Песнь ночной фурии

      Вначале было слово. И слово это… о нет, только не снова, только не сейчас!

Рано или поздно заберёт меня море…

      Гриммель по-прежнему ничего не видел. Он мотал головой из стороны в сторону в отчаянной попытке найти источник звука. Он чувствовал, что это она, совсем близко, на расстоянии вытянутой руки! Но он так устал… так устал от неосязаемых призраков прошлого, которые уничтожили его жизнь, не позволили ему быть счастливым. Сколько раз он мог остановиться и начать с чистого листа? Тогда ли, когда стал вождём целого племени… Или тогда, когда увидел искры любви в глазах прелестной Трюд? А может быть тогда, когда уже имел собственную лабораторию, кучку викингов-рабов и огромные исследования о драконах? Жизнь любезно предоставляла столько шансов, но он был упрям, очарован идеей и покорялся ей со всей своей страстностью.       — Счастлива ли ты, Аннстис? Ты счастлива?! — беззвучно крикнул Гриммель в пустоту. Рот скривился в нелепой гримасе. Где-то вдалеке послышался до боли знакомый смех. — Покажись! Скажи, ты этого хотела?! — кричал и кричал викинг, наконец изливая душу. Слезы текли по щекам, душили, обжигали, словно раскаленное железо, которое он помогал ковать Груду ещё в детстве. Возможно, это его призрак сейчас так бессовестно стучал по железному сердцу Гриммеля, принося тем самым нестерпимую боль.       Бум! Бум! Бум!       И тогда он открыл глаза. С трудом, щурясь от света, небесной голубизны и яркого палящего солнца.       Он выжил… Упал с огромной высоты, захлебнулся в море, но выжил. Как удивительна порой бывает жизнь.       Чувствуя безумную ломоту во всем теле, Гриммель всё же нашёл в себе силы подняться. В рот, нос и уши забился песок, а правая нога нестерпимо болела, так, что даже наступить на неё было тяжело. Сдерживая дрожь, мужчина взглянул наверх и увидел… Нет, этого просто не могло быть! На той скале, к которой его прибило, гордо восседала ночная фурия и с интересом разглядывала его.       Это не был дурацкий дракон Иккинга, ту морду Гриммель узнал бы даже среди тысячи точно таких же. Но как это возможно?.. Он же перебил всех. Всех до единой!       Мужчину вдруг наполнила такая безумная ярость, что он и сам мог превратиться в огнедышащего дракона. Не обращая внимания на боль, Гриммель стал подниматься по отвесной скале в надежде нагнать фурию. Несколько раз он срывался и падал, царапаясь об острые уступы. Теперь уже боль чувствовалась во всем теле, запуская свои когти под ребра, впиваясь в позвонки. Но он всё полз и полз, а слабость… только придавала ему сил. К закату, изнеможденный, весь в синяках и царапинах, покрытый потом и песком, он упал на голый камень и на несколько минут провалился в небытие.       Разбудило его прерывистое дыхание наглого дракона, который сидел рядом и наблюдал, словно глупая птица. Какой же этот дракон олух. Совсем не боится Гриммеля. Думает, что если викинг в таком плачевном состоянии, то ничего ему не будет.       Мужчина стал почти бесшумно доставать кинжал из внутреннего кармана плаща. Этот острый клинок, конец которого был пропитан специальной смесью трав, всегда был припрятан на черный день. И, казалось, его время пришло.       Дракон давно улегся на песок и прикрыл глаза. На секунду на его месте Гриммель увидел сидящую Аннстис. Эта девушка, как проклятие – никогда не отпускает и отравляет жизнь! И зачем только он влюбился в нее тогда, восемнадцать лет назад, если сейчас это чувство приносило лишь страдание? Если вся его жизнь пошла под откос после этого!       О Тор, что же такое он несет? Не Аннстис виновата во всём, а дракон! Ночные фурии – вот, кто главное зло! И сейчас Гриммель покончит с ещё одной. Да, он умрет со знанием того, что фурия Иккинга весело гуляет на свободе, но он хотя бы будет знать, что до самой смерти делал всё, чтобы очистить мир от этого кошмара.       Фурия открыла глаза ровно в тот момент, когда клинок уже коснулся холодной кожи. И только тогда Гриммель всё понял… В ужасе он с силой вонзил кинжал в самое сердце дракона, и их крик – фурии и Гриммеля, – намертво сплелся в последнюю лебединую песнь.       — О нет… нет-нет-нет! Что же я наделал, о Тор, что же я наделал! — онемевшими губами шептал Гриммель, боясь трясущимися руками дотронуться до умирающей ночной фурии. Она скулила: тихо, протяжно, точно так же, как в тот раз… Её дыхание было прерывистым и редким, и мужчина в красках вспомнил тот день, когда держал её на руках, пытался остановить кровь из свежей раны, плакал и умолял богов вернуть её к жизни…       — Я не знал, не знал, прости, я не знал! — уже выл Гриммель над бездыханным телом фурии. — Как же… как же это… как же так… — слёзы застилали ему глаза, но больше ничто и никогда не выдворило бы из памяти то, что он увидел. Это вечность будет преследовать его, днем и ночью, во сне и наяву, в бреду и здравии. Как он мог не понимать, как мог так непростительно ошибиться? Но кто знал… Кто мог подумать!       Он плакал, обнимая тело фурии, обливая его слезами и баюкая. Он гладил дракона по голове, целовал холодный нос, отгонял противных насекомых, которые так и норовили налипнуть на его любовь. А когда стемнело и первая звезда показалась на небосводе, Гриммель вытащил из дракона кинжал и повернулся лицом к морю. Ноги не слушались, горели, будто опаленные погребальным костром. Но это пройдет.       Всё пройдет.       Это была Аннстис, сомнений быть не может. Её взгляд, её голос… Но разве викинги перерождаются в драконов? Это так глупо, так смехотворно… Это же просто невозможно! Неужели всё это время он, Гриммель, собственными руками убивал ни в чем не повинных викингов, отбирал у них вторую, возможно, последнюю жизнь? А Аннстис знала… и пряталась от него, улетала всё дальше, потому что давно осознала, что должна была стать женой монстра. Но она верила в него. Вновь подошла слишком близко. Надеялась, что у него не хватит сил убить… Но он убил. Подло, как настоящий, помешанный трус. Дракон… она ведь просто спала рядом. О Тор…       Гриммеля снова начали душить слёзы. Это был не дракон… Тогда, в лесу. Это не дракон убил Аннстис. Это Гриммель её убил! Она ведь просила не кидать топор, но он не послушал, думал, что знает, как лучше. И вместо того, чтобы покаяться, он сначала убил дракона, потом стал причиной смерти всей родной деревни, затем чужими руками убил Арне, а дальше… Нет смысла считать, скольких живых существ он загубил. И это не из-за любви, а из-за гордыни и трусости, из-за невозможности признаться, что это – он!..       Он убил Аннстис.       — Тис… Прости меня, Тис… прошу… Прости меня.       Рука с кинжалом резко вошла в живот. Затем в грудь, руки и ноги… Гриммель колол себя так же ожесточенно, как до этого убивал драконов. Ему было больно – нестерпимо больно. Из ран текли вязкие тёмные струйки, смешиваясь на песке с драконьей кровью, и вскоре мужчина упал: обессиленный, побеждённый самим собой.       Из последних сил он повернул голову к Аннстис и с улыбкой заглянул в стеклянные драконьи глаза. Улыбка тут же исчезла с его лица, уступив гримасе ужаса и боли.       Так и умер Гриммель – великий охотник за драконьими головами.