От слёз до восторга

Он говорит: – Плачь, хён. Намджун вжимает его голову в свою грудь, обнимая так крепко, что ещё немного и будет больно. Боится отпустить. Потому что, а вдруг Сокджин упадёт? Ведь Сокджин и так уже на краю пропасти. Он говорит: – Плакать – это нормально. Хён из последних сил отстраняется, буквально на несколько сантиметров, но этого хватает, чтобы просунуть ладони и начать отчаянно стучать в его грудь кулаками. Не то чтобы это больно. Не физически. Нет. – Это все ты! Это все ты виноват! Ты! Сокджин кричит, вместе с тем воя. И его слёзы смешиваются с соплями и слюной, пачкая все лицо. Оно красное. Мокрое. Но все равно, сука, такое прекрасное. Намджун ничего ему не отвечает. Потому что, наверное, это правда. Он виноват. Ровно настолько, насколько самоубийца виноват в собственной смерти. Потому что любить Ким Сокджина – это ёбаная медленная смерть. И чем дальше, чем глубже, чем прочнее, тем всё больше и больше темнее становится и кровью воняет. Любить Ким Сокджина может разве что сумасшедший. И Ким Намджун. – Я, блять, тебя ненавижу! Ненавижу, слышишь?! В отчаянье хрипит хён, а сам за его плечи цепляется. Сжимает пальцами крепко-крепко. И Намджун снова трескается. На колени перед ним падает. Слабостью супермэна был криптонит. Слабость Намджуна – это Ким Сокджин. – Всё хорошо, хён... Шепчет он, отказываясь от последних крупиц собственной гордости. – Я не брошу тебя. Я никогда не брошу тебя, слышишь? Я никогда не поступлю так с тобой. Хён продолжает трястись в его объятиях от слез и всхлипов. Он, наверное, думает, что это конец. Что он все потерял. И Намджун его так хорошо понимает. Ведь сам он потерял все ещё раньше. Ещё очень давно. Вот ведь ирония. Сокджин лишился семьи из-за Намджуна. Намджун из-за Сокджина. И кому сейчас должно быть больней? Намджун хочет сказать: «Это так эгоистично, хён». Не одному ведь тебе плохо. Но Намджун его любит. По-настоящему. Потому ничего не говорит. Лишь обнимает и в волосы пальцами зарывается. Гладит. И шепчет: – Плачь, хён, плачь... Будет легче... Иногда Намджун думает, что лучше бы они никогда не встречались. Сколько ему было? Пятнадцать? Ах, тогда хён был так невероятно недосягаем. Икона. Нечто божественное и недоступное для глупого пацана, носящего тёмные очки даже днём и пытающегося рэповать по-американски. Хён был лучшим. Во всем и всегда. Самый красивый. Самый умный. Самый добрый. Самый обаятельный. Лучший ученик. Лучший друг. Лучший сын. Ким Сокджин был идеален в свои восемнадцать. А потом влип в какого-то дурного, рэпующего пацана. По-американски. Что за убожество? Лучший ученик не может прогуливать уроки, чтобы послушать чьи-то неумело написанные биты. Лучший друг не может отказываться от встречи, чтобы помочь глупому пацану покрасить волосы в мятный, испачкав всю ванну. Лучший сын не может не явиться на семейный ужин, чтобы какой-то пятнадцатилетний Намджун сорвал с губ его первый поцелуй. Прямо на мосту, у реки Хан. Лучший во всем Ким Сокджин не может быть геем. Джун понимает. Конечно же, он все понимает. И тогда, когда хён шепчет ему, такому глупому ещё, едва ли школу окончившему: «Нам нужно это все прекратить». И когда в армию его не провожает. Не пишет. Кидает номер в чёрный список и даже переезжает. И когда Намджун плачет навзрыд, спрятавшись под лестницей на его свадьбе. Невеста у хёна прекрасная, как и он сам. Воспитанная, добрая, из богатой семьи. Намджун её ненавидеть не должен, потому что в чём она, бедная, виновата? В том, что влипла в Сокджина? Как и он сам? Намджун понимает. И он, правда, пытается отпустить. С другими встречается. Много пьёт и совсем немного ощущает, как уходит все дальше на дно. Но главное, что на дне этом. Чёрном, скользком и страшном нет его. Нет Сокджина. И поэтому Намджун опускается ниже. У тридцатилетнего хёна дорогая машина, любящая жена и маленькая девочка, что держится за штанину и зовёт его «папа». У двадцатисемилетнего Намджуна судимость за хранение запрещённых, приводы за испорченные граффити стены в парке, вагончик вместо дома и гепатит. Они встречаются на дне рождении их общего друга. Удивительно, да, но не все ещё от Намджуна отвернуться успели. Может быть, не такой уж он и плохой, а? И тогда всё снова летит в тартарары. Ну какого, блин, чёрта? Если бы Ким Сокджин был наркотиком, то он был бы самым тяжёлым. Потому что Намджун, даже если и очень хочет, слезть с него не может. Потому что отпустить Ким Сокджина для его сердца не доступная функция. Хён на него с другого конца зала смотрит. И взгляд его прекрасных глаз впервые за лет десять кажется... Оживает. И не вспомнить уже, как они оказываются на улице, за рестораном, подальше от чужих очей и ушей. Там, где мусорные баки и чёрный выход. Намджун что сказать толком то и не знает. Так много всего хочет. Спросить. Рассказать. И потому спрашивает то, от чего хён впервые перед ним плачет. Маска идеального Ким Сокджина трескается. На куски разбивается. Намджун это видит. Его абсолютно пустые глаза, не смотря на улыбку, счастливую семью и дорогую машину. Намджун спрашивает: – Ты счастлив, хён? И тогда всё это начинается вновь. Смазанные поцелуи со вкусом слез. Рваные выдохи между ними. Его командировки. Его снятое перед душем обручальное кольцо в номере очередного отеля. Его ложь. Его «спокойной ночи, дорогая, поцелуй от меня маму» в трубку, пока Намджун его шею целует, расстёгивая рубашку. Его «перестань, блять, иначе я сдам тебя в диспансер», когда Намджун снова встречает его под кайфом. Его «я тебя ненавижу», которое на самом деле «люблю». Любить Ким Сокджина – это медленная смерть. И чем дальше, чем глубже, чем прочнее, тем все больше и больше темнее становится и кровью воняет. Любить Ким Сокджина может разве что сумасшедший. И Ким Намджун. Кто-то скажет, что они не были осторожны. Потому что у Сокджина на теле тысячи чужих отпечатков. Тех, которые точно не от жены. У Сокджина салон машины провонял сигаретами. Но никто в их семье не курит. И пусть нет отпечатков помады на воротнике рубашки и запаха духов на волосах. Зато есть смазка и презервативы в рабочем чемодане, а ещё уже выгоревшая, старая фотография, спрятанная в бумажнике. На которой пятнадцатилетний Намджун в тёмных очках и идеальный во всём, самый прекрасный на свете хён стоят рядом у реки Хан. Кто-то скажет, что они не были осторожны. А Намджун будет в Аду гореть, потому что специально Сокджина до синяков на бёдрах сжимает. До распухших губ целует. В машине курит. И отправляет его жене пикантное видео с участием хёна в их годовщину. Сокджин в рыданиях содрогается. Уже практически задыхаясь. За его спиной, на столике, присланные курьером бумаги на развод. И тысяча пропущенных от отца. Намджун целует его щеки и лоб. Сгорает в нём. Умирает. И шепчет: – Плачь, хён... Также, как и я плакал, когда ты ушёл. – Тебе станет легче. Шепчет он. Как и мне стало. – Плакать – это не стыдно. Шепчет он. И наслаждается чужим падением. Туда, где темно и кровью воняет. На самое дно. – Я тебя никогда не оставлю. Намджун так сильно желает отомстить хёну за разбитое сердце, что в итоге разбивается сам.