учитель и лис

      Я щурился от яркого солнца на чистейшем небе. Глаза уставали от перелива желтого вокруг. На дорогах блестели лужи после ночного дождя. Дождевые черви скользили по грязи, оставляя едва заметные полосы. Сейчас они стали добычей ворон, что по-хозяйски разгуливали перед небольшим бывшим самурайским имением.       Ворот у него не было, двери буддийского храма открыты всем желающим и нуждающимся. Молодые парни в монашьих рясах чистили дорожку перед святилищем. Мне казалось то забавным и нелепым, так как сути уборки после дождя я не понимал. Но то могло быть обычной практикой их пути праведного.       Сюда меня привели ранним утром, когда воздух ещё не нагрелся, а влажность с утренней прохладой была приятной. Ближе к полдени воздух становился невыносим, сдавливающим лёгкие. Казалось, префектура Гифу не отличалась резкими изменениями в климате, находясь вблизи с Нагое. Однако, честности ради, первые дни здесь выдаются тяжёлыми.       Я стоял под развесистыми кистями ивы, прячась от полуденного солнца. Вороны побирали сухих, выжженных червей с дороги. В бреду мне казалось, что от земли тянулся едва заметный пар. Я потёр глаза, пытаясь избавится от мутности нагретого воздуха.       Благо я взял рубашку с короткими рукавами, отчего день давался легче полагаемого. Завершив с лакомством, вороны обратили свое внимание на меня. Чёрные бусинки их глаз неотрывно следили за мной. Как я сорвал листья ивы, как начал рвать их, оставляя стеблевую ниточку. Меня это начало настораживать, вспоминая вчерашнюю встречу с лисом, который вовсе и не лис. Дзинко — было верным тому существу название. Не каждый день встретишь мужчину-лиса, говорю, будто я каждый день встречал кицунэ.       — Знали ли вы, что монахи в старину звали враждебные к себе монашеские школы искусств — тэнгу? — под ивой появился старейшина. Он курил гадкий по запаху табак.       — Для человека, который не верит во всякую нечисть, вы очень осведомлены, Сиканоин-сама, — ухмыльнулся я, оттягивая ворот рубашки. — Это возникла из образа жизни тэнгу. Они единственные ёкаи, который сбиваются в кланы и ведут монашеский образ жизни, наподобие людей.       — Я в детстве любил читать сказки, — скривился рот старейшины в улыбки. Он не докурил сверток табака и бросил его в свору ворон, которые слетели на провода. — Нам всем в детстве рассказывают про страшных -онн, про домовых и лис-обольстителей. Но времена меняются. Страх перед незримым становится страхом видимым.       Старейшина направился по дороге вдоль полей монастыря, где юноши осушали рис, вылавливали мелких карпов из воды. Я шел следом. Поля сменились низкими ноками, заросшими высокой травой. Двери в одну из домов были открыты, несущая стена развалилась со временем. Во дворе виднелась вытоптанная кем-то узкая тропинка. С детским любопытством я подошел к свалившейся ограде: в разбитом запылившемся окне показалось нечто. Мужчина трупного цвета лица с пролежнями, одетый в традиционную одежду айнов — айну-кайси. Я немного резко дернулся и отпрянул от ограды, разломав прогнивший брус под ногами.       — Всё в порядке? — обернулся на звуки старейшина.       — Да, просто показалось, что в ноке кто-то живет, — я скорее поравнялся с ним.       — Медведь, наверное, забрёл туда, — Сиканоин шёл, закинув руку в ворот кимоно.       — У вас медведи водятся? — я нервно сглотнул.       — Конечно, — рассмеялся мужчина.       Под высокими кипарисниками и вечнозелеными дубами было прохладно. Провода оборвались, как мы отошли от храма. В оставшейся части села не было заселенных домов, уже, наверное, как полвека. Дорога немного подсохла, но оставалась влажной и скользкой в теневых участках пути. Широкая тропа завернула на пустое цветочное поле с расцветающими азалиями.       Занесенным низкой свежей деревянной оградой стояла минка с тросниковой крышей, родом их эпохи Мэйдзи. К зданию вела, вытоптанная тропинка в высокой траве: высокие лопухи и полынь, заполняющая местность горьким ароматом. Сам дом был смесью классической ноки и самурайского дома: имел короткую веранду, находясь на возвышении; седзи были задвинуты в рамы; две комнаты, с открытыми участками; стены отделанны деревом. В большой комнате было несколько новых парт, на стене висела доска, был и учительский стол. Уже было чудом, что в селе было здание школы, главным его минусом становилось лишь отдалённость.       — Ну, что скажите, дорогой учитель? — Сиканоин присел за парту.       — Неплохо, — я совершенно не знал, что ответить. Это место очень разилось от моей школы в Сеуле, и тем более на первую среднюю школу. С другой стороны меня пугало, что помимо обучения на меня падала ответственность за поддержание порядка в школе и на его территории.       — Согласен, не сравниться со столичными школами, но мы старались для детей. Младшее поколение наше будущее, говорил мой отец, предыдущий старейшина. И я с ним полностью согласен, — Сиканоин вновь закурил.       — Учебников ведь нет, я правильно понимаю, — старейшина помотал головой. — А школьные принадлежности для детей: ручки, бумага?       — В соседней комнате в шкафу под ключом у нас есть небольшой набор ручек и тетрадей, краски с кистями. Это было проще закупить, чем учебники на каждого ребёнка, — испустил дым мужчина. — Возможно, вы не совсем понимаете своего назначения сюда, однако нам важно дать базовые знания для детей. Закон об обязательном начальном образовании есть, но школы роскошь для глухих мест.       — Понимаю, — я нахмурился от горечи правды. Образование для меня было доступным всегда и не казалось чем-то этаким.       — В общем, на скором сельском собрании я сообщу, что дети вновь могут ходить в школу, — поднялся старейшина.       — А можно узнать, как давно не стало предыдущего учителя?       — Полтора года должно быть прошло уже. Хороший человек был, но детям отчего-то не нравился, — мы закрыли школу и направились обратно в село. — Было проблематично найти нового учителя. Однако вы стали нашим спасителем, Накаджима-сама.       — Я рад, — неловко улыбнулся.       Я сидел на веранде вечером того же дня, распивая чай с Фумико. Она наконец освободилась от дел и согласился попить со мной чаю. В этой семье она была единственной, к кому я мог испытывать хоть толику симпатии.       Момо, младшая дочь старейшины, сновала со мной целый день. Я разбирал свои учебники — она сидела рядом и в невпопад спрашивала: а это что? а это как? ну, это неправда. Я был бы не против, однако с часа такого сидения начинала голова болеть от бесконечного жужжания пчелиных мыслей Момо. Я, конечно, любезно ей объяснял те или иные явление, но она, в общем-то, меня не слушала. И отчего я чувствовал себя шутом для её развлечения. Момо звенела везде, отчего её прибывания казалось удущающим.       Сиканоин пообещал, что в ближайшие дни закончат приводить в порядок дом для «дорогого учителя», и я смогу переехать туда. Подальше от большой фамилии.       — Простите мою госпожу, — начала Фумико, отложив фарфоровую чашку. — Она должно быть уже утомила вас за этот день.       — Ничего, не стоит извинятся, — опешил я, улыбнувшись.       — Вы слишком добры к её капризам. Стоит ей сказать, чтобы она вас не беспокоила, — ответила домослужительница. — Все ей и так во всем потыкают.       — Что ж в этом такого? — я вглядывался в сгорающее на закате небо, дышать становилось легче.       — Тогда ей нужен будет потыкающий муж, каждому ли такая жена нужна? — Фумико по-матерински беспокоилась о судьбы дочери хозяина, что трогало меня. Не имея своих детей, ей не была чужда материнская любовь.       — Я не знаю, — пожал плечами. Я и не задумывался об этом вопросе. Меня все спешили поженить. А на ком какая разница?! — Да кому-то и нужна будет. Странно так говорить о человеке, будто он пригодная или нет вещь. Должно быть она знает много искусств.       — Она плоха в них. Признаться, моя мама говорит, что на их роду какое-то проклятие будто, — женщина взяла чашку и отпила чая.       — Это ж как?       — Будто кицунэ прокляла всех девушек в роду: они либо выходят неудачно замуж, либо вовсе не выходят, — грустно ответила Фумико.       — А что они кицунэ такого сделали? — мне стало интересно. Была ли это одна и та же кицунэ, что кошмарила здешних жителей.       — Мама говорит, что они мерились красотой. И дочь самураева была в разы краше ёкая. Отчего лиса разозлилась и наложила на ее род проклятие.       — Сейчас бы таким бредням верить, — возникла из-за угла Момо, явно подслушивала наш разговор. Говорила она злобно и обижена, от того на её светлых глазах наворачивались слезы. — Бред-бред. Я найду себе мужа и получше вашего. Никогда не останусь в девах, как ты, Фумико.       — Она не… — не успел я договорить, как меня перебили.       — И чего же ты знаешь о моей жизни, несносная девчонка?! Я лучше буду жить в свое удовольствие, чем бежать за каждым, кто проявит ко мне хоть каплю внимания, — я рефлекторно сгорбился, закрываясь от нарастающего конфликта.       Отчего-то мне не нравились слова ни Момо, ни Фумико. Сжал в руке чашку по крепче, сжимал так, что она треснула. Я и не заметил в женской ругане, как чашка разбилась в руке, воткнувшись осколками в ладонь. Я прошипел и глядел на собирающаюся каплями алую кровь. Женский вскрик и резкое карканье ворон на проводах меня отрезвили.       — Ацуши-кун, — Момо фамильярно позвала меня. Я обернулся к ней. — Господи, это из-за тебя, Фумико.       Женщина побледнела и скорее покинула нас со словами: «Сейчас-сейчас». Момо взяла мою руку своими леденяшими маленькими аккуратными ручками. По потерянным глазам я понял, что она и не знала, что делать в таких ситуациях. Вскоре вернулась Фумико с ковшом воды и белыми накрахмалеными полосками ткани.       Я все ещё глядел на уже перевязанную рану. Она щипалась и не так сильно болела. Грустно было, что чай я не допил, а Фумико и Момо рассорились на пустом месте. Мне было стыдно, что случилось то по моей вине. Не пригласи я Фумико на чай и не было, наверное, той беседы, что задела Момо.       Дзасики поглаживала мою руку второй ночью в этом доме. Я мечтал скорее покинуть эти давящие светлые стены, честно, был готов жить в здании школы. Лишь бы не возвращаться в это место. Я не смог уснуть до полночи, лежал вертясь от стороны в сторону.       Седзи, ведущие в коридор, немного отъехали в сторону из щели показалась темная голова Момо. Она не звенела искрящей легкомысленностью, без своих длинных серёжек в легкой хлопковой юкате. Даже в темноте, едва освещяемой лучами полной луной из открыт фусум, её глаза были светлыми и сияли недобрым умыслом. И не я один, глядящий на неё верх ногами, это видел. Дзасики-вариси под боком немного напряглась и сжала ладонь сильнее. Боль током прошла по руке, и я тихо ойкнул.       — Я так и знала, что ты не спишь, — она пролезла в комнату, и подобрав под себя ноги тихонько задвинула обратно седзи. Я присел на футон.       — Что ты делаешь? — грубовато прошептал я, сам от себя не ожидая такого. Девушка обиженно и виновно опустила глаза.       — Я хотела извиниться за сегодняшнее, — она на четвереньках подобралась ко мне, подобно какому-то зверю. Сердце в груди безумно забилось, живот стянуло узлом от ненавязчивого чувства страха перед Момо. Едва ли человек с хорошими намерениями попросится извиняться посередине ночи. Ноги отозвались онемением, когда все в разуме кричало: бежать.       — Это можно сделать и с утра, — я отсел назад, в попытках убежать от такого грубого вторжения в мои границы.       — А ты действительно милее без очков, — томно ответила Момо, пройдясь пальцами по груди. Тогда сердце уже будто начало больно бится о ребра, моля о спасении. Я поперхнулся воздухом, неспособный ответить. Тихонько кашлянул, потом громче, нагло хватая воздух ртом.       Я, напуганный, скованный чужой уверенностью, задохнулся ею. От накатившего страха на уголках глаз собрались слезы. Я не чувствовал большего отвращения к человеческому телу, как когда полы юкаты распахнули. Чего эта девушка добивалась, я не мог понять: неужели страх быть одинокой овладел ею, свел до безумства и отчаяния.       — Достаточно, — я накинул на неё одеяло. — Ужасное извинение.       — Неужели… — с отвращением ответила Момо, пока я пытался унять дрожь в теле. — Как же мне извиниться тогда?       — Для начала, это делают словами. И в конце концов, утром. А теперь уходи, — я говорил через немогу, пребывая в непроходящем ужасе.       Момо ушла тихо, и я изнеможденно упал на футон обратно. Летняя духота забивалась в лёгких, тяжелые вздохи и выдохи. Один за другим прошла бессонная ночь. По утру скорее я ушёл в школу.       В небольшом амбаре за школой я нашёл заржавевшую косу и вилы. Труд поможет очистить голову, поможет забыть прошедшую в безумстве ночь. Однако, признаться, я не умел косить. Да и косу в руке никогда не держал. Порывшись в деревянным ящиках под полками в амбаре, я нашёл что-то похожее на точильник, надеялся, во всяком случае, что это он и есть.       Присев на край веранды, я начал разглядывать, как держать точильник и как им пользоваться. На заржавевшем металле виднелась чуть светлая полоса, которая и должна была острой. И тут, наверное, как с ножем, движения в одну сторону под определённым углом. Худо-бедо сточив косу, я взял её в руки и встал у высокой травы. Теперь надо было вспомнить тех мужичков на поле, которых я встретил на пути к селу. Они косли сено всегда в одну сторону с право на лево.       Пару раз попробовав, я принаровился держать инструмент в руках. Процесс стал даже чем-то медитативным: с право на лево и вновь. Усилий прилагалось не мало, и с моими начальными умениями ушло полдня на одну половину дворика перед школой. Руки начали к этому моменту ныть, повязка потемнела и немного растянулась на ладони. Я весь вспотел.       — Работаем, — окликнул меня старейшина. — Вот, это я понимаю рвение. Проснуться никто не успел, а учителя нет. Он оказывается чистить участок перед школой ушел. Молодец.       — Добрый день, — я смахнул пот со лба. — У вас ко мне какое дело?       — Ах, да. Пришёл сказать, что с твоим новым домом закончили, — как удачно.       — Да?! Прекрасная новость, — улыбнулся я.       — В смысле, вам у нас совсем не нравилось? — стал серьёзным мужчина, и я напрягся. — Да я шучу, чего ж вы перепугались.       — У вас было хорошо, — посмеялся я.       — Ну, и отлично. Заканчивай с работой и пошли, смотреть дом, — закурил Сиканоин.       Дом был, в общем-то, обычным из тёмного дерева. Сам он был маленький, состоял из трех жилых комнат и фуро, которая стояла без фундамента. Комнаты были пустоваты и без излишеств. Я присел на веранде, разглядывая маленький дворик с кустом олеандра и глицинией. Возможно, это было домом бывшего учителя, полагал я. Нока находилась недалеко от поместье старейшины, что немного пугало.       Я присел отдохнуть на веранду за гостиной и из неё выглянула маленькая девочка в красном кимоно с белыми цветами в волосах. У этого дома тоже была дзасики-васики, ей должно быть было одиноко последние полтора года в этом доме. Она присела рядом со мной и взглянула на меня. Меня немного отдернуло от проникновенного взгляда лазурных глаз. Сразу поняла, что я её вижу?!       — Я не взял конфетки с собой, в следующий раз угощу тебя, — тихо сказал я.       — Ну, как вам, дорогой учитель? — с грохотом приземлился рядом Сиканоин.       — Чудесное место, — блаженно ответил я.       — Отлично, — погладил свой живот старейшина. В моем животе заурчало очень сильно, что я согнулся пополам от боли.       — Пора отобедать, не находите? Вы небось и не завтракали, — посмеялся от моего вида старейшина.       К вечеру я переехал в дом. Сам затопил фуро, натаскал воды с колодца. Деревенская жизнь была утомительная. Полностью отмывшись я сидел с бенто от Фумико и уплетал довольно поздний ужин на веранде в дворике с дзасики-васики.       — Раз мы живем здесь вдвоём теперь, может тебе имя дать? — я посмотрел на девочку. Она слегка кивнула. Улыбнувшись, я добавил: — Кека.       Наевшись, я лежал на досечках в усталости. Надо было подняться и дойти хотя бы до футона, но отзяку было слишком много. И я переоценил себя в его переваривании. Так лежа я глядел на звёздное небо. Где-то шелохнулась трава, пели цикады. Приятная прохлада обнимала этой ночью.       Где-то на глицинией каркнула ворона. Нахмурившись, я поднялся с веранды. Разве вороны ночью передвигаются как-то. Направившись в её сторону, я наступил на что-то мягкое у олеандра. Нечто издало жалобный всхлип: лиса. Да не просто, а та самая лежала под моими олеандрами. Весь израненый с кровавыми пятнами на буром мехе.       Я запланиковал и поднял её на руки, скорее перенесся на освещённую веранду. Как реанимируют лис? Сердце колотилось в ушах, паника стянулась болью в раненной руке. Я не успевал думать, пока тело что-то пыталось сделать. К чему-то этим вечером я пытался сделать искусственное дыхание лисе. Но очень скоро очнувшись, я спотыкаясь ушёл на кухню. Где в шкафчике были бинты, и стоял чан с кипеченной водой. Набрав необходимые предметы в охапку, я скорее принялся оказывать помощь своему хищнику. Не самое логичное решение, однако ворона ведь не случайно позвала?       Промыв и перевязав раны, я скинул на пол какие-то старые тряпки, что нашел в комнате с инвентарем для уборки, и положил лису на них, чтобы было мягко. Надежды на лучшее у меня не было. Раны в двух местах были пулевые. У всех ли в селе есть ружье, а по пуху во рту можно предположить, что он хотел похитить курицу. Один единственный лис на всю округу и такой безрассудный.       Я нежно погладил его, будто бы пытался ему украсить боль цветами смягчения. И все же лисы красивые и забавные. Я читал, что они часто в поисках добычи прыгают в снег зимой, и то зрелище должно быть веселым. Я раскашлялся. Черт бы побрал этот недуг.       Ко мне присоединила Кека с ножом в руках. Она пыталась проткнуть лису хвост, но я скорее схватился за её ручонки.       — Ты где нож взяла?! — я забрал нож из её рук. — Нож детям не игрушка.       Я услышал недовольное фыркание перед тем, как, по-моему мнению, она ушла за другим ножом на кухню. Кеке не нравился этот лис, её можно понять. Мне лис, заявивший о том, что я его добыча тоже не был по душе. Но если кто бы то не был просил о помощи, я не могу пройти мимо. Выздоровеет, прогоню его отсюда. Я закрыл двери в гостиную.       По утру перед тем, как пойду в школу, я решил проведать нашего лиса в гостиной.       Человек.       На тряпках лежал и сопел мужчина в коричневых лохмотьях с тёмными вьющимися волосами, вдоль и поперёк обмотанный бинтами. Я закрыл гостиную вновь, пребывая в некотором ошеломлении. Дзинко.       Молодец, Ацуши. Постарался от души.