Морганит

Days of warning Night brings morning My prayers worthless Heaven is burning down ((Дни предостережения, Ночь приносит утро. Мои молитвы напрасны, Небеса сгорают) Avenged Sevenfold — Requien

      Удар под колени вынудил упасть лицом вниз.       Всю дорогу чернокожий мужчина вёл себя агрессивно каждый раз, когда Хазани не поспевал за ним или замышлял что-то подозрительное. Хоть от невольничьего рынка до Царского города и был всего час пути, юноше показалось, что время вновь остановилось.       Поместье, в которое они пришли, было роскошным. Даже дом отца не мог сравниться с прекрасным сооружением, которое по праву могло стоять на одном уровне с царским дворцом. Большое двухэтажное здание из камня, стены которого снаружи были выкрашены в бежевый цвет и украшены яркими рисунками, которые составляли композицию из переплетённых вместе цветов. В композиции присутствовали насыщенные синие, красные и золотые цвета. И если присмотреться, то среди цветов можно заметить обнаженную девичью фигуру.       Существо с серо-зелёной кожей и волосами цвета весенней зелени очень было похоже на Первую Земли и Жизни.       Если перевести взгляд со стены, то можно заметить тёмно-бордовую черепицу на крыше, которую себе могут позволить только очень богатые люди, стоящие немногим ниже ранга царской семьи. Стены, ставни и оконные рамы, а также карнизы сделаны из красного дерева. В окнах стоит настоящее стекло.       Изнутри дом представлял еще большую роскошь. Но Хазани успел разглядеть лишь прихожую парадного входа, которая вела в большую гостевую залу на первом этаже. Стены, покрытые тонкими деревянными досками и выкрашенные в приглушенный светло-коричневый.       Хазани заставили встать на колени и склонить голову. Его внимание привлёк пол, выложенный мозаикой, повторяющий прекрасную картину знаменитого дирийского художника, на котором изображен гордый олень в прыжке, раненый стрелой в грудь.       Продолжая стоять на коленях и держа голову опущенной, он ждал, пока явится хозяин дома. Юноша боялся, что его опасения подтвердятся и водоворот боли, пыток и унижения окончательно поглотит его разум и душу.       Шагов не было слышно. Только шелест дорогих одежд.       Напрягшись, уговаривая себя не совершать ошибку и не пытаться разгневать хозяина, Хазани прикусил разбитую губу. — Он выглядит менее гордым, чем тогда на торгах, — заметил подошедший мужчина, остановившись в шаге от нового раба.       Хазани мог видеть дорогие сандалии из телячьей кожи, украшенные золотыми пряжками в форме граната на ремнях у носка и щиколотки. Еще один признак того, что юношу купил богатый человек. В Дире далеко не вся знать могла позволить себе носить сандалии и прочую обувь. Остальные же ходили босиком.       Пальца мужчины больно впились в подбородок, вынуждая Хазани поднять голову. — Фахам, что это такое? — нахмурился хозяин, разглядывая лицо своего нового раба. Ему явно не нравился вид засохшей крови под носом и на подбородке. — Мальчишка пытался сбежать, а я посчитал необходимым его немного успокоить, — ответил чернокожий, которого назвали Фахамом. — Ты прав, непослушные рабы заслуживают наказания, — согласился хозяин. — Отведи его к Курцию. Пусть покажет мальчишке купальню и расскажет про его обязанности. — Будут ли еще какие-то пожелания, господин? — поинтересовался Фахам, подняв Хазани с пола за плечи.       Внимательно слушая всё, что они говорят, юноша не сводил взгляда с хозяина дома. То был довольно взрослый мужчина, проживший очень много лет. Левый висок был выбрит по последней дирийской моде, а вьющиеся блекло-зелёные волосы зачесаны на правую сторону и схвачены широким золотым обручем, инкрустированным изумрудами.       Сапфировые глаза смотрели на Хазани изучающее, и в то же время строго. Как и полагает обычай, представители знатного рода всегда подводили глаза черной краской, рисуя стрелки, которые закруглялись на концах.       На мужчине был надет белый шелковый хитон, с вышивкой из золотых нитей на краях одеяния, подоле и вырезе груди. Поверх шелковая накидка благородного синего цвета с изображением павлина. Пальцы были унизаны тяжелыми золотыми перстнями, запястья схвачены широкими браслетами.       Про себя Хазани подумал, что есть вероятность того, что стоящий перед ним господин принадлежит к царскому роду, правящему Диром. — Не забывай, кто из нас кто, — вывел Хазани из раздумий голос хозяина. В сапфировых глазах появилась злость. — Разглядываешь меня, словно выбираешь скаковую лошадь. Это не уважительно. — Я не собирался вас оскорбить, — потупил взгляд юноша, дабы не навлечь на себя его гнев. — Простите мне мою дерзость… — Приятно знать, что рабы не лишены хороших манер, — жеманно улыбнулся мужчина, ударив Хазани по лицу тыльной стороной ладони.       Перстни не только причинили боль ударом, но и поцарапали щеку. — Уведи его, Фахам, — коротко приказал хозяин.       Отвесив поклон, чернокожий раб силой поволок Хазани прочь. — Никогда не смей смотреть хозяину в глаза, — прошипел Фахам, встряхнув юношу за плечи. — Не говори, когда тебя не просят. Если хочешь жить, то соблюдай эти правила. Обо всём остальном тебе поведает Курций. — А кто это? — наконец задал давно мучивший Хазани вопрос. Повинуясь тычкам мужчины, он шел в указанном направлении, особо не приглядываясь к обстановке. — Это очень уважаемый человек, — с почтением и страхом в голосе заговорил Фахам. — Господин Косей Сади. Он занимал должность визиря до смерти Тахаора Хондо.       Этого было более чем достаточно, чтобы Хазани мог понять, кому теперь он будет прислуживать. Косей не только был визирем в отставке, но и носил фамилию. В Дире фамилию носят лишь члены правящей семьи и высокопоставленные чиновники, происходящие из знатных царских родов. Редким исключением бывают те, кто долго и преданно служил при дворе и в итоге был награждён правом иметь фамилию.       Потерев ноющею после удара щеку, Хазани понимал, что Косей будет далеко не идеальным хозяином, раз так обращается с рабами за малейшую провинность.       К сожалению, юноша уже успел вкусить жизни с подобными господами.

***

      Вода попадала в уши, нос и горло. Лёгкие горели огнём от нехватки кислородом. За волосы его вытянули из бочки с водой, швырнули на спину. Тяжело дыша и кашляя, пытаясь сделать вдох, мальчик лежал на земле, и мелкие острые камни болезненно впивались ему в кожу.       Первый удар обрушился на грудь совершенно внезапно. Хазани казалось, что вот-вот и ему сломают кости. Последующие удары сыпались один за другим. — Тупая шавка! — визгливым голосом орал дядя Атсу, не щадя племянника. Именно он и совершал это страшное наказание, сначала едва не утопив мальчика, а теперь избивает. — Я выбью из тебя всю спесь!       Хрипло вскрикивая от боли, Хазани попытался отбиться от удара, прикрыть грудь. Босая нога Атсу, дурно пахнущая, с противным шлепком опускалась на тело мальчика. Запыхавшись и изрядно вспотев, мужчина всё так же за волосы заставил Хазани подняться и поволок его в отхожее место, которое находилось за скромным домом Атсу.       Грубо втолкнув мальчика в грязное помещение, выстроенное из прогнивших досок, из которых отовсюду торчали гвозди, мужчина запер дверь снаружи на засов. — Это должно научить тебя хорошим манерам, щенок, — брезгливо фыркнул Атсу, удаляясь.       Обхватив себя руками за плечи и пытаясь унять дрожь во всём теле, Хазани стоял на месте, не рискуя пошевелиться. Опасно пытаться облокотиться о стену, из которой тут и там торчат ржавые гвозди. Опасно сделать хоть куда-то шаг, зная, что под ногами может обнаружиться чьё-то дерьмо.       Из ямы, вырытой для человеческих нужд, невыносимо смердело. Рядом жужжали мухи.       Хазани уже заранее знал, что его продержат здесь без еды и воды. Если повезёт, то его выпустят сразу, как только Атсу уснёт. А если нет, то придётся провести ночь без сна, дожидаясь утра, чтобы получить возможность выползти и на коленях просить ненавистного дядю о прощении.       Сегодня мальчик провинился перед Атсу тем, что вступился за мать. Он просто не мог позволить этому отвратительному мужчине прикоснуться к Санере. И это настолько вывело Атсу из себя, что в этот раз он сам лично занялся наказанием, а не отдал приказ рабам.       Но главная беда случилась этой осенью.       Акил был обвинён в хищении храмового имущества. Если верить обвинениям, то он не только грабил храм, но и занимался своей деятельностью вне священного сооружения, а это жестоко каралось законом.       Эту печальную весть принёс в дом гонец царя Хондо Малака, носившего титул «Тахаор», что означало «великий царь». Домочадцы не могли поверить, что это могло быть правдой, поэтому начали строить догадки, что хозяина оклеветали. В последнем были уверены все, ведь при храме служило достаточно жрецом, метивших на место Акила.       Вечером случилось страшное.       Едва вернувшись со службы, Акил получил письмо, которое заставило весь дом проклинать алчных завистников, наговаривавших на хозяина. Внимательно изучив его, жрец собрал за ужином Санеру и Хазани. Мужчина был мрачен и молчалив. Женщина ничего не ела, уставившись на свои колени, а мальчик терпеливо ждал, пока не заговорит отец.       Это был единственный ужин, когда за одним столом собрались хозяин, его рабыня и сын. Обычно так трапезничают в законных семьях. В тот вечер Хазани показалось, что в один миг рухнули все барьеры и устои, что вынуждали Акила и Санеру придерживаться своих ролей. — Мы приходим в мир, причиняя боль, — повторил мужчина, нарушив напряженное молчание. Его бирюзовые глаза с теплотой и грустью смотрели на любимую рабыню. — Уходя, мы причиняем боль вновь. Хазани. Обещай, что ты позаботишься о своей матери. Санера заслуживает лучшей жизни, чем эта. — Я сделаю всё, чтобы она была счастлива, — пообещал мальчик. Он всё понял. Не было никакого заговора. Акил действительно был виновен и согласен принять казнь достойно. Он никогда не был воином, а всего лишь храмовым жрецом, но это не мешает ему уйти с честью. — Но господин, это безумие! — вскричала Санера. Её глаза были мокрыми от непролитых слёз. Как женщина, познавшая любовь, она не могла позволить, чтобы Смерть отнял у неё хозяина. — Моя прекрасная Санера, — впервые Акил по-настоящему ласково улыбнулся рабыне, протянув руку и коснувшись нежной щеки. — Мы все теряем кого-то дорогого нам, но нужно научиться преодолевать это. Нужно научиться переживать смерть.       Женщина не сдерживала себя. Проявив небывалую дерзость, она прижалась к мужчине и, уткнувшись ему в плечо, зашлась громкими рыданиями. Её сердце разрывалось от боли. Акил не стал упрекать её в этом. Крепко обнял, поцеловал в макушку и шептал о прекрасном будущем, что ожидает Санеру. Что она станет не только свободной, но и хозяйкой всего, что принадлежит Акилу. Она больше ни в чем не будет нуждаться.       Хазани сидел рядом, выжидательно глядя на отца. Ему тоже было больно и грустно знать, что это последний раз, когда он видит его живым. Но мальчик держался изо всех сил, хоть слёзы так и напрашивались.       Всю ночь они провели втроём. Акил и Санера вели себя, как настоящие муж и жена, прожившую счастливую жизнь. Хазани не мог налюбоваться ими и про себя надеялся, что матери повезёт и она найдёт своё новое счастье, в котором сможет утонуть и не думать о боли.       На рассвете Акил сам лично снял с шеи Санеры рабский ошейник. Поцеловав её в лоб, он простился с сыном, и вышел из дома.       Хазани не знал, как умер его отец. Слышал только, что казнь прошла быстро, и жрец не ударил в грязь лицом. Тем же утром Санера свалилась с высокой температурой и долго не могла прийти в себя.       Рабы, поняв, что в доме больше нет хозяина, поспешили сбежать. Осталась только Лициска и несколько юношей-рабов, которые прислуживали ей.       Все дни болезни Хазани проводил у постели матери, подбадривая её, что теперь она свободна и может считаться полноправной хозяйкой дома. Мальчик тогда еще не подозревал о том несчастье, что уготовила им судьба.       Едва Санера выздоровела, как в дом явился дядя Атсу. Младший брат Акила, который не пошел по пути предков и стал жалким торговцев, владеющим своей лавкой с парфюмерными маслами и благовониями.       Хазани видел его лишь пару раз, и то когда был совсем маленьким. Помнится, мальчику Атсу совсем не понравился. Толстый и приземистый, он сверкал лысиной и желтыми зубами. От него ужасно разило потом и чесноком, что казалось странным, при его-то роде деятельности.       Атсу явился предъявить права на владение имуществом покойного брата. — Ты ничего не получишь, — уверенно заявил Хазани, загородив родственнику проход в дом. — Всё, что принадлежало отцу, теперь принадлежит мне и матери. Так он сказал. — Рабы не могут наследовать имущество хозяев, глупый щенок, — тряс своими щеками Атсу, обливаясь потом. — Моя мать вовсе не рабыня! Теперь она свободная женщина. Отец освободил её. — А кто докажет это, глупый мальчишка? Кто докажет, что ты говоришь правду?       Не сдержавшись, Хазани набросился на Атсу. Он был быстрее и проворнее толстяка, поэтому успевал уворачиваться от потных ладоней мужчины. Но Хазани был всего лишь ребёнком.       Как по команде в дом ворвалась городская стража, следящая за порядком и исполнением законам. Согласно законам Дира, если кто-то умирал или его казнили, то имущество почившего переходило к ближним родственникам: детям, жене, братьям и сестрам. Но в случае с Акилом всё его имущество доставалось Атсу, так как тот был братом погибшего.       Санера и Хазани не имели никаких прав на имущество Акила. Первая была рабыней и не приходилась покойному женой, а последний был сыном рабыни и не имел документа, подтверждающего его прямое наследование или родство с хозяином.       Всё по закону. Всё честно.       Дом, рабы и другое имущество Акила отныне принадлежит Атсу.       В первый же день толстяк решил распродать дом брата и всё то, что было с ним. Считал, что так получит гораздо больше денег. Санеру, Хазани, Лициску и двух юношей-рабов Атсу забрал в свой дом. Ему нужна была рабочая сила. Поскольку он относился к более низкому сословию людей, то мужчина не мог себе позволить покупку рабов, но никто не говорил, что он обязательно должен их хорошо содержать.       Дом Атсу был беден. Раза в три меньше особняка Акила. Двухэтажное здание с двумя комнатами на первом этаже, и тремя на втором.       Все комнаты на первом этаже составляла парфюмерная лавка. Приторные ароматы благовоний впитались в одежды жильцов, в мебель и стены. Комнаты на втором этаже служили в качестве кухни и обеих спален. Полы, стены и потолок из неровного камня, потемневшего со временем. Вместо ковров дырявые грязные тряпки, и точно такие же висели над входом в комнаты.       В одной из комнат на полу лежал старый матрас, через который можно было прочувствовать весь пол. В другой же находилась кровать, с более-менее мягким, относительно свежим матрасом и постельным бельём. Совершенно не трудно догадаться, что данная комната с кроватью принадлежит самому Атсу. Жалкая коморка с прохудившимся матрасом служила пристанищем для его дочери, чистокровной дирийке Шани, которая теперь была вынуждена делить свои скромные апартаменты с еще двумя женщинами.       С первого дня было понятно, что с Атсу можно позабыть о нормальной жизни.       Внезапно разбогатев, толстяк незамедлительно обустроил свою комнату, и все вещи и мебель из спальни покойного Акила теперь служили ему.       Потерев ушибленную грудь, Хазани поморщился от боли. Налившийся синяк не успеет сойти, как новые покроют худое тело мальчика, став черными пятнами на бронзовой коже. Прижавшись лбом к запертой двери, Хазани старался как можно меньше вдыхать невыносимые пары отхожего места. Если верить Шани, то эта яма никогда не вычищалась от человеческих нечистот. По крайней мере, при ней такого не было.       С нетерпением дожидаясь наступления ночи, Хазани хотел верить, что с его матерью всё в порядке.       Атсу был плохим хозяином. Со своей дочерью он обращался как с рабыней, чего уж говорить о людях, которые на самом деле были невольниками. Атсу любил повысить голос на девочку, обругать, но старался никогда не бить её. Ему было не выгодно портить такой прекрасный товар, который можно продать за хорошие деньги. Вернее, удачно выдать замуж.       По отношению к двум юношам-рабам и самому Хазани, Атсу был жесток. Нисколько не щадил их. За малейшую оплошность избивал до потери сознания, а после запирал в отхожем месте без еды и воды. За всё время, а это, примерно за полгода, Лициска получила лишь раз плёткой по лицу, из-за чего теперь её щеку уродовал шрам. Но эта женщина мастерски умела прогибаться под Атсу. Она во всём ему поддакивала, терпела душные ночи под ним, его приставания и оскорбления.       Санере же меньше повезло.       Атсу она нравилась еще с тех времён, как месороскую рабыню купил Акил. Дядя был одно время влюблён в Санеру, несмотря на то, что придерживался чистоты крови, как и большинство дирийцев. Однако своеобразная любовь Атсу ничего хорошего не приносила женщине. Изнасилование, унижение, побои, работа по дому и обслуживание за деньги редких гостей толстяка. Таково проявление любви Атсу к Санере.       Снаружи послышались шаги.       Открыв глаза и отстранившись от двери, Хазани сжал кулаки. Он надеялся, что это не Атсу. Не хотелось падать ниц перед жирным ублюдком, который других людей ни во что не ставит.       Дверь открылась, и Хазани вышел наружу.       Вечерняя прохлада коснулась его тела, вызвав мурашки. Повернувшись к Шани, открывшей дверь отхожего места, мальчик вопросительно вскинул бровь. — Один из рабов очень сильно разгневал отца, — поспешила объясниться девочка, потупив взгляд. — Ты же знаешь, что из-за сломанной ноги он с трудом передвигается по дому. Отец посчитал его медлительность за дерзость и приказал на всю ночь поместить в ту яму.       Сморщив миловидное личико, Шани кивнула в сторону туалета. — Как на всю ночь? — опешил от такой нечеловеческой жестокости Хазани. — Неужели Атсу совсем не ведает, что делает? Раб может подхватить какую-нибудь заразу и умереть. — Чего стоит жизнь раба-калеки, когда с деньгами Акила он может теперь купить нового? — ответила вопросом на вопрос девочка, всё так же не поднимая глаз. Шани была старше Хазани на шесть лет, но эта разница особо не бросалась в глаза.       Несмотря на ненавистного Атсу, мальчик любил девочку, как сестру. — Отец приказал отпустить тебя, чтобы наказать того раба, — подняв глаза, Шани вцепилась в руку Хазани. — Прости. Прости меня и моего отца. — Не ты должна просить прощения, — тихо сказал мальчик, погладив сестру по плечу.       Донёсшиеся из дома крики агонии заставили детей забежать внутрь. Успевший насмотреться на многое за полгода в доме Атсу, Хазани ожидал всего. Он уже заранее приготовился к тому, что в один из моментов схватится за нож и прикончит ненавистного дядю. Даже был готов понести наказание за убийство свободного дирийца.       Вбежав в парфюмерную лавку, мальчик и девочка замерли на месте.       От кассового стола тянулся кровавый след. У противоположной стены, содрогаясь в агонии и рыдая, забился в угол один из юношей-рабов. Всхлипывая, он прикрывал руками колено. Сквозь пальцы обильно сочилась кровь. Над ним стоял Атсу и бил несчастного отрубленной ногой.       Закричав от ужаса, Шани бросилась к мужчине. — Папа, остановись! — сквозь слёзы начала умолять девочка. Вцепившись в рукав родителя, она отчаянно дёргала его. — Прошу тебя, прекрати! Ты убьёшь его! — Пошла вон, дура! — гневно рявкнул Атсу, оттолкнув от себя дочь. Отбросив в сторону отрубленную ногу, он схватил раненого раба за волосы и потащил за собой. — Не ори, грязный ублюдок! Не смей осквернять покой и слух благочестивых дирийцев своими варварскими криками! — Нет, прошу вас, господин! — надрывал глотку от воплей юноша, вцепившись в руку хозяина и оцарапав кожу ногтями. — Ах ты блядина! — оскалившись, Атсу пнул раба в живот. И пока тот пытался наполнить лёгкие воздухом, мужчина взял со стола с ароматными маслами в склянках дубинку. Первый удар был нанесён по лицу юноши, разбив нос. Второй пришелся на пальцы рук. — Стой! Хватит! — сжав кулаки, Хазани не обдуманно набросился на дядю, принявшись избивать его руками. Он был всего лишь ребёнком. Мальчиком, уверенным, что сможет всех защитить и спасти.       Как же сильно он ошибался. — Грязный сучонок, вот как ты отплатил мне за заботу о тебе и твоей шлюхе-матери! — несмотря на всю свою неповоротливость, Атсу всё же смог увернуться от кулаков племянника. Ударил дубинкой в висок.       Звенящая боль заставила пошатнуться. Хазани резко затошнило.       От удара в спину он потерял равновесие, рухнув на пол.       Атсу стоял над ним. О чем-то громко сокрушался, размахивая дубиной.       Словно в тумане, Хазани видел, как к нему подлетела мать. Санера была напугана и о чем-то спорила с Атсу, каждую секунду ожидая получить от него удар. — Моё счастье? — с тревогой в голосе звала мать, пытаясь растормошить сына. — Радуйся, что я не забил до смерти твоего ублюдка, — орал Атсу, угрожающе размахивая дубинкой. — От него одни убытки. Запомни, шлюха, что я долго терпеть не стану. Продам твоего выблядка первому, кто пожелает купить его. А если покупателя не найдётся, то продам нашему соседу. Он за деньги устраивает представления, где волки заживо пожирают рабов. — Ты не посмеешь! — голос Санеры дрогнул, выдавая её страх. — Еще как посмею, женщина. Я ваш хозяин, а вы мои рабы. Чем ты думала, когда рожала столь бесполезного раба? Кому сдался полукровка? Его никто в бордель не возьмёт. Даже для работы в поле. — Он сын уважаемого человека. Сын твоего брата, Атсу! — Ты, видно, забыла, что Акила уже нет в живых. Кто докажет, что мальчишка его сын? Никто. А теперь убери своего ублюдка с глаз долой, пока я не передумал.       Не говоря больше ни слова, Санера помогла Хазани подняться с пола и поволокла его в комнату наверх. Мальчик уходил, слыша крики и плач покалеченного раба, которого теперь за целую ногу волокли на улицу.       В спальне, которую теперь закрывала деревянная дверь с тяжелым засовом снаружи, на полу лежали три прохудившихся матраса. Старые, истончившиеся, пропитавшиеся запахом человеческого тела и сыростью, они не спасали от холода в ночи. Через них можно было прочувствовать каждый камешек и бугорок неровного пола.       Атсу считал, что это более чем достаточно для рабов. Правда, именно в этой комнате жили в основном девушки. Шани, Санера и Лициска были вынуждены терпеть общество друг друга. И если первые две находили общий язык, то горделивая дирийка предпочитала быть в стороне. Юноши-рабы и Хазани спали на первом этаже, запертые в очень тесной коморке, где приходилось прижиматься друг к другу вплотную.       Заведя сына в комнату, Санера усадила его на свой матрас и принялась осматривать повреждения. Огромный синяк на груди, наливающаяся гематома на спине над поясницей и разбитый висок. — Ничего, это скоро пройдёт, — ободряюще прошептала женщина, прижав Хазани к себе.       Закончив приводить себя в порядок для ночи с Атсу, Лициска подошла к окну. Оно всегда было открыто, ибо не имело ни стекла, ни ставень. Только тоненькую грязную занавеску, которая плохо спасала от комаров и мух. — Надеюсь, что меня никогда не постигнет подобное, — Лициска попыталась сказать это, как можно было равнодушно, но дрожь выдала её страх.       Словно получив команду, Хазани и Шани подорвались с места и подошли к окну.       В свете заката они могли видеть, как Атсу тащит за ногу кричащего от боли и ужаса раба. Юноша отчаянно размахивал покалеченной конечностью и руками. Но Атсу был непреклонен. Открыв дверь туалета, он с силой попытался затолкать сопротивляющегося мальчишку внутрь. После двух неудачных попыток, мужчина не придумал ничего лучше, как оглушить раба.       Несколько сильных ударов по голове и тело обмякло.       Благополучно скинув раба в отхожую яму, Атсу побрёл в дом.       На следующий день мужчина приказал вытащить юношу из туалета.       С трудом сдерживая рвотные позывы, Хазани и другой раб, вытащили тело покалеченного юноши, чтобы Атсу мог обсыпать его бранью и приказать скинуть обратно. Видимо, мальчишка упал в яму вниз головой, захлебнувшись фекалиями и мочой, из-за чего умер.       Для всех остальных в доме это было уроком. Теперь в туалет было страшно ходить, ведь труп покалеченного раба так и продолжал разлагаться в яме, распространяя зловоние на всю округу.       Не прошло и недели, как на деньги Акила Атсу нанял рабочих и купил рабов. В спешном порядке они возвели пристройку к дому, в которой находились три роскошные комнаты, обставленные вещами из особняка покойного жреца.

***

      Закончив омовение, Хазани тщательно обтёрся полотенцем и вышел в коридор, где его дожидался Курций. Старый управляющий дома, который служит Косею Сади не первую тысячу лет. Приятный на внешность мужчина с короткой умасленной желтой бородкой, как и прямые волосы, заплетённые в тугую косую, ниспадающую до самой поясницы.       В отличие от Косея Курций не носил белого платья или туники, предпочитая тёмно-пурпурный хитон с золотой оторочкой. — Отлично, — кивнул управляющий, внимательно оглядев нового раба. — Теперь, когда ты чист, я могу приступить к осмотру. — Какому осмотру? — насторожился Хазани, не видя ничего хорошего в придирчивом взгляде Курция. — Я должен убедиться, что ты подходишь нашему господину, — словно объясняя неразумному ребёнку очевидные вещи, раздраженно ответил мужчина. — Наш господин предпочитает идеальные вещи. Без изъянов. Если таковые у тебя всё же имеются, то мы должны постараться от них избавиться.       Сделав жест следовать за ним, Косей направился в комнату напротив купальни. У Хазани не было иного варианта, кроме как повиноваться. Войдя в помещение, он уловил сильный запах медицинского спирта, наполнявшего комнату.       В центре стояла деревянная кушетка, устланная алюминиевыми листами на лежачей поверхности. Рядом стоял стол с медицинскими инструментами и различными склянками, в которых находилась какая-то жидкость. — Снимай одежду и забирайся на кушетку, — холодно приказал Курций, ополоснув руки в спиртовой жидкости.       Юноша подчинился. Раздевшись, взобрался на кушетку, послушно лёг на спину, кожей ощущая холод медицинского металла. — Раздвинь ноги, — велел управляющий — Зачем? — тут же ощерился Хазани, не спеша выполнять подобный приказ. — Затем, что так надо, — нахмурился Курций, звонко ударив пятернёй по бедру раба. — Давай, шевелись! Я не намерен тратить весь вечер на общение с тобой.       Стиснув зубы, и с трудом заставив себя выполнить приказ, Хазани отвёл взгляд. Сколько раз ему приходилось вот так лежать на спине, пока очередной насильник пыхтел на нём, стараясь причинить как можно больше боли? Сколько раз он видел, как шлюхи с радостью ублажают своих любовников? Сколько раз ему доводилось видеть отрешенные взгляды сломленных юношей и девушек, которых снова и снова пускали по кругу?       Он видел, как в подобной позе, сквозь слёзы, мать принимала в своё лоно член Атсу. Как наутро не могла смотреть в глаза сыну. — Что это? — озадаченно нахмурил брови Курций, разглядывая шрам от ожога в паху раба.       Сам бы Хазани никогда не показал столь постыдную метку на своём теле добровольно. Это не тот шрам, которым может гордиться и хвастать мужчина. Ожог в паху напоминал разорванную половинку солнца. Клеймо шлюхи. Даже не проститутки, что отдаётся за деньги или же за еду и кров, а именно шлюхи, что трахается бесплатно со всяким, кто возжелает её тела. — Стоит ли мне верить этой метке? — задумчиво пробурчал Курций, поморщившись от отвращения. — Оказавшись в плену войска царевича Шера, я получил это, — сухо пояснил Хазани, не желая вдаваться в подробности о жизни военнопленного. — Тогда встать на четвереньки, — приказал управляющий. Сложно было понять по лицу этого человека, принял ли он во внимание слова юноши или нет. Самому Хазани хотелось надеяться на первое.       Неуклюже сменив позу и оттопырив зад, он опустил голову. К лицу прилила кровь.       «До чего же постыдная поза, — думал про себя юноша, поджав губы. — Постыдная и удобная. Когда тебя берут сзади, то не придавливают всей тушей к земле».       Руки Курция без прелюдий раздвинули ягодицы. Проведя указательным пальцем по поверхности сжатого комочка мышц, он резко погрузил его.       Хазани дёрнулся, тихо зашипев.       Сначала один. Затем второй указательный следующей руки и попытался ими раскрыть анус юноши, чтобы разглядеть внутренности.       Морщась от неприятных ощущений, Хазани прикрыл глаза. Сделал глубокий вдох, пытаясь сильно не напрягаться и не нервничать.

***

      Терпеливо дожидаясь мать под дверью нового дома Атсу, мальчик сжимал кулаки всякий раз, как слышал её сдавленные крики. Лициска, лживая змея, обычно стонала под толстяком, извиваясь под ним и имитируя оргазм. Она делала всё, чтобы понравиться хозяину. Чтобы избежать наказания от него. Но Санера была не такой. Не успев отойти от смерти Акила, она каждый раз сопротивлялась, когда толстый и потный Атсу, провонявший насквозь чесноком, пытался изнасиловать её.       Помимо пристройки к основному дому, мужчина обзавёлся стражниками-рабами, обученными подчиняться только хозяину. Именно они не позволяли Хазани подобраться поближе к ненавистному родственнику, чтобы прирезать его.       Стоящие у входа в постройку двое мужчин пристально смотрели на мальчика, нервно сжимая древки копий в руках. В случае малейшей опасности, стражники немедленно убьют её причину.       Через прозрачное стекло входной двери, Хазани мог видеть, как Санера стояла на четвереньках. Одежда была с неё сорвана, а позади женщины пыхтел Атсу.       Более отвратительного зрелища мальчик никогда в жизни не видел. И был уверен, что не увидит более. Но всем людям хоть раз, да свойственно ошибиться.       Внезапно Атсу замер. Кончив, он поднялся и пнул рабыню в бедро.       В спешке, Санера натянула рваную одежду и выбежала из пристройки, едва не сбив с ног сына. Хазани устремился за матерью. Женщина не спешила возвращаться в свою комнату. Добежав до дерева, что росло возле отхожей ямы, она рухнула на землю. Стеная и захлебываясь слезами, Санера принялась рвать на себе волосы и бить кулаком в грудь.       Когда её начало рвать, Хазани заботливо придержал волосы матери. Они так и не утратили своей природной шелковистости в этих ужасных условиях. — Мама, так больше не может продолжаться, — заговорил мальчик, помогая Санере сесть. — Мы не властны над своей судьбой, — шмыгнула носом женщина, повернувшись к нему лицом. Некогда прекрасные ярко-сиреневые глаза утратили былой блеск. Под ними залегли синяки, а от голода лицо стало еще более худым. — Это не так, — не хотел соглашаться с ней сын. — У нас есть шанс изменить судьбу. Начать другую жизнь. Нужно бежать, мама.       Сжав тонкую кисть в своих руках, Хазани с решимостью смотрел в глаза матери, надеясь найти понимание. — Это наш шанс. Возможно единственный. — Бежать? — опешила Санера. — Но куда? — Куда угодно. Хоть в другой город, хоть в Ривенгур. Начнём жизнь заново. Ты наконец-то станешь свободной. — О, моё счастье, — вздохнула мать, прижав сына к себе. — Ты еще слишком юн и многого не понимаешь. Я рабыня. Если я сбегу и меня поймают, то нет гарантий, что мои ноги окажутся на месте. Мой милый, прекрасный Хазани… — А что ты предлагаешь?! — зашипел мальчик. — Сидеть и ждать, пока нас всех не забьют до смерти? Или пока Атсу не умрёт? Скорее вымрут все Первые, чем Смерть решит прийти по душу этого ублюдка. — Боюсь, что у нас нет выбора, — выдохнула Санера, опустив взгляд. Хазани видел, что она сломлена, но надеялся, что это еще можно исправить. — Нет, мама, выход есть всегда! — не желал сдаваться он. — Прошу, давай сбежим? — Куда мы пойдём? — бесцветным голосом говорила она, поднявшись с земли и направившись к дому. — У нас ничего нет. Ни денег, ни еды, ни свободы. Ох, моё сокровище, как же не вовремя ушел твой отец. — Мама? — глаза мальчика защипало от слёз обиды. Он не понимал, почему Санера отказывалась бежать от хозяина-тирана. Разве может быть хоть что-то страшнее того, что им уже пришлось пережить?       Все последующие дни мальчик не оставлял попыток достучаться до матери. Он просил, умолял её сбежать, но всё бесполезно.       Санера сломалась слишком быстро. Постоянные побои, угрозы, насилие и голод сделали своё дело. Очень скоро женщина была готова выполнять всё, что ей прикажет Атсу, лишь бы он не трогал Хазани и не морил их голодом.       Возможно, мальчику следовало быть благодарным, что Санера так жертвовала ради него, но сам Хазани испытывал лишь ненависть к себе. Он не хотел, чтобы мать унижалась. Не хотел, чтобы она и дальше продолжала быть рабыней.       Раз Санера не намерена бежать, то Хазани принял решение, которое тогда ему казалось самым правильным. Он сделает всё возможное, чтобы добиться для матери свободы. Атсу не посмеет отказать племяннику в его просьбе, если у того будет достаточно денег для выкупа рабыни.       Так думал ребёнок, еще не до конца узнавший, насколько жестокими бывают люди.