Песнь ночной фурии

      У Гриммеля никогда не было настоящих врагов. Были завистники, недоброжелатели, а враги – никогда. Слишком он был силен, хитер, богат и известен. Поэтому поймать Иккинга на крючок и разрушить его бредовую пацифистскую идею для мужчины было делом принципа.       Какая глупость… Этот наивный сопляк считает, что драконы и викинги могут жить в мире! В мире чего? Сожжённых деревень? Тотальной разрухи? Прерванных судеб? Что ж, если Иккинг хочет, то пусть пляшет под дудку своих крылатых дружков. Но людям и драконам никогда не ужиться вместе.       Что бы сказала Аннстис, если бы выжила после встречи с фурией? Хотела бы она иметь у себя во дворе стойло с этим чудовищем? Гриммель сильно сомневался. А Асе? Сгоревшая заживо девочка хотела бы знать, что её брат, поклявшийся всю свою жизнь положить на месть, теперь играет с крылатыми ящерицами в кости? Нет-нет-нет, это бред, больная фантазия полных идиотов.       Впрочем, Иккинг вызывал в Гриммеле не только отторжение, ненависть или злость. Этот мальчик в свои двадцать с хвостиком был очень смышленым. Смог промыть мозги целому поселению, оседлать драконов и даже наладить с ними контакт! Гриммель тоже мог подчинять себе рептилий, но договариваться и взаимодействовать с ними так и не научился. Более того, он не знал, что это в принципе возможно. И сейчас не до конца верил. Но факты говорили об обратном.       Глупо было считать, что Гриммель слеп. Он видел, что они с Иккингом похожи. Такие же отвергнутые обществом гении. Просто Хеддоку повезло больше. Дракон загубил только его папашу, а не целую деревню. Правда, было непонятно, почему дракон, ответственный за смерть Стоика, всё ещё ходил с головой на плечах. Гриммель такого не прощает. Малейшая ошибка его подопытных дракончиков тут же стоила им жизни.       Была ещё одна причина, окончательно подтолкнувшая Гриммеля на вмешательство в дела Олуха. Иккинг подружился с… ночной фурией. Последняя ошибка природы всё ещё весело гуляла на свободе, ласкалась в лучах закатного солнышка, поедала огромные куски свежего, налитого кровью мяса, играла в салки со своими сородичами. И Гриммелю было очень больно осознавать, что Аннстис, лишенная всего этого богатства жизни, давно осела прахом в океане, а этот монстр ещё не понес своё заслуженное наказание по факту рождения.       Гриммелю всё чаще стала сниться родная деревня. Как он бродит между призрачными домиками, слышит ребячий визг, чувствует дуновение теплого бриза… А где-то вдалеке раздаётся невероятной чистоты и силы пение:

Рано или поздно заберёт меня море, Такова судьба всех земных людей. Не грусти, родной, мы увидимся вскоре, На том свете, чтобы любить ещё сильней. Нас могут разлучать самые сильные воды, Нас могут разлучать самые разные миры. Не волнуйся понапрасну, мы увидимся вскоре, На просторах свободного мира любви.

      Эта песня преследовала его, будто злой рок. Где-то в глубине души мужчина знал, что это подсказка. Только к чему? Зачем? Какой в этом толк? Аннстис давно мертва. Прошло уже столько лет… Десять? Двадцать? Хотел бы Гриммель сбиться со счету, да только не мог. Каждый год он отмечал этот день скорби, напиваясь вусмерть и наивно надеясь, что эта смерть сегодня все-таки придет.       Гриммелю показалось, что именно поэтому всё пошло не так. Тогда он не напился. Дата была, безусловно, важная, но поймать Иккинга внезапно стало важнее. Хотя что бы ни случалось ранее, какие бы важные цели ни преследовал викинг, Аннстис, её смерть и его горе были самовоздвигнутым обелиском, неприкасаемым ритуалом и истиной, которой он беспрекословно придерживался. И вдруг Иккинг и его фурия настолько завладели его сознанием, что поднялись туда, куда подняться было невозможно.       Да, именно тогда всё пошло не так!       Мужчина почти никогда не ошибался. Он умел просчитать действия на тысячи шагов вперед и оставить с носом кого угодно. Но здесь он оступился. Недооценил, поспешил, захотел польстить себе и упиться такой желаемой местью…       Он был так близок!.. Чувствовал, что почти на финишной прямой, но череда случайностей, досадных и обидных, заставила покориться.       Океан принял его в свои объятия с хлюпающим удовольствием. Он мурлыкал ему сказки, – те самые, которые чайки рассказывают друг другу, а потом хохочут до полусмерти. А Гриммель боролся, желая выплыть и вновь показать, кто здесь главный. Он отчаянно хватался руками за какую-то невидимую веревку, а когда у него ничего не получалось, барахтался, будто непутевая черепаха на собственном панцире.       Вскоре перестало хватать воздуха. Сначала всё помутнело, а затем и вовсе исчезло.       Осталась только темнота.