Морганит

Видишь, как на тебя Смотрит, в сердце храня Память тех светлых дней, Тот, кто кому всех родней Ты был и есть. Эля Чавес — Ничего себе

Каждому — свой путь… И у каждого — свой ад и небеса, Но у каждого две жизни, не одна — Та, что видится в мечтах, И та, что здесь, где бег и суета. Catharsis — Воин света

***

      Солнце нещадно обжигало обнаженную кожу.       Столпившиеся у площади люди с интересом рассматривали предоставленный работорговцами товар. Сальные улыбки и похотливые взгляды блуждали по юному телу. С отвращением сжав кулаки, Хазани постарался смотреть куда угодно, но только не перед собой. — Смотрите внимательно и не проходите мимо! — кричал работорговец, тучный мужчина, очень сильно похожий на ненавистного дядю Атсу. — Не упустите возможность приобрести породистого раба.       «Точно лошадь демонстрирует, — со злобой подумал юноша, стиснув зубы. — Я не раб. Я сын порядочного и знатного человека, которого почитали в Дире. Я не раб, я…» — Полукровка! — с отвращением крикнул кто-то из толпы, заставив Хазани поднять голову.       Камень размером с виноградину прилетел ему в висок. — Как ты смеешь называть эту грязную тварь породистым? — уже другой мужчина кричал обвинения в адрес торговца живым товаром. — Что ты людей обманываешь, вор? — Убери эту тварь прочь! — потребовал какой-то грязный мужчина с почерневшей от солнца кожей. С его стороны прилетел более крупный камень, попав в рану на плече юноши, заставив Хазани глухо застонать от боли.       Толпа, собравшаяся поглазеть на невольников и купить себе кого-нибудь, разразилась угрозами и обвинениями. Под шум торговец был вынужден увести с помоста раба и на его место вывести другого, в ком не было мешаной дирийской крови.       Едва Хазани ощутил твёрдую землю под ногами, а не полугнилые доски, как его тут же завели и заперли в клетке. Металлические решетки давно успели нагреться от палящего солнца, и прикасаться к ним было опасно, ииначе можно было получить значительный ожог.       Юношу распирало от злости и обиды.       Большинство людей Дира поддерживали взгляды царевича Захера Малака, который ратовал за чистоту дирийской крови.       Дир — государство, граничащее с Месоросом, Ривенгуром и Артой, издревле славилось тем, что его жители поддерживали чистоту своей крови, заводя потомство от своих соотечественников. Смешение кровей с чужеземцами считалось тяжким грехом. Даже убийство и насилие в глазах дирийцев было не столь ужасным, как это.       Порой у раба, чьими родителями были чистокровные дирийцы, но попавшими в такое непростое положение из-за внезапного разорения или смерти главы семейства, было больше прав, чем у полукровки.       Признаками чистокровных дирийцев были: очень смуглая кожа, тёмно-серая склера глаз и грубые черты лица. Что до волос, то они могли быть совершенно разными.       Но именно розовый цвет волос выдавал полукровок.       Под шум толпы на помост повели другого паренька. Бывший военнопленный, как и сам Хазани, но с ним будут обращаться намного лучше, ведь в нём течет чистая, не запятнанная кровь дирийской нации.       От солнца сильно разболелась голова. Изнывая от жажды, Хазани не мог дождаться, когда начнёт смеркаться и вечерняя прохлада остудит его раны и обожженную кожу.       Свернувшись калачиком на разогретых солнцем досках, устилающих дно клетки, и стараясь не прикасаться к раскаленным прутьям, юноша прикрыл глаза. С удовольствием погрузившись в пучину воспоминаний, Хазани снова и снова вырывал из памяти счастливые дни своего детства.       Кто-то мог бы подумать, что он раб без племени, но это не так.       Хазани родился в тяжелый для страны год, в суровую зиму, в приграничном городе на севере Дира. В тот же год ушел из жизни правитель Ривенгура Бйортир Брест, отправившись воевать с дикарями из Белых Клыков. В тот же год на трон северного государства взошел Вагир Атрид, отказавшийся от фамилии своего отца. Ходили слухи, что он испил из Колодца Мудрости, потому смог подавить мятежи в стране и утвердить своё право на правление. Той же зимой началась Холодная война между Ривенгуром и Роквудом, продлившаяся семь лет.       Конечно, всё это весьма интересно, но у жителей Дира хватало своих причин для беспокойства.       Год выдался неурожайным. Много бедных семей умерло с голоду, так и не пережив зимы. А кому посчастливилось остаться в живых, так те потом рассказывали, как сами лично убивали младших детей, потрошили их и потребляли в пищу. Другие же семьи, что жили ближе всего к границам Месороса и Арты, не стесняли продавать своих детей в рабство.       В более состоятельных семьях было немногим лучше. С трудом, но им хватало пищи. На крайний случай они всегда могли продать своих рабов, которых не было возможности прокормить, или же уезжали в соседние государства покупать продукты.       Семья Хазани считалась уважаемой и богатой для приграничного города. Его отцом был местный верховный жрец по имени Акил, который происходил из древнего и могущественного рода, обладающего тайными знаниями. Он не только умел определять наиболее благоприятное время для посадки урожая, зачатия и рождения ребёнка, а также славился живым умом, благодаря которому мог разрешать семейные тяжбы, играя роль местного судьи.       Акил был старшим сыном своего отца, и так же, как и все мужчины его рода, избрал путь жреца.       Закрыв глаза, Хазани попытался в памяти возродить образ отца. Бирюзовые глаза Акила всегда строго смотрели на всех, независимо от их статуса. Густые брови часто сходились на переносице, образуя складку. Щеки всегда были гладко выбриты, как и голова, которую по обычаям покрывал парик из черных конских волос. Длинная тонкая бородка была умащена маслами, богатая одежда из парчи и шелка, расшитая золотыми нитями, всегда тяжелой массой висела на Акиле, заставляя мужчину потеть.       По законам человек его ранга не мог жениться, пока не покинет свой пост, уступив место преемнику. Но это не запрещало Акилу содержать невольников и вступать в сексуальную связь с рабынями. Одной из его главных любимец была Санера, мать Хазани.       Воспоминания о ней были особенно дороги для юноши. Только вспоминая о матери, он мог на время выпасть из реальности и позабыть о том, насколько жестока и ужасна его нынешняя судьба.

***

— Не дёргайся, — ласково велела мать, нанося густую черную краску на глаза сына. — Ты же не хочешь, чтобы я случайно выколола тебе глаз. Что тогда скажет наш господин? — Разве он успеет что-то сказать? — удивился мальчик, стараясь не шевелиться без позволения. — Я думал, что он схватит плеть и всё. Никакие слова не нужны будут. — Глупенький, я же пошутила, — рассмеялась Санера, потрепав Хазани по мягким светло-розовым волосам. — Всё, можешь взглянуть.       Получив долгожданное разрешение, мальчик слез с пуфика и встал перед большим зеркалом. Сдвинув брови, он придирчиво изучал своё отражение.       Хазани неделю назад исполнилось пятнадцать лет, но ввиду особенности жителей Гитонтеона и их склонности к долголетию, он выглядел не старше девяти лет. Впрочем, как и все дети его возраста. Прямые светло-розовые волосы ложились на хрупкие детские плечи, дивно сочетаясь со смуглой кожей. Большие серо-лавандовые глаза на тёмно-серой склере были подведены черной краской, что должна была сделать их более выразительными.       Лёгкая хлопчатая туника тёмно-синего цвета была довольно короткой, но удобной для танцев. Запястья ребёнка обвивали тонкие медные браслеты, которые приятно позвякивали в такт движениям.       Как и все полукровки, он отличался от чистокровных дирийцев не только розовыми волосами, но и достаточно тонкими чертами лица, а также жилистым телосложением. — Я теперь такой же красивый, как и ты, — одобрил образ Хазани, повернувшись к матери. Её пухлые алые уста тронула привычная нежная улыбка. — Ты намного краше, мой мальчик, — Санера прижала ребёнка к себе. В этом Хазани сомневался.       Несмотря на свою незавидную судьбу и принадлежность к месоросцам, Санера умудрялась поражать своей красотой даже придирчивых к чистоте крови дирийцев. С самого рождения Санера была рабыней, дочерью рабов. Большую часть жизни с момента она прожила в Месоросе, прислуживая в доме какого-то знатного господина.       Но потом её продали другому человеку, который покупал хорошеньких юношей и девушек, путешествуя по странам и устраивая торги на невольничьих рынках. Имени этого человека Санера не знала, но она была благодарна ему за то, что имеет сейчас.       Обладая типичной месороской красотой, она смогла заинтересовать многих покупателей. Но судьбою Санере было уготовано попасть в дом Акила. С первого же дня служения в доме нового хозяина, девушку не напрягали никакой другой работой, кроме танцев.       Как часто любил повторять сам Акил, есть люди, созданные только радовать взор господина. И Санера была одной из таких людей. Стоит ли говорить, что в кротчайшие сроки она стала любимицей Акила и до сих пор никто из рабынь не смог её обойти? — Ой, подожди, — спохватилась женщина, отстранившись от сына и принявшись что-то искать в своём янтарном сундучке с ароматичными маслами и косметикой.       Склонив голову на бок, Хазани с интересом рассматривал мать.       Прямые пепельные волосы ниспадали на ровную спину, оттеняя бронзовую кожу. Густые изогнутые брови в тон волосам и такие же светлые пышные ресницы. Прямой нос, широкий лоб, украшенный медным обручем. Миндалевидные ярко-сиреневые глаза на тёмно-серой склере. Высокие скулы и алые пухлые губы. Тонкую лебединую шею обвивал широкий рабский ошейник, на котором было высечено солнце и протянутые к нему длани.       Широкие плечи, узкий стан, маленькая грудь, помещающаяся в ладони взрослого мужчины, тонкая талия и широкие бёдра. И всё это великолепие частично скрывала льняная туника синего цвета чуть ниже колен.       Акилу очень повезло, что ему досталась Санера. Впрочем, как и ей самой. Зная, что значит рабская жизнь, не проходило и дня, чтобы женщина не возносила благодарность своему хозяину.       Акил практически никогда не был жесток со своими рабами. Он старался быть справедливым, не прибегал к бессмысленным поркам, как это любили делать другие знатные люди.       От рабынь, у которых до Акила были хозяева, Хазани довольно часто доводилось слышать, как жестоко с ними обращались. Постоянные побои, издевательства и голодовки уносили жизни многих рабов.       Нет, и Акил порой так поступал, но только с теми, кто довольно серьёзно провинился.       Не так давно, насколько помнил Хазани, отрубили руку мальчишке-рабу, который украл хозяйский гребень из слоновой кости, инкрустированный сапфирами, чтобы продать его. Никто в доме не посчитал, что Акил поступил слишком жестоко с вором и предателем, для которого ничто не значит хорошее обращение хозяина. — Это должно завершить твой образ, — сообщила Санера, достав из недр шкатулки стеклянный флакончик с ароматным маслом. Воспользовавшись специальной палочкой, она нанесла масло в области шеи, за мочками ушей и на запястья сына.       В нос Хазани ударил приятный аромат ванили и сандалового дерева.

***

      Вздрогнув и резко распахнув глаза, юноша спешно сел.       На мгновение ему показалось, что рядом запахло ванилью и сандалом. Но это продлилось лишь мгновение.       До сих пор этот аромат остаётся самым любимым для Хазани. В детстве, по своей наивности он был уверен, что это истинный запах Санеры и что масло делается из её пота.       До чего же он тогда был потрясён, когда узнал, что всё совсем наоборот. Это ароматное масло имело свойство держаться на коже до нескольких недель, пока его не смоешь мыльной водой.       Тряхнув головой, Хазани огляделся. Время шло к закату. На помост по цепочке вели рабов, которые смогли бы утолить вкусы предполагаемых покупателей.       Из шатра, в котором обычно проводили время торговцы, сменяя друг друга, доносились приглушенные стоны.       Украдкой Хазани вздохнул с облегчением.       Торговцы выбрали себе игрушку до следующего утра. Теперь можно не бояться, что посреди ночи тебя разбудит боль между ягодиц.       Всё еще страдающий от жажды, юноша попытался выработать немного слюны, чтобы смочить горло. Но ничего не вышло.       Рабам дадут воду не раньше, чем сгустятся сумерки и последний покупатель покинет невольничий рынок.       Опустившись на спину, Хазани принялся рассматривать розово-лиловое небо. На нём уже зажглись первые звёзды, и все они сияли так же ярко, как серьги в ушах его матери, когда на них падал свет от свечи.

***

      Припав к прорези в ткани, закрывавшей вход в отцовскую спальню, мальчик с интересом наблюдал, как двигается его мать.       Красивая и манящая Санера, облаченная в прозрачный шелк пурпурного цвета, двигалась в такт музыки, изгибаясь, словно змея в брачном танце. Её движения были уверенными, грациозными и не лишены мастерства.       Золотые серьги и браслеты с аметистами поблескивали в пламени свечи, позвякивали в такт движениям.       Хазани не мог оторвать глаз от матери, взирая на неё с восхищением. Впрочем, в этом он был не одинок. Акил был полностью поглощен своей любимой рабыней. Раз в неделю, когда мужчина сильно уставал, он звал Санеру не для того, чтобы та разделила с ним постели, а чтобы станцевала, помогая хозяину отдохнуть.       Такими вечерами, как этот, женщина обычно рано покидала комнату Акила. Для Хазани это было радостью, ведь с ним мать могла побыть подольше и рассказать больше историй о своей родной стране.       Дождавшись, пока смолкнет музыка и Санера мягко опустится у ног хозяина, мальчик поспешил вернуться в свою комнату. Мать не должна знать, что в столь поздний час он не лежит в постели, а подглядывает за ней и Акилом.       Узнай об этом жрец, он бы побранил сына за такое дерзкое поведение.       Проникнув в свою комнату, Хазани спешно переоделся в бежевую льняную рубаху, доходившую ему до самых щиколоток, и забрался в постель.       Спальня единственного наследника Акила была пусть и не самой роскошной в большом доме, зато уютной.       Стены из обелиска, украшенные мотивами истории рода жрецов. Каждые десять лет рисунки обновлялись, покрываясь слоем свежей краски, чтобы не утратить своего великолепия. Потолок был разделён на две половины. С одной было нарисовано тёмное ночное небо с золотыми и серебряными звёздами и полумесяцем, а с другой — небесно-голубой фон с белыми пушистыми облаками и ярким солнцем.       Хазани любил рассматривать оба неба, прежде чем погрузиться в мир снов.       У стены чистой от рисунков и краски, имевшей природный бежевый цвет, стояла деревянная кровать. Мягкий матрас, две перьевые подушки и плед из овечьей шерсти так и манили мальчика прилечь и немного вздремнуть.       Каменный пол, выложенный из персикового мрамора, в зиму покрывался дорогими и тёплыми ривенгурскими коврами. У противоположной от кровати стены стоял комод из красного дерева, где помимо постельных принадлежностей зачастую лежали вещи владельца комнаты. Рядом находился увесистый сундук, где хранились игрушки и некоторые любимые книги.       Но самую главную ценность для Хазани представляла шкатулка из родолита, которую Санера выпросила у Акила, когда полгода назад тот ездил в Арту по важным делам.       Шкатулка представляла из себя настоящее произведение искусства. Сделанная из цельного куска родолита, её углы были украшены золотыми полосами, а на самой крышке красовалась резная бабочка, выполненная из золота. В её тоненьких крыльях были инкрустированы яркие сапфиры и голубые топазы.       Поистине прекрасная работа. Такая вещь могла с гордостью украшать спальню жены правителя Дира. Содержимое шкатулки было не менее значимым и прекрасным для Хазани.       Ровно как пять месяцев назад ему исполнилось двадцать девять лет. В Дире дети его возраста всё еще предпочитают играть в игрушки, нежели интересоваться чем-то серьёзным. В отличие от Арты, — где человек считался зрелым после двух веков, — совершеннолетие в Дире наступало не позднее ста лет.       По меркам людей с островов Дейдра это было равноценно пятнадцати-шестнадцати годам.       Поскольку в Дире дети взрослели раньше, то родители до последнего разрешали своим чадам брать от детства всё.       В родолитовой шкатулке хранилась черная краска для глаз, золотые и серебряные украшения. Но главную ценность представлял малахитовый сосуд, в котором находилось ароматное масло с запахом ванили и сандалового дерева.       После купания Хазани всегда пользовался этим маслом, наслаждаясь любимым ароматом.       Полог плотной ткани, висевшей на входе в комнату, приподнялся, впуская Санеру. — Ты еще не спишь, моё счастье? — с улыбкой спросила женщина, опустившись на край кровати. — Я ждал тебя, — пылко выпалил Хазани, тут же сев и с интересом посмотрев на медный кувшин в руке матери. — Ночь обещает быть жаркой, — просто ответила она, налив в серебряную чашу ароматное финиковое пиво.       Приняв чашу, Хазани наполовину опустошил её, наслаждаясь приятным вкусом и блаженной прохладой. — Что ты хочешь услышать сегодня, моё сокровище? — нежно улыбнувшись, Санера сделала пару глотков пива и, отставив кувшин, забралась на кровать с ногами, прижав к груди сына. — Ничего, — к своему удивлению признался Хазани, нежась в объятиях матери. — Просто побудь со мной, пока я не усну. — Как пожелаешь, моя радость.       Такие ночи были редкостью. Обычно Санера либо рассказывала о Месоросе или о последних событиях в бараке рабов, либо же вообще не приходила, проводя ночь с Акилом. Очень редко случалось, чтобы мать и сын сидели вот так, храня молчание и наслаждаясь прикосновением тел.       Женщина погрузилась в какие-то свои мысли, перебирая мягкие волосы Хазани и глядя в одну точку перед собой.       Мальчик сидел, не шевелясь, дабы не нарушить хода её мыслей. Он знал, о чем каждую ночь думает мать. Санера всегда боялась только одного — наскучить Акилу. В доме жреца и без неё хватало красивых рабынь, которых рано или поздно навещал хозяин. Любая из них могла подарить Акилу куда более сильного наследника или же родить прелестную дочь.       И если такое случится, то настанет тёмное время для Санеры и самого Хазани.       В Дире куда больше ценилась чистота крови и полукровок, рождённых от союза дирийца и представителя другого государства, не жаловали.       А в доме Акила было достаточно чистокровных дирийских рабынь, которые оказались в таком незавидном положении по разным обстоятельствам: кому не хватило наследства, кого родители продали в неурожайный год, а кто стал сиротой и лишился всего в раннем возрасте. Эти девушки могли родить Акилу нормального, чистокровного наследника, которого было бы не стыдно вывести в свет.       Однако жрец был одним из немногих людей, для которого чистота крови стояла далеко не на первом месте. Санера была его любимицей вот уже тридцать четыре года, что говорило о многом. Скорее всего, не будь Акил жрецом, он мог бы спокойно даровать рабыне свободу и взять её в жены. Что до Хазани, то мальчик был любимым ребёнком хозяина, и мужчина очень редко ронял на него даже строгий взгляд в то время, как другие отцы воспитывают сыновей посредством криков и плети. — Если отец когда-нибудь отречётся от тебя, то я заставлю его пожалеть об этом, — сообщил Хазани, приподнявшись и обняв мать за плечи. Он серьёзно посмотрел в её прекрасные, полные грусти ярко-сиреневые глаза. — Он не имеет права причинить тебе боль. — Имеет, ведь он мой хозяин, — со вздохом ответила женщина. Прогнав мрачные мысли, она снова засияла своей нежной улыбкой, потрепав сына по волосам. — Маленький защитник. Уверена, что когда ты вырастешь, то сможешь стать замечательным воином. Справедливым и отважным. — Мама? — тихо позвал Хазани, видя, как наполняются слезами её глаза. — Какое же счастье, что тебе уготована иная судьба, — шептала женщина. — Ты никогда не познаешь тяжб рабской жизни. Ты рождён свободным человеком. О Хазани, как же я рада. — Когда-нибудь ты тоже получишь свободу, — заверил мальчик, взяв руку матери и покрыв каждый тонкий пальчик лёгким поцелуем. — Как только я вырасту, то сделаю тебя свободной, мама. Ты будешь полноправной хозяйкой в моём доме. Я сделаю всё возможное, чтобы ты забыла о рабской жизни. — Сначала нужно дожить до твоего совершеннолетия, а потом посмотрим.       Дальнейшие часы они провели в молчании. Постепенно Санера успокоилась и теперь тихонько напевала себе под нос какую-то песню на месороском, перебирая волосы сына. Хазани вслушивался в дивное звучание, бросая мрачный взгляд на ошейник, сковывающий красивую шею матери.       «Ты обязательно получишь свободу», — поклялся мальчик, сжав кулаки.       Кожаные сандалии с драгоценными камнями на ремешках в области носка мелькали из-под белоснежной шелковой юбки. Нервно расхаживая по гостевой зале, Акил напряженно вглядывался в расписной каменный пол под ногами.       Не менее напряженным выглядел и сам Хазани.       В возрасте тридцати трёх лет он познал страх.       Нервно сглотнув подступивший к горлу ком, мальчик украдкой следил за выражением лица отца. Он пытался угадать своё будущее и будущее матери по настроению Акила, но складка меж бровей говорила о немногом. Лишь о том, что жрец очень взволнован.       Все девять месяцев дом не знал покоя. Все девять месяцев не проходило и ночи, чтобы Санера не поливала подушку слезами, стеная и рвя на себе прекрасные пепельные волосы.       На самом же деле несчастье явилось в дом Акила несколькими годами ранее, когда царский ювелир преподнёс жрецу в дар одну из своих дочерей. В качестве благодарности за помощь в одном щепетильном деле. Ювелир был женат девять раз, и каждая из жен приносила ему дочерей, а мужчине хотелось заиметь сына, который бы после продолжил его дело.       Акил помог ему с выбором новой подходящей жены, а также рассказал о наиболее благоприятном времени для зачатия сына. В итоге последняя жена подарила ювелиру не одного, а сразу троих здоровых сыновей.       Вот так Лициска оказалась в доме Акила.       Её мало кто любил из-за высокомерного и дурного характера. Но стоит признать, что она была красивой и образованной женщиной, знавшей, как стоит себя подать.       Пусть и не с первого дня, но Лициска всё же добилась внимания Акила и теперь, надрываясь в комнате на втором этаже, она пыталась произвести на свет ребёнка.       Для Хазани и Санеры она представляла большую угрозу. Мало того, что она была чистокровной дирийкой, так еще и, по сути, являлась свободным человеком, имея гораздо больше прав, чем иноземные рабы.       В данный момент решалась судьба всех обитателей этого дома.       Если Лициска родит сына, и он будет признан Акилом, то Санеру и Хазани ждёт не самая завидная судьба. Своевольная дирийка сделает всё возможное, чтобы избавиться от соперницы. Возможно даже, что уговорит Акила продать Санеру или же изведёт бедняжку тяжелой работой.       Как известно черный труд способен из любой прекрасной женщины сделать непривлекательное создание, на которое никто не захочет впоследствии смотреть.       Самого же Хазани ждёт куда менее завидная участь.       Он может легко лишиться статуса наследника, став рабом. Кто знает, может он повторит судьбу матери, кочуя из рук одного хозяина к другому, или же будет продан в какое-нибудь увеселительное заведение, где станет зарабатывать на хлеб своим телом, танцуя.       Впившись ногтями в ладони, Хазани вскинул голову, устремив решительный взгляд на отца. Про себя мальчик решил, что не позволит такому случиться. В его родолитовой шкатулке достаточно золота, которого хватит не только на приличного раба, но и на первое время.       Если судьба всё же окажется неблагосклонной, то Хазани выкупит у отца Санеру. «Мать заслужила это, — уверял себя мальчик. — Она достойна вкусить свободы. Пусть идёт с миром и найдёт своё счастье».       О своей же участи Хазани предпочитал не думать.       Устав расхаживать из одного конца комнаты в другой, Акил опустился на диван.       Юноша-раб из Арты немедленно кинулся к господину. Поднёс ему холодного финикового пива и взялся за опахало. — Мы появляемся на свет, принося боль, — забормотал Акил, поправив на голове парик из черных конских волос. — Уходя, мы причиняем её вновь. Человечество жестоко, сын мой. Нет ни одного, кто бы ни причинил хоть немного боли другому. — Такова наша суть, отец, — смиренно ответил Хазани, не смея поднять взгляда. Он не хотел, чтобы жрец видел бурю в его глазах. — Да, такова наша суть, — задумчиво согласился мужчина.       Он снова надолго замолчал, теперь уже прикрыв глаза и бормоча что-то себе под нос. Скорее всего взывал к Первой Земли и Жизни, моля помочь Лициске разродиться здоровым наследником.       Еще до заката стихли все крики.       Дом погрузился в напряженную тишину, которую разрезал вопль младенца.       Женщина, закутанная с ног до головы в серую одежду, спустилась в гостевую залу, неся на руках маленький свёрток. Следом за ней плелась бледная Лициска. Роженица выглядела крайне измученной и обескровленной.       Едва она спустилась, как в воздухе повис тяжелый запах пота и крови, что перебивал аромат жасминовых масел. Таков обычай. Роженица обязана предстать перед своим господином или мужем, как только разродится, чтобы быть рядом со своим ребёнком.       Хазани резко поднялся со своего места, но не кинулся приветствовать Лициску и её дитя. Он терпеливо ждал решения отца. — Мой господин, — повитуха протянула младенца жрецу, склонив голову в уважительном поклоне.       Мужчина встал с дивана, жестом приказав мальчишке-рабу перестать работать опахалом. Взглянул на ребёнка, слегка приподняв ткань, в которую тот был завёрнут. — Поздравляю вас, мой господин, — с радостью в голосе говорила повитуха. — У вас родился здоровый мальчик.       Эта фраза, точно удар плетью, выбила из лёгких Хазани весь воздух. На мгновение ему показалось, что мир перед глазами померк, а пол под ногами начал рушиться. «Это конец, — решил мальчик. — Судьба сделала свой выбор». — Хазани, — позвал Акил, не переставая рассматривать новорожденного. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы видеть то, что закрыто от детских глаз. Подойди ко мне.       Молча повинуясь, мальчик приблизился к отцу. Каждый шаг давался тяжело, словно стопы были налиты свинцом. Встав рядом с мужчиной, Хазани бросил взгляд на Лициску.       В терракотовых глазах женщины плескалось ликование. Гордо вздёрнув подбородок, она смотрела на мальчика с превосходством. Волосы, цвета соломы, липли к мокрой шее и плечам. — В нашей стране есть обычай, по которому когда избирается один наследник, все остальные дети либо не признаются, оставаясь бастардами и деля участь рабов, либо же лишаются жизни, — бесцветным голосом говорил Акил. — Разумеется, что часто встречаются исключения, когда отцом признаются все его дети. Но это не относится к жрецам, к роду которых мы принадлежим. Мой отец когда-то совершил ошибку, позволив двум сыновьям жить на равных правах, деля наследство нашего рода. Я же не могу повторить его путь, потому наследник будет лишь один. — Если таков твой выбор, то я готов принять свою участь смиренно, — выждав паузу, заявил Хазани, наконец, подняв на жреца воинственный взгляд. — Только я прошу об одном. Даруй моей матери свободу. Позволь ей уйти с миром и построить своё счастье на воле. — Видимо, ты не понял меня, — Акил медленно обернулся к мальчику, достав из складов шелкового платья ритуальный кинжал.       Это орудие внушало страх и заставляло передёргиваться любого, кто хоть немного знал о назначении сего предмета. Ритуальным кинжалом с рукоятью из рога быка, украшенного рубинами, чаще всего перерезали глотки нежеланным отпрыскам, прежде чем утопить их в священных водах Айроса. — Прикажи рабам приготовить мои носилки, сын мой, — почти ласково велел Акил, приняв из рук повитухи младенца. Бирюзовые глаза с гордостью смотрели на Хазани. — С самого первого дня твоего рождения, я нисколько не сомневался в тебе. Ты действительно достоин того, чтобы быть моим наследником. Любой другой давно бы бросился мне в ноги, умоляя пощадить, а ты пожелал свободы для Санеры.       Смысл сказанных отцом слов медленно доходил до мальчика, но он старался ничего не упустить. — Ступай, сынок, ступай, — позволил жрец.       Отвесив короткий поклон, Хазани направился к себе. Краем глаза он заметил перекошенное от злости лицо Лициски и взгляд повитухи, полный презрения и ненависти.       Для нормального дирийца поступок Акила был равносилен безумию. Ни один сторонник чистоты породы не станет избавляться от чистокровного ребёнка, предпочтя грязного полукровку.       Младенец пискнул последний раз, а после раздался вопль Лициски.       По спине Хазани пробежали мурашки. Он никогда бы не подумал, что отец способен на нечто подобное.       Войдя в комнату, мальчик заметил мать.       Санера сидела у окна спиной к двери.       Осторожно приблизившись к ней, Хазани обнял женщину за плечи, поцеловав в затылок. Аромат ванили и сандала окутал его. От неожиданного жеста Санера вздрогнула, медленно повернула к сыну лицо.       От слёз краска на веках растеклась по лицу, оставляя грязные дорожки. Под красивыми ярко-сиреневыми глазами залегли тени, а щеки впали. Казалось, словно женщина резко состарилась за эти месяцы. — Всё в порядке, — принялся утешать мать Хазани. — Отец принял решение. Не будет в доме более детей. Я его истинный наследник. — Моё счастье, — прошептала Санера и снова зашлась рыданиями. На этот раз слёзы радости оросили её щеки. Она улыбалась, благодарила Судьбу за столь щедрый подарок и еще раз пожелала Акилу долгих лет жизни.       Уже к вечеру Санера привела себя в порядок и, надев своё лучшее платье, отправилась в покои хозяина. И не возвращалась до самого утра. Хазани так и не сомкнул глаз, думая о том, почему же отец принял такое странное решение.       У него родился сын, чистокровный дириец. Он мог стать достойным наследником, получив возможность продолжить дело своего рода, приняв должность жреца в одном из храмов, посвященным высшим сущностям. Но выбор Акила пал на полукровку.       Страдая от бессонницы, Хазани решил сходить на кухню, чтобы выпить немного холодного молока. Жажда терзала его с самого начала родов Лициски.       Проходя мимо комнаты, отведённой рабам, он остановился, прислушавшись. За тяжелой деревянной дверью, которая на ночь запиралась на засов снаружи, доносились голоса. Лициска рыдала от горя и злости, осыпая проклятиями Санеру и её «грязного ублюдка». Но её плач перекрывался гулом других голосов.       Рабы обсуждали сегодняшнее событие.       Прислонившись к двери, этой ночью Хазани узнал многое, чего не мог знать все года со дня своего рождения.       Еще до появления Санеры у Акила было несколько любимых рабынь. И как ни странно, но почти все они были чистокровными дирийками, ставшими невольницами по воле Судьбы. Акилу не было и тысячи лет, когда родился его первенец. Любимый сын, отрада для отца.       Мальчик был обласкан всеобщей любовью, но в итоге вырос не самым лучшим подарком для отца. В нём стали проявляться необъяснимая жестокость и жадность. Первенец, чьего имени не принято называть, жестоко обращался с рабами. Воровал деньги и золото из отцовской шкатулки.       Но Акил многое прощал отпрыску, полагая, что тот изменится. Но ничего подобного не произошло.       Последней каплей стала попытка покушения. Первенец хотел избавиться от отца и завладеть всем его имуществом, поэтому нанял наёмных убийц. Но те, поняв, что им грозит за убийство жреца, предупредили Акила о замыслах нерадивого отпрыска.       Мужчине ничего не оставалось, как избавиться от сына, казнив его прилюдно на площади.       После этого Акил долго не вступал в отношения с женщинами. Увлёкся юношами, ибо те не могли понести ребёнка.       Но всё рано или поздно проходит.       Отойдя от первого горя, Акил снова вернулся к женщинам.       Следующими детьми были обе дочери, рождённые от разных рабынь. Увы, одна из девочек умерла в возрасте года от пневмонии, а вторая выросла самым настоящим несчастьем. Нет, она не была жестока с рабами и не грезила о большом наследстве после гибели отца. Девушка, едва достигнув совершеннолетия, начала ходить по рукам.       И за свою распутность о ней говорили не иначе, как о «блуднице из дома Акила». Дочь нанесла большое оскорбление родительскому дому. Акил был в ярости. Желая смыть пятно позора, мужчина прогнал свою дочь, повелев ей навсегда забыть дорогу в отчий дом.       Годы спустя жрец слышал, что дочка продолжает ходить по рукам и даже стала проституткой в борделе. Но время всё меняет.       И лишь как пятьдесят лет назад Акил встретил свою дочь. Как оказалось, та вышла замуж, родила двоих детей и теперь счастлива с мужем. Живут они в одном из небольших городков Арты.       Хоть какая-то радость для жреца, уверовавшего, что никогда не сможет породить нормального человека.       Потом было еще семеро детей. Кто-то умер в младенчестве, одного мать задавила, — уснула во время кормления, — а другие погибли на разборках.       После появилась Санера, и спустя годы родился Хазани.       Именно после его рождения в доме Акила рабыням делали аборты в случае беременности и поили противозачаточными снадобьями.       Сейчас же жрец верил уже в другое: что Хазани его единственная отрада в этой жизни. Единственный, кому суждено стать наследником своего отца. Акил говорил, что мальчик родился под счастливым знамением.       Отстранившись от двери, мальчик продолжил свой путь до кухни, снова и снова прокручивая в голове услышанное.       На следующий день всё вернулось в своё русло.       Санера всё так же была любима Акилом и даже получила от него много дорогих подарков. Помимо украшений и одежды, ей выделили отдельную комнату. В этой схватке Хазани и мать вышли победителями.       Акил еще долго не мог нарадоваться сыном.       В это же время отец решил, что его наследник должен вырасти достойным человеком.       Нанятые учителя обучали Хазани всеобщему языку, танцам и игре на музыкальных инструментах, а также езде верхом и владению оружием. До последнего не было понятно, кого же Акил видел в своём сыне: воина или будущего жреца, но Хазани обучался с радостью.

***

      Вылитое на него ведро с тухлой водой, заставило юношу резко вскочить. — Поднимай свою задницу, грязь! — рыкнул работорговец, приоткрыв дверь клетки.       Тряхнув головой, Хазани неохотно поднялся на ноги, но не двинулся с места, исподлобья глядя на толстяка. — Чего вытаращился, падаль? — рявкнул мужчина, больно ухватив юношу за раненное плечо и вытолкав наружу. — Можешь хоть забить меня до смерти, но я не позволю больше прикоснуться к себе! — смело заявил Хазани, дёрнувшись. — Я больше не стану обслуживать вас! — Пасть заткни, сука! — ударив дерзкого раба по лицу рукоятью плети, толстяк встряхнул его. — Кому ты сдался, грязная паскуда? Ни я, ни мои ребята тебя не захотят. А теперь шевелись, тварь, и возрадуйся. По твою грязную тушу нашелся покупатель.       Дёрнувшись, скорее из приличия, Хазани всё же был вынужден повиноваться тычкам работорговца. В глубине души он радовался, что его разбудили не для того, чтобы трахнуть.       Проходя мимо шатра, через приоткрытый полог он мог видеть, как хрипит под одним из друзей торговца раб. Этот парень, давно достигший совершеннолетия, больше всех мечтавший умереть, медленно подбирался к заветной цели.       Его посиневшее, не то от побоев, не то от нехватки воздуха лицо, наталкивало на мысли о скорой смерти. Насильник с противным хлюпаньем трахал жертву, под которой уже растеклась лужа крови. — Шевелись, сука! — рявкнул толстяк, пройдясь плетью между лопаток Хазани.       Стиснув зубы и, не доставив радости своим криком, юноша теперь смотрел себе под ноги. Торговец сказал, что его купили и теперь Хазани пытался представить своего нового хозяина. Будет ли он такой же, как Кейфл или подобен ненавистному дяде Атсу? Будет он жесток или добр к Хазани?       Голову юноши заполонили одни вопросы. — Под ноги смотри, тупая шлюха! — вновь зашипел толстяк, ухватив Хазани за волосы и дёрнув на себя. Но тут же его тон стал более мягким, лилейным. — Простите этому работу, благочестивый господин. Сами понимаете, что военнопленные рабы немного не в себе после войны. — Господин Косей не любит ждать, — пробасил широкоплечий мужчина, возвышающийся черной скалой над торговцем. — Конечно-конечно, — затараторил толстяк, повязав на шею Хазани обычную верёвку, вручив свободный конец горе мышц. — Передайте господину Косею мои наилучшие пожелания. Приятного пользования. — Угу, — только и ответил высокий мужчина, всучив торговцу мешок с золотыми монетами. Не предупреждая, он дёрнул Хазани за верёвку, вынуждая следовать за ним.       Тихо застонав от боли, юноша двинулся за громилой.       Ночь давно вступила в свои права, и луна освещала своим мягким серебристым светом улицы Царского города, граничащего с Артой. Молча следуя за представителем своего нового хозяина, Хазани с интересом рассматривал поводыря.       Практически черная кожа, плотно обтягивающая каждый мускул на идеальном теле. Широкая спина, переходящая в узкий таз, усеянная бледными шрамами от побоев. Короткие пшеничные волосы, выдающие в мужчине дирийца с самого юга страны.       Они миновали квартал невольничьего рынка, выйдя на улицу базара. За ней протекала река, пройдя через которую попадаешь в богатый район Царского города.       Чернокожий мужчина один выполнял поручение господина. К нему никто не присоединился. Хазани счел это единственной возможностью для побега. С кандалами он потом что-нибудь придумает, а пока необходимо бежать. — Ой, нога, — жалобно пискнул юноша, упав землю. — Поднимайся, — холодно прогремел мужчина, дёрнув за верёвку. — Не могу, — изображал боль Хазани, дожидаясь нужного момента. — Нога сильно болит. Кажется, я её подвернул. — Неуклюжий кусок мяса, — спокойно выдохнул чернокожий, наклонившись, чтобы посмотреть на повреждение раба.       Воспользовавшись случаем, Хазани сцепил руки в замок и ударил мужчину в челюсть, надеясь, что это заставит последнего растеряться и ослабить хватку, выпустив верёвку. Удар должен был причинить боль, оглушить на мгновение, но ничего не произошло. — Хорошая попытка, — усмехнулся мужчина, схватив шокированного Хазани за волосы и ударив со всей силы лицом о землю.       Из разбитого носа и губы потекла кровь. Не переставая сжимать волосы, заставив раба подняться с земли, мужчина для надёжности ударил его в солнечное сплетение, выбив из лёгких воздух.       От боли Хазани застонал. Этого он не предвидел и теперь ругал себя за оплошность. — Еще раз выкинешь что-то подобное, и я сломаю тебе руку, — пригрозил чернокожий мужчина, сильно дёрнув за верёвку.       Та впилась в шею, натирая кожу и сдавливая горло, вынуждая хрипеть и поспевать за громилой. Утерев с губ и подбородка кровь, Хазани плёлся позади, прожигая спину мужчины ненавидящим взглядом.