От слёз до восторга

Юнги по жизни так-то одиночка, большие компании не любит и вообще «тот самый ребёнок», который, кажется, в жизни видит больше, чем остальные. И солнце у него особенное. И звезды. Он красоту может рассмотреть даже в падающем листке и плавающей в чае чаинке. Его отцу это в нём никогда особо не нравилось потому, что «Серьёзнее надо быть, жёстче!», а вот дедушка, наоборот, мальчика по голове лохматой гладил вечерами, особенно после ссор с родителями и говорил: «Ты на него не обижайся, парень. Если он не видит того же, что и ты — это не значит, что ты неправильный. Так бывает. Люди частенько на одно и то же смотрят, но видят иное. Кто-то замечает лишь грязную лужу, а кто-то отражающееся в ней небо». Для Юнги дедушка всю его жизнь — пример. Лучший друг. Наставник. Они даже чай пьют один и тот же, не сговариваясь, и одинаково ненавидят мятный шоколад. Юнги никогда, благодаря ему, не говорит «не такой». Юнги говорит «особенный». А ещё Юнги пишет музыку. Живёт музыкой. Дышит ей. Пальцы о клавиши ночами стирает и барабанные перепонки портит наушниками днём. Мама, наблюдая за ним, всегда улыбается и головой качает: «Весь в деда». Потому что это он его научил. Это он для него открыл этот мир в лице старого фортепиано. Наверное, в надежде, что у внука появится занятие. Отдушина. А у Юнги музыка — не хобби. У Юнги музыка — вся жизнь. Все чувства. Все невысказанный эмоции. Вся неподаренная любовь. Он не мечтает быть популярным. Не мечтает быть знаменитым и ему неважно, сколько человек в мире сможет услышать мелодии, что выходят из-под его длинных пальцев. Ему самое главное, чтобы музыка эта — рождалась. Прекрасная. Бьющая по сердцу и вызывающая мурашки. Чтобы она просто была. Потому что у каждого на свете есть своя роль. И каждый для чего-то то предназначен. Юнги, вот, для неё. Для музыки. Чтобы помогать ей рождаться. Пак Чимина он помнит ещё мальчишкой, что живёт в доме напротив. Неуклюжего, маленького, пухлого. Кажется, ему тогда, когда они были соседями, едва ли семь или восемь исполнилось. Чимин любил лепить снеговиков зимой и есть булочки, что готовила и продавала на углу их улицы его бабуля. Юнги с ним, честно говоря, никогда не общался. Так, проходил мимо. Но отчего-то запомнил. Запомнил и налитые здоровым румянцем щёки, и глаза, что полумесяцем становятся, когда мальчишка широко улыбается. И медленный неуклюжий бег коротеньких ножек во дворе. Тот мальчик по соседству, что делится с ним горячим бабушкиным пирожком в один из предрождественских дней, когда снега выпадает больше, чем, кажется, за всю его – Юнги – жизнь, остаётся в памяти Мина маленьким лучиком. Тёплым приятным светом. И пропадает аккурат после каникул. Соседи разводят руками, качают головой и на все вопросы ребёнка бросают короткое: «Переехали». Юнги не расстраивается сильно. Переехали и переехали, ладно. Они ведь даже не друзья вовсе. И не общались толком. Ничего страшного. Юнги они, честно говоря, и не нужны. Ну, друзья. У него есть что получше. Музыка. Она всепрощающая. Принимающая тебя любым. И хмурым, и радостным. И отчаянным, и окрылённым. И любящим. И одиноким. Семнадцатилетний Чимин — звонкий, словно бьющееся стекло. Душа компании. Звезда школы. Отличник и активист. Юнги замечает его в толпе первогодок, даже замерев на мгновение. Пухлый неловкий мальчишка, что на несколько лет его младше, теперь стал красавцем. Девчонки вздыхают одна громче другой, скользя глазами по худым щиколоткам и скулам. Юнги вставляет наушники в уши и думает, что солнце выросло. Похорошело. Вот только почему-то, кажется, перестало светить. Отчего-то внутри у него, где-то чуть выше желудка, под рёбрами, зудит и сжимает. Юнги спешит поскорее мимо пройти, скрыться ото всех, будто бы его хоть кто-нибудь в толпе замечает. Мину неловко и неуютно. У него пальцы холодеют так, что не разжимаются вовсе, и в голове стучит пульс. В ритм. Он спешно ищет наушники в рюкзаке, лишь бы перебить знакомыми песнями ту музыку, что внезапно рождается в его голове. Ту мелодию, которую Юнги слышит, смотря на повзрослевшее солнце. Потому что нельзя. Мин выжимает громкость на максимум, и мир вокруг погружается в звуки чужих барабанов, гитар, фортепиано. Юнги делает вдох. Потому что он не может позволить мелодии этой родиться. — Прячешься? Спрашивает Пак в середине своего первого года, подползая к нему ближе. Под лестницей на первом этаже. Его, Юнги, убежище. Укрытие от всех вокруг. Которое, оказывается, теперь не только его. Обеденный перерыв начался совсем недавно, и Юнги ещё даже не успел доесть свой сэндвич. Смотрит на парня удивлённо, открыв рот. И ощущает то, как неприятно жжётся на пальцах острый соус, вытекший из-под булки. — Можно я тоже с тобой? Спрячусь? Улыбается Пак и бывшего соседа, кажется, вовсе не помнит. И никогда, наверное, не запоминал. Ну, чего уж там. Он ведь тогда был ребёнком. Юнги зачем-то прочищает горло негромким кашлем, вновь возвращая все своё внимание сэндвичу, но ничего так и не говорит. Только кивает. Можно. Не успев опомниться, Юнги вдруг понимает, что проводит с Чимином каждый обеденный. Пак не ест с друзьями и одноклассниками, вместо этого сбегая под старую лестницу к вечно хмурому старшекласснику в наушниках. И, кажется, его совсем не смущает то, что они только и делают, что молчат. Лишь здороваются иногда. Коротко. Не обсуждая погоду, дела друг друга и школу. В такие моменты Юнги перестаёт слушать музыку. Отключает звук. Хоть и из ушей наушники так и не вынимает. Глупость какая. Всё равно ведь молчат. Но всё чаще ловит себя на мысли о том, что в этом неловком молчании им обоим свободнее и комфортней, чем за его пределами. С ним Чимин не смеётся. Не тянет улыбку. Иногда он дремлет, а иногда пишет что-то цветными ручками в своих пёстрых тетрадках. И уходит со звонком, прощаясь жестом. Махая ладошкой. Думая, что Юнги слов не услышит. Ведь у него в наушниках музыка. Не зная, что там тишина. — Хён… Говорит он однажды, перед зимними каникулами. И подползает близко-близко, ожидая, когда старший вынет из ушей наушники и обратит на него внимание. — А что ты слушаешь? Можно мне тоже? Неловко тянет младший, будто бы прося у Мина что-то страшное, запретное и греховное. Юнги на секунду теряется. И чувствует, что пальцы дрожат, а почему — не понимает. Но один наушник бывшему пухлощёкому соседу всё же протягивает. — Это фортепиано? Интересуется Пак чуть слышно, спустя несколько секунд. — Моя… Отвечает Юнги хрипло, потому что, кажется, вечность молчал. — Моя музыка. Округлившиеся глаза Чимина похожи на полную луну. Яркую. Манящую. А блики света в них — звёзды. — Ты музыку пишешь, хён? Здорово.... И «здорово» это от мальчика-солнца, который почему-то улыбается, но больше не светит, кажется Юнги дороже всяких признаний. Дороже оваций и мировой известности. После каникул Чимин носит по два свитера сразу. Губы неловко облизывает и говорит, что мёрзнет всё время. Что в школе совсем беда с отоплением. Проводит всё так же с ним каждый обеденный и угощает старшего конфетами, булками, сэндвичами. — Кушай, хён... Говорит он, доставая очередную яркую тетрадь. — Мне вон сколько всего надавали! А я не хочу совсем. Но не отказываться же? Невежливо. Чимин улыбается и краем глаза наблюдает за тем, как Юнги жуёт отданные им сладости. А сам никогда их не ест. Ни в один из тех самых обеденных. Юнги убирает наушники в сумку и больше не достаёт. Не тогда, когда Чимин рядом. Однажды, перед весенними каникулами, Юнги, сам не зная зачем, молча тянет его из-под лестницы. И ведёт младшего по коридору мимо классов в пустой музыкальный зал. Рука у Чимина и правда холодная. И пальцы тонкие-тонкие. Короткие правда. Такими на фортепиано не поиграешь. — Я тут... Сочинил… Мямлит Мин, чувствуя, как из открытого окна класса тянет весной. У неё особенный запах. Чимин, отчего-то ужасно радостный, тут же на стул рядом садится и ноги к груди прижимает. Ожидает. С нетерпением. Трепетом. И Юнги заносит руки над клавишами. — Хён… Шепчет Пак, а солнце за окном постепенно садится, окрашивая небо в красно-оранжевый. Дети внизу спешат к воротам. Уроки закончились. Пора по домам. — Хён… Шепчет Чимин. У Юнги внутри кружатся бабочки. И погибают в ту же секунду. — Почему ты плачешь? У Мина по щекам капли текут солёные, крупные. А руки всё ещё лежат на бело-чёрном фоно. Младший тянет к его лицу свою собственную ладонь, утирая холодными пальцами слёзы. — Потому что я её закончил... Будто бы это могло что-то ему объяснить, говорит старший сквозь дрожь от чужих прикосновений. У Юнги тёмные круги под глазами, а за плечами бессонная ночь. В которой белая машина скорой, врачи и рыдания матери. В которой, пока вся семья остаётся скорбеть, Юнги играет на фортепиано. Позволяя родиться мелодии. — Мой дедушка... Мой наставник. Мой пример. Мой лучший друг, что умер вчера. — Говорил, что нет в мире ничего прекраснее двух вещей. Музыки и души. И что это не просто так. Чимин слушает его внимательно-внимательно. Такой невозможно худой и потухший давно в своих этих двух свитерах, с костьми выпирающими и рёбрами, что можно пересчитать, только лишь подними вверх мягкую ткань. Со скулами, о которые можно порезаться. Его сгоревшее солнце с пастой от цветных ручек на пальчиках и ладошках. — И что музыка это чья-то душа. Душа, что может отныне переродиться во что-то прекрасное. Что, когда рождается музыка — человек умирает. И Чимин — его пухлощекий, маленький, неуклюжий сосед, любивший лепить снеговиков и кушать бабушкины пирожки — в тот вечер плачет с ним вместе. За окнами догорает закат. Пахнет весной. Юнги никогда к славе не стремился. Ему не хочется ни аплодисментов, ни мирового признания. Юнги лишь хочет позволить чьим-то душам вновь жить. Вновь обнимать собой близких. Юнги музыку любит. Трепетно. Чисто. И Чимина, кажется, тоже. Так, как никогда. Никого. У Чимина к концу весны капельница в вене и трубка в животе. Отвратительная. Пак смеётся разбито, прося тихо: «Хён, не смотри только». Не хочу, чтобы ты меня таким вот запомнил. У Юнги к концу весны вместо сердца — дыра. А на счету столько потерянных зря обеденных перерывов, в которых он рядом. Но молча. Столько съеденных за него булочек и конфет. Столько невысказанных чувств. Сожалений. И не подаренной Чимину любви. У Чимина вместо рук кости и на весах столько, сколько, кажется, даже дети не весят. Юнги в жизни видит больше, чем остальные. Он красоту рассмотреть способен даже в падающем листке и плавающей в чае чаинке. Но в потухшем солнце красоты он увидеть не может. «Ты музыку пишешь, хён?» Стучит у него в висках, комом встаёт в горле и вырывается наружу задушенным всхлипом. «Здорово...» И самую прекрасную музыку Юнги напишет в тот самый час, когда Чимин сделает последний свой вдох. И тогда его солнце вновь оживёт. И обнимет его за плечи льющейся из-под пальцев мелодией. Ведь когда она рождается — человек умирает.