с приятельницами (в подруги Елена принципиально никого не записывала), предпочтения в интерьере, еде, напитках… Проще перечислить что она не скрывала. И тут всё это может узнать Барнс? Да, он не требовал исповедоваться о каждом своём шаге, и давно принимал обтекаемые ответы на вопросы. Кстати, в начале это тоже было предметом споров. Он всегда добивался четкого ответа на свой вопрос. Но потом, как-то незаметно, перестал спрашивать её о чем бы то ни было, прекратил интересоваться. Елена не придала этому значения, скорее вздохнула спокойнее. Барнс давно перестал упоминать свои планы на будущее, разве что иногда, вскользь, шутками и ироничными замечаниями. Порой говорил, что наконец, именно с ней, нашел всё, чего хотел. Шпионка готова была признать что да, на довольно длительный период в их жизнь пришла гармония, в немалой степени именно из-за отсутствия постоянных вопросов со стороны Солдата.       И тут новая волна «наступления». Пришлось срочно продумывать линию поведения, почти неощутимо менять некоторые детали в общении, осторожно, но уверенно сводя совместную жизнь к скучной рутине без малейшей искры. Она сделала всё, чтобы Джеймс не выдержал такого и сам был не рад этой идее. Повернула всё так, что вся изюминка их отношений оставалась только в эпизодических встречах. Это была очередная ложь, одна из самых крупных. Но такая удобная. И нужная. Сберечь свою независимость любой ценой. Любой…       Сейчас, сегодня, спустя столько лет после самой первой встречи, перелистав месяцы воспоминаний, Елена всё еще не была готова к последствиям. Она запрещала себе анализировать слишком глубоко, потому что подсознательно знала к каким выводам придет. И эти выводы ей не нравились.       Белова просто хранила в памяти все эти эпизоды, за давностью лет и обилием событий местами утратив хронологию. Помнила свои эмоции и раздражение, чувствовала сожаление. Но не хотела исправления ошибок. Да и зачем? Утраченного было много. Очень много. Это как неудавшийся пейзаж на листе акварельной бумаги, местами столько раз затертый, что рисунок сверху уже не ляжет — краски расплывутся уродливыми пятнами. Их история любви с самого начала была ошибкой. Елена вообще не была уверена, что когда-то любила Барнса.       Он ведь таки сделал ей предложение. Почти поставил перед фактом. И ей потребовалась вся своя изворотливость, выдержка и актерская игра, чтобы как можно дольше поддерживать иллюзию своего согласия, не отвечая ни «да» ни «нет». И Барнс покорно ждал, даже особо не задалбывал вопросами сроков и не просил конкретики. Один из лучших и самых удачных обманов Елены. Он ведь поверил, утратив всю свою недреманную подозрительность, действительно поверил, что она наденет кольцо, переедет к нему в холостяцкую берлогу… Строил какие-то планы вслух, с которыми она соглашалась. Более полугода Елене удавалось кормить Солдата обещаниями и надеждой прежде, чем он, в своем привычном стиле, перешел к наступлению. Ей пришлось применить весь свой дар убеждения, но он планомерно уничтожал все аргументы, медленно но верно выводя на чистую воду всю ложь. Она готовилась к взрыву.       — Ты ведь не собиралась с самого начала, так? — голос Солдата был тих и непривычно спокоен. А серо-голубые глаза посветлели до льдистой прозрачности. Она еще никогда не видела его таким и стало очень страшно.       Она почти наяву слышала, как сейчас где-то рвется нечто вывыносимо тонкое, осыпается осколками невероятно хрупкое. Что-то, что уже никогда не починить.       — Я… послушай, Джеймс. Всё не так просто… — она мучительно подбирала слова, чувствуя, как от этого зависит если не её жизнь, то и не менее значимое.       — Что именно? Ты полгода мне лгала.       — Нет, это не так. Да, я понимаю, как это выглядит. Понимаю, что ты расстроен, но нужно просто немного потерпеть… — это снова была ложь. Белова лгала из последних сил, надеясь, как всегда, свести последствия к минимуму.       Она хорошо знала Солдата. Сейчас будет скандал. Он будет бросаться обвинениями, совершенно справедливыми, нельзя не признать. Потом разнесет полдома. Потом уйдет, громко хлопнув дверью. Не будет отвечать на звонки и сообщения, где-то скроется, и будет лечить сердечную рану бутылкой или чужими объятиями. Пусть. Зато потом остынет, месяца через два-три, как бывало всегда. И они помирятся. И эту тему больше никогда не поднимут, разве что спустя долгое время, с легкой нервозностью посмеиваясь — ну было и было.       — Елена. Годы идут, а ты все еще считаешь меня идиотом, которому можно лгать в глаза. — С невыносимой горечью и усталостью произнес Барнс.       Не последовало воплей и ударов в стену. Его взгляд стал еще более прозрачным и холодным. Каким-то пустым и безжизненным.       Она написала то проклятое письмо на одном дыхании, не перечитывая и ничего не исправляя, в суеверном ужасе, опасаясь лишиться остатков решительности. Это была отчаянная попытка вывести его из себя, затмив главную ложь. Солдат должен был разозлиться на высказанные там притензии и отвлечься от основного конфликта. Белова выставила себя жертвой необоснованных обвинений и невыполнимых требований. Это всегда срабатывало прежде. Джеймс психовал, начинал аргументированно обосновывать свою позицию, и они почти незаметно мирились, взяв максимум пару дней на остыть. А порой все происходило ещё лучше и заканчивалось бурным горячим сексом, после которого Барнс всегда становился спокойным и покладистым. Выверты искалеченной психики. Которые шпионка научилась умело использовать.       Она оставила конверт на прикроватном столике и спустилась вниз, крепко сжимая в ладони ручки спортивной сумки с вещами. Барнс сидел у камина, так же, как привык в последние пару дней после судьбоносного разговора — без движения, в темноте и тишине, подперев кулаком подбодок. Рядом, на высоком круглом столике стояла початая бутылка рома и полупустой стакан. Солдат неотрывно смотрел на огонь и не пошевелился, когда Белова прошла мимо. Не проводил взглядом, не сказал ни слова, даже ритм дыхания не изменился.       Оказавшись на крыльце, медленно вдохнула морозный воздух — зима уже вовсю топталась рядом, пока что не огорошивая снегом, но уже угрожая лютым холодом. Голая земля и голые деревья. Почему-то именно эти декорации неизменно сопровождали их с Солдатом драмы, намертво отпечатываясь в подсознании и ассоциативном ряде. Но теперь было противное, леденящее чувство внутри — это в последний раз.       Не верилось. Руки позорно задрожали, когда отпирала заледеневший багажник и водительскую дверь машины. Не может все закончиться так. Не должно. Так нельзя. Так просто не может быть. Но болезненный, острый ком льда внутри царапал своими гранями, замораживая надежду в снежную пыль.       Снежная пыль будет преследовать её всю дорогу, срываясь с хмурого серого неба, но так и не решаясь укрыть землю и асфальт под колесами внедорожника…       Руки сами-собой перекладывали вещи, перетряхивали пыльные покрывала, управляли пылесосом, расставляли на полках всякие мелочи и раскладывали полотенца в ванной. Под шум в мыслях все заботы воспринимались не слишком уж и рутинно.       Год запустения не пошел на пользу внутреннему интерьеру, но что поделать. В последнее время было совершенно не до моральных терзаний. Она сумела запереть в себе все чувства, но не убить. И намеренно избегала возвращения в это место, в это убежище, где столько раз всё было на острие.       На острие страсти и жажды, безумного голода и такого жара, что казалось — бревенчатому охотничему домику не выстоять. Только здесь она могла позволить себе срывать голос в страстных криках и мольбах, не стесняясь ничего и никого, не опасаясь, что кто-то узнает.       Здесь. Именно здесь, на этой самой шкуре, с которой только что сама стащила тяжелое покрывало, она выгибалась от первобытного удовольствия, сжимая в пальцах густой звериный мех. Порой казалось, что таким же мехом обрастает Барнс, превращаясь в настоящее животное. Было в нем что-то такое — на чистых инстинктах, что-то не убитое ни годами рабства, ни долгом, ни вечным самобичеванием за преступления. Она любовалась им и восхищалась в такие моменты. Такому мужчине не стыдно покориться, нет унижения в подчинении ему, потому что он сам подчинялся ей, стремясь доставить удовольствие обоим…       Нужно успеть еще многое, а непрошенные и такие яркие воспоминания выбивали из колеи. Чертов Барнс. Он сводил с ума всегда. Сейчас нужно взять себя в руки, запихнуть как можно дальше и идиотсктую улыбку и горькие капли слез, то и дело падающие на журнальный столик. Полированную поверхность пересекали четыре глубокие неровные борозды — бешеный Солдат крушил мебель в приступах ярости. Ни разу не тронул ее и мизинцем. Но вот всё вокруг… Белова невольно сглотнула. Сколько раз она видела его глаза, переполненные бессильной яростью и болью, в обрамлении растрепанных черных волос. Когда-то давно они спорили до хрипоты. Потом он все чаще молчал, превращая выяснения отношений в пытку — бросал короткие емкие и безжалостные фразы, вскрывающие её многослойную ложь ювелирными касаниями скальпеля. Тогда бесилась уже она, настойчиво доказывая, что он все не так понял. Ну а как еще он мог понять что-то, если не обладал вообще никакой информацией… Нервный смешок сорвался в губ.       Досадливо тряхнув растрепавшимся хвостом, шпионка тихо поднялась в спальню наверху. Бросила короткий взгляд на постель — Солдат спал. Широкая грудь, перерезанная белыми полосами бинтов, чуть прерывисто вздымалась, губы упрямо сжаты даже во сне, а между бровями — снова залегла глубокая тревожная морщина. Вздохнула и так же неслышно закрыла дверь, вынуждая себя прийти в норму. Необходимо съездить в городок, закупиться продуктами и некоторыми хозяйственными мелочами до темноты. Успеть приготовить ужин себе и раненому — вечером Барнс проснется. И хлопоты продолжатся — сводить в туалет, обмыть, накормить, перевязять, сделать уколы и напичкать таблетками. Если всё будет хорошо — через пару дней будет почти здоров. Главное — снять жар и воспаление, добиться начала заживления повреждений. А потом… Не хотелось думать, что будет потом, когда он полностью оклемается и придет в себя.       Они встретились преступно быстро, после такого разрыва. Всего через полтора месяца, почти случайно, против обыкновения. Столкнулись лбами в одном месте. Он одарил таким взглядом, от которого стало больно. Обида. Бесконечная, открытой раной разъедающая обида и такая нечеловеческая боль, что перехватило дыхание. Но Елена Белова не изменяет себе никогда. И она натянула привычную маску, язвя в ответ на почти ничем не прикрытые упреки. Все вокруг, какие-то мелкие наемники, что всегда кучкуются в злачных местах, посмеивались и отпускали комплименты на грани приличия. Агрессиный флирт. Ха-ха. Это был поединок невысказанных слов. Невыплеснутой ярости.       Он изменился. Конечно, были совершенно осязаемы и боль, и обида, и какая-то просто неподъемная усталость. Но это не то. Было что-то еще. А потом Белова поняла. Исчезло его собственничество, казалось, возведенное в абсолют.       В самом начале их странных отношений такие замашки невыносимо бесили. По-настоящему, без наигранности. Истекала и плевалась ядом, ранила иронией и сарказмом, привычно скрываясь за всем этим. Опасаясь стать игрушкой и трофеем. Еще бы — вторая выпускница Красной Комнаты в коллекции этого казановы. Но позже пришло понимание — Барнс действительно считает её своей женщиной и сражается за это как умеет. Отчанно, упрямо, яростно, очень упорно, не смотря ни на что.       Настойчивые ухаживания и бесячие намеки. Солдат распугал всех мужчин вокруг, даже тех, чье внимание было и правда приятным. Он всегда оказывался рядом, но никто не сможет даже подумать о преследовании. Он волокита, но не тряпка.       Но тогда все продлилось недолго. На удивление. Барнс уехал на какую-то войну в Африке. В настоящую глубокую задницу, где не ловила даже спутниковая связь. И тогда, обнаружив себя нервно терзающей несчастный телефон в ожидании хоть одной буквы от него, Елена поняла то, что отказывалась принять. Если с ним там что-то случится — она не знает, как будет жить дальше.