сероволчьи сценки

Когда мама сказала, что они переезжают в деревню, он не поверил. Нет. Конечно, нет, это она так шутит, мама ведь всегда любила пошутить над ним, а он, глупый, верил. Но сейчас она не смеялась и в глазах её не было ни намёка на веселье. Серёжа моргнул, собирая остатки чего-то, что разбилось с этим маминым заявлением, и шагнул к ней. Возможно, не стоило этого делать, потому что мама вдруг шагнула от него и Серёжа вздрогнул. Таким этот шаг показался страшным, судьбоносным будто. — Серёж, я устала. Давай всё завтра обсудим. Ты же понимаешь, мне тяжело, — голос её не выражал почти ничего, кроме усталости и Серёжа мог лишь кивнуть, протолкнув вязкую слюну по горлу. — Понимаю, — шелестом ветра в листьях. — Я разогрею ужин. Серёжа опустил голову и шагнул из коридора в кухню. Зажёг свечку, освещая маленькое пространство кухоньки тусклым светом, открыл холодильник и замер, словно выключился. На минуту или около того, потому что мама всё еще оставалась в своей комнате, до сих пор не выйдя, чтобы отправиться мыть руки перед едой. Холодильник был старенький, с лёгкостью снёс открытую целую минуту дверцу, не пожаловался. Серёжа мимолётно погладил белую поверхность пальцем и потянулся за кастрюлей с борщом. Поставил её на чугунную решетку на плите и зажёг спичку, поджигая конфорку голубым, будто обещавшим быть холодным, огнём. В детстве хотелось коснуться, ощутить этот холод. Но мама запрещала — нельзя, Серёженька, обожжёшься. Разве холод обжигает? В тот вечер он ушёл к себе в комнату, оставив маму одну. А сейчас, лёжа в тёмноте своей новой холодной комнаты, невероятно жалел, терзаясь мыслями. Маме в самом деле тяжело. Она заслужила понимания, а он своими детскими заморочками и необоснованными глупыми обидами, делает ей больно. Маме в последнее время достаточно боли, Серёже не хотелось причинять ей лишнюю. Он взглянул на старенькие часы, висящие напротив его кровати, и поднялся. За окном властвовала кромешная тьма. Здесь, где находился их небольшой домик, не светило ни одного фонаря, а лесная чаща одновременно манила и отталкивала своей загадочной тьмой, сквозь которую дрожащий лунный свет не мог пробиться при всём желании. Серёжа спустился по лестнице, отвечающей на каждый его вдох своим скрипучим и пугающим стоном, погладил шершавую поверхнось перил и проскользил по неровному дощатому полу. Носки были старые, совершенно не жаль. На миг показалось, будто завыл волк. Серёжа, весь дрожа от страха и предвкушения, прильнул к окну, стараясь высмотреть опасность, столкнуться взглядом с красными — или жёлтыми — её глазами, разглядеть острые клыки в раскрытой пасти. Вздохнул разочарованно и, дыхнув на окно тёплым воздухом, нарисовал на запотевшем кусочке волчью морду. Глупости всё это, конечно. Никаких волков в этой местности не водится даже зимой — они людей боятся. Так мама сказала, а ей местная жительница, за копейки продавшая им этот дом. Серёжа глупостями это не считал, и знал, что в голодную зиму не только волки к людям выходят, но и все другие лесные жители. Потому как голод, как известно, не тётка. Но всё равно старался поверить в то, что и правда никаких волков здесь нет — ему ещё через этот лес в школу идти. В десятый класс уже. На кухне не было света. Лампочка перегорела ещё при прошлых жителях, а поменять её самостоятельно они пока не могли. Все два дня, что прожили в этой богом забытой местности, разбирались с зачислением в школу, было не до покупок совершенно. Поэтому сейчас готовить маме завтрак пришлось в потёмках, разбавляющихся лишь неуверенным танцующим светом свечи, чтобы не было так страшно. Благо, что для того, чтобы пожарить яичницу, много света не нужно. К тому времени, как мама спустилась, зевая, Серёжа успел позавтракать сам и переодеться в школьную форму, а еще полил чахлый цветок, стоящий на узеньком подоконнике. Цветок уже вряд ли можно спасти, но все эти дни Серёжа исправно поливал его, найдя себе в этом развлечение. Какой-то словно вызов судьбы. — Ты уже уходишь, дорогой? — сонным тёплым голосом осведомилась мама и улыбнулась ему, попытавшись растрепать волосы. Серёжа отклонился, улыбнувшись ей в ответ и чмокнул в щёку. — Да. Уже ухожу. Прости, я только волосы расчесал, не трогай. Завтрак на столе, чайник горячий. Люблю тебя, — выложил он на одном дыхании и, чмокнув маму во вторую щёку, вышел в коридор. В своём тёплом — абсолютно городском — светло-бежевом пальто он выглядел неуместно во всей этой дикой лесной природе. Он шёл по вычищенной и вытоптанной местными жителями дороге, освещённой редкими фонарями, и трусовато оглядывался. Фонари освещали дорогу жёлтыми кругами, а вокруг них тьма лишь сгущалась, становясь ещё чернее и глубже. Серёжа почти бежал от одного островка безопасности к другому, ощущая себя словно в каком-то фильме ужасов. И с трепетом ожидал появления главного антагониста. А он всё не появлялся, словно желал накалить обстановку до предела и появиться в тот самый момент, когда нервы уже будут готовы сдать. Но, как бы Серёжа не всматривался в непроходимую тьму, никто не хотел появляться на его пути, никто не торопился скользнуть ближе к скачущей жертве, а после он и вовсе подошёл к последнему фонарю у дороги и столкнулся с распахнутым зёвом железных школьных ворот. В просторном дворе, почти полностью вычищенном от сугробов, было точно так же темно, как и у дороги, лишь школа вся светилась, не хуже новогодней ёлочки. Во многих окнах уже зажгли свет, а широкую лестницу освещало два настенных фонаря. Серёжа оглядел небольшое кирпичное здание, уже немного знакомое ему после всей волокиты с зачислением, и вздохнул, ощущая момент. Здесь ему учиться оставшиеся полтора года, здесь получать знания и заканчивать один из важных этапов человеческой жизни. Здесь, может быть, удастся завести хоть одного друга. Из-за школьного здания вышла небольшая компания, состоящая из трёх человек. Вместе они двинулись к дверям школы и Серёжа осторожным шагом прошёл вслед за ними, осторожно прикрывая за собой тяжеловатую скрипучую дверь. Все трое обернулись к нему, обведя взглядами. Заинтересованными, но тяжелыми, оценивающими. А Серёжа опустил свой, желая лишь пройти мимо этих людей, никак не задев и по возможности даже не дыша, чтобы нечаянно не привлечь ещё больше нежелательного внимания. Все трое выглядели отпетыми хулиганами. Не хотелось стать их очередной жертвой, свежей кровью, ещё не опробованной на вкус. Но, наверное, в этом и была его ошибка. В том, что сразу спрятался, выдав свою жертвенную натуру. Один из парней вдруг воскликнул, хлопнул себя по боку и шагнул в Серёжину сторону. — А это чё за кадр? Пальтишка моднявая! Эй! — он оглушительно свистнул и эхо его свиста прокатилось по пустому помещению холла, неприятно ударяясь о перепонки в ушах. Серёжа поморщился и попытался проскользнуть мимо, однако его грубо схватили за локоть и заставили остановиться, прижав к горячему сильному телу. Всё тело предательски задрожало. Он бессмысленно трепыхнулся, словно птица в клетке, и поднял перепуганный взгляд вверх, встречаясь взглядом с хмурым чужим. Взглядом, не обещающим ничего хорошего. — Постой. Мы только познакомимся, — сально усмехнувшись, протянул третий человек, тогда как державший его сохранял спокойное молчание. Словно безразличный ко всему, он ровно смотрел на Серёжу в ответ, не торопясь предпринимать каких-либо действий. А Серёжа под его взглядом ощущал себя крохотным слабым оленёнком перед большим и страшным волком, уже обнажившим клыки. А волк медлит, мучает, терзает свою жертву ожиданием, заставляя гадать, когда же острые клыки вопьются в шею, умерщвляя. Серёже хотелось, чтобы это мгновение наступило поскорее и не наступало никогда. — Как тебя зовут, красавица? Тем временем волчьи друзья не желали униматься, не подходя, не касаясь, словно уважая право своего вожака отведать свежей крови первым. Однако пожирали хищными взглядами и ухмылялись так отвратительно-самоуверенно, что в животе всё скручивалось от чувства опасности. Будто Серёжа в самом деле вмиг растерял всю человечность, ближе подпустив к себе инстинктивное безумие, когда единственным вариантом для жертвы является бег. — Серёжа. Я только вчера сюда перешёл, — уточнил он, надеясь, что жаждущие крови новые знакомые отстанут от него, получив требуемую информацию. Но это никогда так не работало, к сожалению. К сожалению, хищники, вцепившиеся в глотку теперь вряд ли согласятся отпустить свою жертву так скоро, не наигравшись с ней вдоволь. — Тю-ю! Так ты пацан? Я больше по красавицам, звиняй. У Серёжи внутри всколыхнулась слабая, дрожащая и неуверенная надежда. Дающая сделать свободный вдох. Поверить, что удастся уйти, сохранив остатки здравого рассудка и не потеряться в этом животном ужасе окончательно. Но была тут же затоптана другим голосом, таким же неприятным и не сулящим спасения. — Зато я по красавцам! Волк, те ж похуй? Отдай мне нашего нового принца. Идём, малыш, позаботимся о тебе. Я те школу покажу, курилку. Куришь? Начнёшь... Серёжа помотал головой, взглянул на... На Волка умоляюще, сложил брови просяще, будто на каком-то непостижимом человеческому разуму уровне ощущая, что в этой компании этот Волк самый адекватный и эмпатичный. Но не был услышан. Жестокий Волк сегодня оказался не милосерден и, так и не подав голоса, легко толкнул Серёжу к парню, попросившему отдать ему его. Серёжа запнулся о собственные ноги, едва не повалился на пол, рискуя испачкать чистые свежевыглаженные брюки в расстаявшей луже занесённого снега, и лишь это позволило ему немного прийти в себя. Он, как очумевший, бросился прочь по коридору к лестнице, надеясь найти у нужного кабинета своё спасение. А вслед ему нёсся неудержимый хохот. — Разумовский, вам особое приглашение нужно? — сухонькая низкая женщина с пышным пучком каштановых волос на голове взглянула на него строго из-под тонких линз очков, и Серёжа вздрогнул. Поджал губы и покачал головой, поднимаясь и проходя к доске. — Не спите. Возьмите мел и пишите. К концу подходил пятый урок. Каждый из которых был для него нудным и скучным — впервые за все десять лет его усердного обучения. Все темы, которые они сегодня проходили, он уже прекрасно знал, однако не спешил отвечать на вопросы или выходить к доске. Не хотелось сразу же прослыть ботаником и заучкой, не хотелось снова сносить угрозы и давать списывать домашку и контрольные не хотелось тоже. Утром он еле унёс ноги от компашки самых настоящих шакалов и, кажется, спасся лишь благодаря своей природной неуклюжести, а еще потому, что у двери в кабинет на скамейке шушукались две его новых одноклассницы. Девочки тогда взглянули на него, взъерошенного и перепуганного, словно за ним в самом деле гналась стая волков, сморщились и демонстративно отвернулись, будто посчитали сумасшедшим и решили не связываться лишний раз. Серёжа плюхнулся на скамеечку в другом углу рекреации и прижал к груди портфель, стараясь прийти в себя и осознать всё то, что только что пережил. Как он мог так перепугаться? В самом деле сравнивал троих подростков с волками, будто даже видел оскалившиеся пасти и жажду крови в глазах. И сбежал, только пятки сверкали. Не хуже лесного тонконогого оленя, спугнутого незадачливым хищником. Он так и просидел в углу, пока в коридоре не раздалась неспешная дробь каблуков по дощатому полу, и к хлипенькой закрытой двери не подошла учительница. Ожидаемо, в пальто и без сменки в кабинет пускать она его отказалась, строго взглянув из-под очков, и Серёже пришлось спускаться вниз на свой страх и риск, имея не нулевой шанс столкнуться с кем-нибудь из той тройки, если даже не со всеми сразу. А ещё пришлось выискивать гардеробщицу и слёзно упрашивать её открыть дверь в гардероб, чтобы повесить пальто. Та уже расположилась в своей каморке с чаем, печеньем и сериалом по госканалу, а потому упрямилась и ворчала на него, угрожая, что в следующий раз и под дулом пистолета не откроет. — Ну, пожалуйста, — едва удерживая себя от того, чтобы сложить ладони в умоляющем жесте, попросил Серёжа и не увидев в чужих тёмных глазах и толики понимания, решил придумать какой-нибудь обходной путь. В конце концов, он считал, что с любым человеком можно договориться мирным путём. — Эм... Хотите, я вам конфет принесу завтра? Шоколадных! А то что вы с печеньем? Кажется, его уловка сработала, потому что хмурая полноватая женщина заметно подобрела, но всё равно продолжала выглядеть крайне неприветливо, заставляя Серёжу волноваться. Для острастки, наверное. — Ладно, малец. Но зовут меня Антониной Васильевной и конфет принеси не шоколадных, а мармелад в сахаре, — она поднялась, деланно погрозив ему пальцем и, слегка переваливаясь вправо-влево, направилась к гардеробу, звякая связкой ключей. — Разумовский, по ночам следует спать, а не на уроке перед доской! — грубовато окликнула его женщина и Серёжа едва не выронил мел, успев поймать его в ладонь вовремя. По классу, ожидаемо, прокатился нестройный гул перешёптываний и смешков, и Серёжа наморщил нос, уперевшись взглядом в доску, на которой ровным рядком расписаны уравнения. Он ещё не решил и половины, в самом деле застывая и путаясь в собственных мыслях. Иначе не получалось. Он нервничал и сбивался с решения из-за того, что спиной ощущал обжигающий внимательный взгляд волчьих серых глаз. — Наверняка по ночам об альфах мечтает, — едко предположила одна из одноклассниц, явно сверкая белоснежной улыбкой. Серёже уже довелось узнать о том, какая она. В столовой эта девушка, ничуть не стесняясь, подставила ему подножку и, приторно язвительно улыбнувшись, извинилась, ни капельки не раскаянно. Рот её при этом, вымазанный блестящей розовой помадой, показался Серёже изломанной линией, вызывающей лишь желание немедленно отвернуться, а никак не поцеловать, как ей того наверняка хотелось от какого-нибудь красивого альфы. Серёжа выдохнул, качнув головой и вновь приставил мел к поверхности доски, собираясь продолжить решать уравнения. С чего бы вдруг ему желать поцеловать эту стерву, в самом деле? Он, может быть, ещё ни с кем ни разу не был близок, однако вполне понимал, что влечёт его к альфам, а не к омегам. В конце концов, неясные сны и мысли о каком-нибудь неконкретном альфе порою посещали его, особенно явно обжигая жаром всё тело перед самой течкой. И, конечно, во время неё.