Часть 1
5 января 2023 г., 12:56
Полумрак душного бара завесой мрака улетает в ночь, до которой ещё было невообразимо далеко, а всё же на улице уже стемнело - световой день угнетал своей неприкосновенной короткостью и горьким послесловием, обещаясь напомнить о себе лишь к весне, когда наконец вновь сумеет растянуться до самой ночи, вкусив белые ночи северного Петрограда. Было нечто романтичное как в опавших мертвых листьях под ногами, так и неопрятном смраде сырости вперемешку с плесенью, а всё же дивятся на это жители города с неприязнью, кутаясь с головами в шапки и шарфы из шерсти убитых зверей. Гул их голосов, перекликающихся между голыми стволами вековых деревьев, отражался даже здесь, в сокрытом с лишних глаз уголке, который казался ужасно тихим не только от того, как пусто было в извечно многолюдном и раздражающе грязном месте, полном тараканов и всякой иной заразы. Сегодня здесь наконец восстановилось запустение, виной которому стало начало недели, завершать какое пьянкой не гоже благородному господину, какой, казалось, в эти края и носа своего не станет совать, привыкнув к нежным подушечкам из заграничного бархата и до треска начищенным фужерам с французским шампанским. Куда уж стремиться к сему уровню простой забегаловке, протертой донельзя и тем не менее знаменитой на всю культурную столицу, став рваной раной ее репутации, из которой сочился гной пороков и внутреннего мира обывателей, смешавших крестьян с грязью, но не заметивших однако, как сами по уши утопали в отходах. Прекрасного здесь, в темном закутке довольно пугающе размашистого здания, было мало - пыльная обшарпанная барная стойка, шаткие стулья, тонкие ножки которых гнулись под особо полными и раздутыми посетителями, уставшие официантки в фартучках и огромными подносами да пустота с тишиной.
Даже звук клавиш затих - затянулся молчанием безлюдного в этот ранний вечер борделя, словно небо, сокрытое тучами. Только и слышно со стороны сопение усталого раба своего таланта, который улёгся лбом поверх черно-белой полосы клавиатуры, обжигая воздух неприятным аккордом, который, впрочем, спустя пару минут диссонирующего гула стих бесследно.
Зацепиться здесь взглядом за нечто примечательное было невозможно совсем, настолько здесь было страшно неприятно находиться. Словно нечто липкое обволакивает с головы до ног, притягивает к заляпанной не то кровью, не то пятнами вина стене, чтобы стать единым и проглотить к чертям. До этого момента в одушевленность зданий верилось с трудом, но любой наблюдатель, оказавшийся здесь впервые и не разглядевший здесь собственные прелести порока, с уверенностью бы заявил - душа этого места давно сгнила, варилась в своей отчаянной невозможности спастись, и вместе с ней гибли здесь и последние здравые мысли, гонимые прочь. Да и вряд ли опьяненный дешёвым пойлом пьяница захочет любоваться орнаментом на обоях или обращать внимание на усталый взор своей официантки, которую будет гонять на кухню и обратно столько, сколько душе будет угодно, чтобы пробежаться похотливым взором по короткому рваному платьицу и спуститься чуть ниже шнуровки у поясницы. Ему бы лишь добавки вовремя плеснули, а остальное его и волновать не будет. Каков спрос, такое и предложение, но лично белую ворону этого места, которую занесло сюда холодным ветром ноября, привлекал более всего странный парень за стойкой. Единственный, кто днём и ночью находился в этом зале без вреда своей наружней гордыне, которую так и распирало на части от взгляда на очередного заснувшего за столом бездомного господина. Пожалуй, работник слишком уж открыто хвалился своей напыщенностью, и было в этом всё его существо, недалеко ушедшее даже от тех, кто не способен был оплатить даже самую малую каплю в рюмку. Начищая уставшими руками стакан за стаканом, тот то и дело бубнел себе что-то под нос, расправлял чуть худенькие плечи, и воротил нос всякий раз, когда его окликал басовитый голос нового клиента. Водка, шампанское, дорогой коньяк - всё это немалое великолепие плескалось из его ловких рук в бокалы, рюмки и стаканы с широкими горлышками, и сидящий чуть поодаль, в самом неприметном углу его наблюдатель, которому не лень было детально изучать его с ног до головы взором, невольно находил в этом хоть нечто подобное на маленький островок светского общества в этом омуте грязи. Ну как уж устоять перед его угрюмым высокомерным взором, не окинуть непринужденно вниманием темные волосы и странный изгиб губ, которые снова и снова приоткрывались для тяжёлого обвинительного вздоха, когда его глаза обращались в сторону единственного оставшегося клиента. Странный какой воздыхатель, однако. Сидит тут с самого обеда, с бумажкой в руках, съедая его взором, а всё равно, всякий раз, когда бармен поворачивал в его сторону голову, натылкся лишь на то, как быстро зелёные глаза опускались к стойке. Стесняется обратиться или и в самом деле не в своем уме? Да кто их знает, пьяниц этих!
Мужчина за стойкой, закинув мокрое полотенце на своё плечо, недовольно хмыкает и ухмыляется, поймав зелёные глаза в тиски и пригвоздив странного посетителя к месту, когда тот крепко стискивает край стола в пальцах и, не выдержав переглядок, неловко опускает кудрявую русоволосую голову. На вид ему меньше тридцати уж точно, уверенности у него не занимать, как и чернил, судя по тому, что пальцы его, особенно указательный и большой, были почти сине-черные от размазанных капель, и бармен, вновь вздохнув в своей манере, делает вывод, что в этой затхлой берлоге с не менее сумасшедшими обывателями, эта компания окажется для него идеальной.
– Вы будете заказывать что-нибудь или продолжите терзать моё терпение и стул под собой? – язвительно разбрасывается своим словарным запасом бармен, не уловив грозного взгляда от тучной работодательницы, которая машет ему со стороны кулаком, но посетитель, кажется, даже рад был и приятно удивлен чужой наблюдательности. Встрепенувшись, он неуверенно показывает на себя, безмолвно уточняя, к нему ли обращаются, и, поймав унылый обреченный кивок уже сто раз пожалевшего бедолаги с мокрым от полотенца плечом, расплывается в улыбке.
– Да, я бы очень хотел! – выпаливает клиент и тут же понуро подпирает щеку кулаком, когда бармен окидывает его взором с ног до головы совершенно недоуменно и даже в какой-то степени неприлично от того, как тяжко чувствуются на себе эти странные переглядки. Изучая собеседника перед собой, который явно не торопился с заказом, заносчивый работник ничуть не скупится на очерчивание фигуры и черт лица, так же оперевшись о край стойки и явно не собираясь по первому зову хватать стаканы. В его взоре читался некий интерес и заинтригованность, граничащая с резкой скукой от безделья. Быть может, лишь потому он ещё здесь, внимает тонким искусанным губам и брезгует блеска жизнерадостных и чистых зелёных глазах. – Но я хотел бы знать, можно ли у вас здесь хоть пару копеек в долг брать.. не поймите меня неправильно, у меня просто нет ни одного лишнего рубля, но чуть позже.. – мямлит странный мужчина, краснея от неловкости своей просьбы и в то же время сгорая от желания скрасить это заведение наилучшим действенным способом - алкоголем. А кому это здесь не свойственно? Кто его станет в конце концов за это желание осуждать, прекрасно понимая, как на трезвую голову сие место окажется полно червей и гнилостной хвори? Но это всё же не давало ему покоя, мешало избавиться от стыда за свой вопрос, и он тут же осекается, поймав в свою сторону злобный смешок, полный неясного превосходства.
– Заведение наше таких услуг не предоставляет, сударь, – отрезает бармен, все ещё ядовито посмеиваясь, а всё же радость его скупую омрачает сникший собеседник, который только и может, что скомкано ему кивнуть и закусить губу от досады. Видно было, как это насмехательство ему неприятно, как мрачнеют розовые щёки, побледнев, как перестают задорно виться русые кудри, вызывая из глубин души даже какую-то малую долю вины и совести, которая внезапно стиснула зубы от жалости. Эта реакция ему была нова, несмотря на то, что он с Шахерезадой неразлучен вот уже несколько лет. Обычно заядлые пьянчуги злились на отказ, лупили кулаками по стойке и били первые попавшиеся под руки стаканы, а тут вдруг такое разочарование, брошенное при этом в его сторону, в сторону его кислотной насмешки. Бармен закатывает глаза, норовя отогнать в сторону назойливую муху своей совести, и многозначительно облизывается, подготовив вместо вежливого ухода или кроткого извинения новую порцию издевательств.
– Но лично я могу Вам помочь как обменник валюты. Мы можем договориться, – подмигнув, тараторит он пылко, и на него тут же поднимаются удивлённые и почему-то ничуть не задетые глазки, не понявшие явной шутки, в которой была доля истины, которая вот-вот настигнет неповинную душу его жертвы, какую так хотелось использовать как отдушину для своего яда на предстоящий бурный вечер.
– Правда? – с надеждой спрашивает господин, от нервов едва имея силы усидеть на месте, и тут же придвигается ближе, манимый барменом, который продолжает продлевать свою жизнь смехом, проглотив от нечего делать былой привкус вины за свою развязность. Они в конце концов в борделе, устав от этой игры в дворян с костьми на доске для нового хода, а потому измывается вдоволь, поведя плечом. Барабан русской рулетки уже крутится, чтобы выкинуть очередную колкость, и бармен с задумчивым мычанием закусывает губу, скосив хитрый взор в левый нижний угол, туда, где порою не раз сидели его должницы за очередную рюмку пойла, с размазанной помадой, дрожащие, но доставляющие ему порою несомненное удовольствие.
– Конечно! Обычно миловидные клиентки платят натурой, но я и не прочь сделать Вас своим должником, пока здесь так безлюдно.. – полушепотом тараторит тот, бесстыдно заглядывая в растерянные глаза, когда клиент недоуменно склоняет голову к плечу и не понимает этого прилива наглости в чужом взоре, не осознает, к чему была та нежная ласковая улыбка, обманчивая и гнилостная. Потерянно хлопая длинными ресницами, он лишь задумчиво закусывает губу, не осмеливаясь для начала задать главный волнующий его вопрос, который всё же срывается с его уст сам собой, чтобы не томить замершего бармена.
– А натурой.. это как?.. – неуверенно бормочет господин, видя, как от этого вопроса выпадает из содержания диалога его собеседник, осунувшись и во все глаза глядя на него, пытаясь понять, смеются ли над ним, или просто этот божий одуванчик перед ним столь недальновиден, что будет как какая тупенькая дурочка в лисьей шубке ломать комедию и дуть губки на каждое слишком сложное и заумное слово. В ступоре он не замечает, как виновато его клиент опускает глаза, думая, что показался ему ужасно глупым, так к тому же ещё и бедным, без гроша за душой, и сгорает со стыда, но бармен только и может, что устало потереть пальцами переносицу, отгоняя наваждение, и проводить взором упавшее с плеча на пол полотенце. Ему нет никакого дела, пополнит ли кто сегодня ряды его обольстителей и займет ли кто надёжное место под стойкой, чтобы снять его напряжение и ублажить жгучее наваждение, уже было представив эти очаровательные зелёные глаза в полумраке между своими коленями, но в конце концов лишь разочарованно и явно обиженно отмахивается.
– Идите к черту, Евгений. Каждый день тут сидите и задаёте один и тот же вопрос, будто я Вас впервые вижу и не запомнил ещё с первого дня, – рыкнул он, от сдающих нервов вновь хватая бокал и продолжая натирать его уже теперь грязным после падения полотенцем, и Евгений, обидчиво поджав губы, заворожённо и с надеждой смотрит, как вязнет на дне мокрого стакана пыль с грязью. Отвратительное зрелище, но не менее обрекающее, чем резкий отказ.
– Я лишь хотел с Вами договориться, а Вы разбрасываетесь неясными условиями из раза в раз, краснея и отворачиваясь.. – тараторит он, сминая бумажку, и вдруг светлое лицо его озаряет внезапная идея, на первый взгляд дешевенькая и ненадёжная, а на второй такая гениальная, что мужчина даже подскакивает на месте, воодушевленно упираясь взглядом в своего друга-бармена, которого уже нарек товарищем навек, хоть и не удосужился до сих пор разузнать имя. – А хотите, я Вам напишу элегию или оду какую? Я же писатель! За любую тему возьмусь, только подите мне навстречу, молю.. Без спиртного не жить вдохновению, – с умным видом изрекает деятель культуры, подняв указательный палец, и спрыгивает со стула, пытливо вглядываясь в сосредоточенное лицо обиженного и обделенного им бармена, который уж успел пожалеть, что не стал распинаться, как красива и приятна бывает расплата натурой. Но теперь уж поздно - разве остановишь этого сумасшедшего, с которым что не день, то смертная потеха. Он уж не знает, что делал бы без Евгения этого, чудака на первый взгляд, но интересного и грамотного собеседника, с которым он был и не прочь задерживаться в пустом зале, если тот был совершенно одинок, но сейчас распинаться об этом более всего смешно. Ему не могут быть симпатичны люди в духовном плане, одна мысль о светской беседе вызывала в нем дрожь отвращения и желание уйти. Все те, кто бывает здесь - упавшие духом мерзкие животные, которые готовы себя в рабство отдать за глоток вина и пару часов сплетен, без которых издыхали и чахли как без воды.
Бармен закатывает глаза, отставив в сторону стакан, и откидывает на стойку полотенце, вновь сократив между ними расстояние, чтобы вовлечь собеседника и опутать его своей шалостью гадкого смехотворства. Снова на него натянута эта нахальная улыбка, надоедливо сверкающая на дне глаз, а пылкий настрой, язвительный этим вечером даже больше, чем когда начальница на свою беду посмела упрекнуть его в плохой работе, так и прёт из всех щелей его темной скупенькой души.
– Пишите, мой дорогой, пишите. Про член, если Вам так угодно. А уж если мне сие произведение понравится и произведет впечатление, то я, так и быть, в награду получше мировой славы оторву от сердца Вам чекушку водки или бутыль коньяка. Вот только времени Вам даю до конца этого вечера, справитесь? – с явной издёвкой ухмыляется бармен, склонив голову к плечу, и ловит ужаснувшийся вздох от пораженного поэта, который невинно прикрывает рот ладошкой и таращится на него так, словно тот ему вот тот час изложил на стойку все секреты своей постельной жизни. Задержав дыхание от шока, Евгений далеко не сразу соображает, когда у него в ушах перестает звучать столь некрасивое резкое слово, и, на огромнейшее непомерное удивление ошарашенного бармена, решительно кивает русоволосой кудрявой головой.
– Так и быть! По рукам, – заявляет он, схватив со стола смятый листок, полубегом несётся к лестнице, с трудом шагая через ступеньку, и стремительно взлетает вверх по витиеватой конструкции на второй этаж, в сторону жилых комнат. Только пятки и сверкают от нежелания зря терять время и тратить его на собственную неуверенность, которая поджидает его уже вот тут совсем, за углом первого же поворота от понимания, какую же задачу перед ним поставил нерадивый и шутливый заказчик.
– Господь Всемогущий.. – вздыхает с нервными смешками ему вслед бармен, качая головой, и с трудом улавливает оклик со стороны. – Да иду я, Прасковья, иду! Черт бы Вас отодрал.. – уже чуть тише добавляет он, с психом швырнув на барную стойку ободранное свое полотенце и в последний раз смотрит с насмешкой в сторону лестницы, где у самого верха мелькает дразняще ему напоследок каблучок ботинка его многоуважаемого товарища. Его здесь к вечеру будут с нетерпением теперь ждать, ведь этот чудак сумел заинтриговать тем блеском в зелёных глазах и дрожащими руками, из-под пальцев которых, быть может, выйдет нечто потешное. Он знал, что творческие люди всегда странны особым образом, но более того был уверен в том, что этот господин его не разочарует, несмотря на свою недоступность и внешнюю миловидность.
Евгений же тем временем, растратив все силы уже на то, чтобы взобраться на второй этаж, внезапно останавливается, неуверенно покосившись за свою спину, к лестнице, ведь только сейчас до конца осознает кошмарность своего положения. Ему дали весьма четкую и ясную задачу, одно ёмкое и постыдное слово, но у него уже тряслись пальцы от смущения и страха писать услышанное на бумаге от своего чуткого восприятия прекрасного, какое не позволяло ему пересилить себя и заменить эпитеты описанием сей глупости. Плата за выпивку несущественная, конечно, но ему, как человеку, который не стремился в годы молодости утопать в кутежах и женщинах, она кажется возмутительной, ставящей в тупик. Мужчина тяжело вздыхает, потерянно окидывая себя взглядом, и тут же зажмуривается, снова сминая несчастный листок бумаги, чистый, да вот только уже изрядно изломленный. Себя использовать для исконного образца не выйдет - слишком страшна та мысль, которая шепчет ему о том, что придется нести бармену этим вечером то, что написано с него. Такого позора он уж точно не вынесет, да и пострашится даже руку вниз опустить, не то, что набираться вдохновения. Ему нужна объективная цель, желательно та, которая не задаст ни одного вопроса и беспрекословно выполнит его нескромную просьбу во имя искусства и сегодняшнего расслабления за стаканом янтаря. Но дело было в том, что здесь он никого не знал. Место чужое, незнакомое ему совершенно, а за те дни пребывания здесь, тянувшиеся мучительно долго в одиночестве, он почти ни с кем не пересекся. Были и собутыльники на вечер, и лица, часто видимые в темных коридорах от того, что житье их проходило в соседних комнатах, но Евгений бы не осмелился к местным обитателям подходить хоть с какой-то просьбой. Искусства они не поймут, как и его замысла, а в нос без разбора дать могут. Ему это будет смертельно. Но как после своего обещания появиться потом внизу, у барной стойки? Его растерзают насмешками, будут ещё долго тыкать носом как несмышленого котенка в миску с молоком, а он ведь все равно и слова против сказать не сможет, лишь мило улыбнется, проглотив обиду с пониманием, что проведет бессонную ночь после всех колких слов в свою сторону.
Евгений снова тяжело вздыхает, не замечая, как погружается в свои мысли, и теперь уже понуро и уныло тащится к своей комнате, осознав плачевность и мертвенное рождение своего запала. Опустив нос к полу, чуть сгорбившись, он плутает по пустому коридору как потерянный призрак и собственная тень, пока наконец не добирается до своей комнаты. Еле отыскав ключ в кармане, он уже было вставляет его в замочную скважину, когда слышит размеренные шаги с другого конца коридора, и в какой-то мнимой надежде поворачивается в ту сторону, страшась узреть бармена. Вглядываясь в тень, которая приближалась к нему с другого конца коридора, высокую и статную, он забывается в неприличных переглядках, откуда-то зная, что этот господин ему знаком. Точно приходилось когда-то его видеть, даже парочкой слов переброситься внизу, за выпивкой, и Евгений, разглядывая полы его черного пальто и острые черты лица, очерченные тенями, узнает своего недавнего знакомого, которого по своей неосторожности зашиб дверью в первое мгновение знакомства. Ах, ещё одна постыдная правда его пребывания здесь, от неуклюжести собственной терзающая и по сей день. Много тогда крови пролилось, и очень долго тогда сам писатель корил себя за то, что вот так вот нанес вред своему соседу по этажу, извинялся, а всё же был не уверен, что обида на него ещё не держится - новый знакомый его даже во время извинений с кружкой пива в руках показался ему очень несговорчивым и скрытным, отталкивающим и одновременно увлекающим своей секретностью. Да и кто может знать, что у него там, в душе, за этой скупостью эмоций скрывается? С того вечера он запомнил лишь то, как тщетно оттирал платком почти не сопротивлявшегося Олега, как капали ему в ладони задорные красные блики, и смотрели ему в глаза черные впадины тогда ещё совершенного незнакомца, сохранявшего свою холодность даже в моменты их бесед внизу втроём, которые спасал лишь младший друг ушибленного господина.
И вот теперь судьба свела их вместе снова в тот миг, когда Евгений и подумать о такой кандидатуре не мог, растерянно принимая сухой кивок в свою сторону, когда брюнет широким шагом проходит мимо него, обдавая порывом уличного сквозняка. Не обронив ни слова, это темное явление проходит дальше, пугая возможностью упустить свой шанс и одновременно давая надежду, когда Олег ненадолго замирает перед дверью в свою комнату, так же порываясь запустить руки в карманы ради поиска ключа. Думать времени нет, а уж тянуть себя за язык в моменты необходимости Евгений через силу умел, стараясь не размышлять уже после о том, как выкручиваться из ситуации, в которую сам же себя загнал.
– Олег Захарович! – окликает он порывисто своего знакомого, который, несмотря на резкость и громкость чужого голоса, поворачивается в его сторону как-то неторопливо и предвзято, смерив с головы до пят тяжёлым взором. Ефремов понуро поджимает губы, доставая ключ, а всё же корпусом разворачивается к писателю, сложив руки на груди и многозначительно кивая головой, уже приготовившись услышать то, что от него требовалось, или какой иной глупый лепет. Но Евгений под его взором, слишком обнажающим все его мысли, откровенно теряется, оставив где-то свой дар речи, и ему приходится очень постараться, чтобы вместо связных слов не издать сдавленный писк и не умчаться в свою комнату. Нет, он не может попросить такого! Это неприлично, это стыдно, это убьет его в конце концов, а уж этот холодный прием его нисколько не располагает к тому, чтобы огласить наконец свою грандиозную задумку.
– Добрый вечер. Вы что-то хотели? – нетерпеливо тем временем подталкивает его ненавязчивым вопросом Олег, уже было растеряв весь интерес к едва начавшейся беседе, но писатель успевает метаморфично пнуть самого себя в щиколотку и закусить кончик языка перед тем, как выпалить наконец:
– У меня к Вам будет небольшая просьба. Если Вы сейчас свободны и не планировали ничего на ближайший вечер, то... Вы отлично для нее подойдёте, – сипло от волнения тараторит Евгений, через силу улыбнувшись, и с замиранием сердца видит, как его жертва выгибает черную бровь с неким интересом и отлипает от своей двери, спрятав недавно найденный ключ подальше в свой пиджак. Брюнет почти не размышляет, не уточняет даже, какого рода будет просьба, выказывая тем свою готовность к любой глупости, которую ему только могут предложить, и это качество именно сейчас ужасно радует просиявшего поэта. Пожалуй, вот она, так быстро настигшая его этим вечером судьба, забитая дверью, вот оно, выгодное знакомство, которое теперь спасет его провальное произведение.
– Думаю, от скуки бы и согласился на Ваше предложение, – кивает Олег, сокращая между ними расстояние, и с ожиданием смотрит в сторону опешившего собеседника, который, чуть приподняв голову, чтобы встретиться с черными глазами своей модели на этот вечер, с которой и будет писать поэму, остается ужасно своим выбором доволен. Уже видится так много рифм и слогов к одной только внешности, к невообразимому сочетанию этой холодной черноты с острым неведением, что зелёный взгляд невольно ползёт вниз, цеплясь сначала за опрятную рубашку с пиджаком, видимые из-под накинутого на плечи пальто, а затем, достигнув ремня, взлетают ввысь в тяжком сомнении. Он мог злиться на кого угодно, на бармена с его глупой озабоченностью человеческим телом, на себя, за эту затею с поиском образца, но делать было уже нечего, а отнекиваться нет сил совершенно.
Дрожащей рукой мужчина отпирает наконец дверь, пропуская в свою комнату сначала гостя, и ловко уже вслед за ним перескакивает через кипу бумаг. Если так подумать, сегодня у него как нельзя кстати было очень даже чисто - кровать ещё не успела захламиться и перенять на себя содержание стола в виде бесконечных рукописей, перьев и чернильниц, в темном углу ещё не скопилась гора мятой бумаги, и даже на столе все почти лежало по стопочкам, невысоким, но внушительно толстым от того, что ещё не всё потерялось в хаосе этой комнаты. И только кровать чуть измята - сегодня Евгений после долгой бессонной ночи в объятиях вдохновения соизволил прилечь поверх покрывала днём, задремав на долгие часы сразу после того, как голова опустилась на подушку, а колени прижались к груди. На столе тлеет забытая свеча, роняющая восковые слезы на стол, и поэт первым делом шагает к ней, проверяя, не накапало ли чего на пол.
– Вы проходите, проходите скорее, не стесняйтесь. Можете присесть на кровать пока или за стол, – тараторит забывшийся поэт, когда тщетно пытается избавиться от растекшегося по столу горячего воска, меняет свечу, вновь озаряя комнату светом, и крутится вокруг как умелая хозяюшка, суетливая чуть и очень на самом деле взволнованная от нежелания вслух произносить своей просьбы, которую и впрямь очень уж ждали здесь.
Олег однако на это ничего не говорит, даже не осматривается почти так, как это удивлённо делает каждый посетитель этой обители дешёвой макулатуры, и послушно проходит за стол, чтобы не мелькать перед глазами и замереть мраморной статуей чуть в стороне. За мельтешащим писателем он наблюдает весьма скучающе, подперев голову кулаком, хоть и изучает его весьма детально, не упуская мимо взора ни одного жеста, ни даже самого незначительного вздоха. Ему забавно взирать на то, как подпрыгивают вместе с скачущим по комнате в поисках тряпки или ещё чего поэтом его русые кудри, иногда даже потешно прислушиваться к его бормотанию, но вскоре надоедает даже это, и он, вечно скучающий, вновь принимает вид безразличия и равнодушия ко всему, что протекает мимо него вместе с течением времени.
– Зачем я Вам? Свечу один поменять страшились? – с явной издёвкой спрашивает Олег, но вопрошает не так, как привык язвить бармен своим острым языком, задевая бессмысленным лепетом даже тех, кого его высказывания и краем не касались, а как-то по-своему, отчасти даже жестоко.
Евгений, только-только окончив уборку, устало сдувает со лба упавшую прядь волос и качает головой в неуверенности. И вот настал момент, когда придется сдаться перед напором, сказать наконец, зачем же пришлось загнать сюда своего гостя, чтобы не лепетать ему эти глупости в коридоре, где их может кто угодно услышать, и мужчина поворачивается к своему столу очень боязливо, виновато будто бы даже.
– Понимаете, всё это такая несусветная чушь, что мне даже произносить такое страшно, но я бы очень хотел, чтобы Вы меня поняли и выручили. У меня к Вам особенная просьба. Меня попросили написать поэму. Да не простую поэму, а про.. про.. – заикается внезапно поэт, многозначительно покосившись вниз, лишь бы не вторить этого слова за своим заказчиком, и возвращается взором к собеседнику, который недоуменно хлопает длинными черными ресницами.
– Про член? – добивает его Олег своей прямолинейностью и догадливостью, когда следит за взглядом несчастного невинного писателя, который вздрагивает от этого слова как в первый раз, а всё же радостно кивает, уяснив, что с новым своим знакомым намеки становились лишь проще в трактовке. Ужасно удобно использовать его бесстыдное умение выпалить нужное слово или выражение, а потому он был благодарен хоть за то, что Ефремов уже после этого момента не покинул эту комнату, а продолжал сидеть за столом скучаще и печально, ожидая, когда продолжится их оживленный диалог.
– Именно, Вы как никогда проницательны. И за нее я получу бутылку коньяка, если всё получится. Так что, если Вы согласитесь, то я с радостью разделю выигрыш с Вами! – с надеждой тараторит Евгений, сложив ладони в мольбе, и уже было представляет, как искажается это спокойное лицо гримасой отвращения и ужаса. Самое болезненное будет оказаться отверженным, проводить широкую спину до двери и услышать ее демонстративный хлопок, но брюнет как был невозмутим, так и остался. Только бровью вопросительно ведёт и закидывает ногу на ногу, пытливо склоняя голову к плечу, чтобы взглянуть в блестящие зелёные глаза. Кажется, тот вот-вот откажется, поймет, что нужно делать и задавит несчастную жертву судьбы своим мнением или авторитетом, бросив нечто вроде того, что был в творчестве разочарован, но ничего из этого не следует, а от Олега прилетает лишь смешок, едва слышный, незаметный, но настолько редкий, что и он режет по ушам заточенным лезвием.
– Извините, но в написании я плох. В жизни пера не держал, – замысловато отмахивается он, глядя, как Евгений сначала краснеет, а затем мигом бледнеет, топнув каблучком ботинка по полу в непонимании, как ему ещё объяснить этому господину, что от него в конце концов будет требоваться. Ему постыдна собственная необходимость в прямолинейности, а потому он петляет вокруг да около в мыслях до тех пор, пока не слышит продолжение сей речи. – Или Вы намекаете на то, что Вам нужен живой пример?
– Вы и представить себе не можете, насколько нужен.. С себя писать сил нет, – тут же вздыхает с облегчённой улыбкой поэт, глядя на Олега открыто и бескорыстно, когда тот хмыкает и закидывает обе свои ноги на стол, развалившись на своём стуле и не задев тем не менее ни одной бумаги своими стройными голенями и стопами. Тот явно не торопился осознавать конечный свой вердикт, глядя в зелёные глаза с очень хорошо скрытым упоением, и явно тешился вдоволь некоей степенью своего самолюбия, нужды в себе. Его проницаемость губительна, и в то же время завораживающа, как и он сам, невыносимый теперь до зубного скрежета от того, что мог себе позволить.
Евгений невольно возмущается этой вседозволенностью, находя нечто общее в едва знакомом человеке перед собой и бармене как минимум потому, что оба они его скоро в могилу сведут. Всё это - лишь по их вине, но ничуть не из-за того, что этот вечер он хотел топить в алкоголе, лишь бы не возвращаться мыслями к тому, как ужасно место его временного проживания.
– Олег, – окликает он с усталым выдохом, принимая правила игры в угадайку, которой в последний раз шел на поводу ещё в далёком юношестве.
– М? – немногословно отзывается его собеседник, шевельнув носком ботинка, и задорно наблюдает за тем, как медленно смиряется Евгений, сморщившись от вида подошв ботинок недалеко от своих творений. Раз от него требуют прямого сквернословия, то пусть получают своего долгожданного признания в том, что он, быть может, извращенец какой, звтянувший его в это комнату.
– Это значит, что Вам придется раздеться, – прямо заявляет он, и Олег тут же убирает ноги со стола, выпытав страшную правду, которая забавит его неимоверно и щекочет гордыню. Вихры черных волос тут же встрепенулись, плечи расправились, и весь он из себя стал ещё таинственнее и краше, пленял несчастного культуроведа изгибов тела лишь больше, не оставляя и шанса на то, чтобы представить иной образ при написании поэмы. Было в нем что-то такое необычное, неприсущее обыденным клиентам этого места, и в том было явное преимущество его дьявольской красоты, которая была для Евгения ровно до этого момента сугубо субъективной вещью. По Олегу всему видно, что только этого момента он и ждал всё время, а потому скорым шагом освободил чужой стол от напасти, позволив Евгению занять наконец свое законное место. – Так Вы согласны? – с тихой надеждой уточняет поэт, опускаясь на свой стул, и нервно теребит в пальцах рукав своего пиджака, когда брюнет оборачивается к нему через плечо, пока ненавязчиво тянется к пуговицам на пиджаке. У него не было никаких сомнений ещё с самого начала, как казалось со стороны и что было действительно правдиво.
– Помочь искусству мне отнюдь не сложно, – пожимает он плечами Ефремов и сбрасывает с плеч пиджак, который откидывает куда-то на кровать вместе с пальто, поймав в ответ на свой порыв лишь неготовность своего коллеги на этот вечер, который стыдливо опускает взгляд к столу и усердно делает вид, что копается в бумагах с напряжённым шуршанием. Он подглядывает лишь изредка, исподлобья, совсем не догадываясь, как отчётливо чувствуется его зелёный невинный взор, который упоительно сверкает, провожая соскользнувшую с надплечья рубашку, какую Олег нарочито неторопливо снимает с себя, стоя спиной к своему наблюдателю. Будто издеваясь уже сейчас, он оголяет сначала одно бледное острое плечо, следом второе, заставляя Евгения всякий раз убеждаться в том, что приковать взгляд к столу у него не выйдет ни при каких обстоятельствах, даже если бы его только что опозорили, заметив этот взор и обернувшись. Он ничуть не падок на похоть и разврат, не мог о таком даже думать, но сердце его пело и ликовало от любования действительно красивым без всяких преувеличений телом, молодым, сильным. Тихо радуясь, что вместо пугающе глубоких карих глаз он видит лишь черноволосый затылок, писатель ерзает на стуле неуютно, с замиранием сердца следя за тем, как сползает полупрозрачная и лёгкая ткань рубашки по лопаткам, облизывая мраморную кожу, словно была пеной морской волны, навеки преданной прибою. Эта смертельная бледность кажется аристократичной, родовитой, но более всего притягательной от мысли о том, как кожа Олега может быть прохладна и гладка на ощупь, несмотря на юношеский его пылкий жар, ведь поэт был наслышан о том, что тот оказался в этом месте сбежавшим на отдых и мотовство студентом. Рельефная спина оголяется лишь в самом конце, когда наконец показывает выпирающий позвоночник у поясницы и лёгкий изгиб талии, который ощутить наверняка можно было бы лишь под подушечками пальцев. Но кое-где на идеально гладкой коже виднеются и маленькие родинки, едва заметные, но не менее притягивающие к себе взгляд от того, как дополняли, очерчивали редкими созвездиями эти бескрайние молочные просторы. Евгений уже давно позабыл о том, что намеревался писать, любуясь и складывая в голове строчки об одной только спине своего незабываемо красивого даже с его точки зрения недавнего знакомого. Ему ещё не доводилось ловить себя на мысли о том, как красив перед ним и обаятелен мужчина, ещё и едва ему знакомый. Он помнил, что мог без зазрений совести восхищаться улыбками женщин, стараясь все же сделать долгожданный комплемент, не брезговал думать о том, как иногда прекрасны тонкие руки в перчаточках, вдохновляясь и излагая мысли на бумагу, но чтобы подобные мысли пролетали в адрес юноши, к тому же в столь откровенной обстановке - это было впервые.
Писатель трёт кулаками глаза до мушек перед взором своим, чтобы не терять ниточку мысли, когда вновь судорожно хватается за бумаги и не взирает на то, как мелькают стянутые к полу разом с нижним бельем черные брюки, поднятые сильными руками и сложенные, когда Олег наконец заканчивает эту мучительную пытку и раскладывает аккуратно всю свою одежду, оставив у кровати даже свои ботинки. Твердо стоя на шерстяном ковре и чувствуя его шероховатость, он наконец оборачивается к поэту, который несмело бегает глазами сначала по пустому листку и перу и лишь спустя пару минут молчания поднимает свои глаза выше, старательно впиваясь сразу в карие глаза.
– Мне, быть может, нужно куда-то сесть? – подмечает Ефремов, чтобы поторопить мужчину к решению, и невозмутимо складывает руки у широкой грудной клетки, ощущая лёгкий сквозняк от двери в комнате. В полумраке он казался ещё прекраснее, таким, словно тело его лепили тысячи скульпторов из крепкого белого камня, а затем выводили каждую линию кисточками самые талантливые художники. Первые мгновения восхищения утекают бесследно, пока зелёные глаза свыкаются с точеным профилем, с взлохмаченными после переодеваний волосами и наконец убегают в сторону от лица, чтобы не смущать своего помощника в столь нелёгком деле. Евгений на чужие слова сдержанно кивает, подавляя панику за нервным глотком вязкой слюны, и поднимается из-за стола, схватив вместе с собой и пустой листок, и перо, когда падает на свою кровать, усевшись ближе к изголовью, а брюнету оставляет место на стуле за столом. Быть может, откровенно не самое лучшее решение, жестокое по отношению к несчастному натурщику, которому придется мёрзнуть на деревянном стуле, но лично Евгению так было проще скрыться за листком бумаги и окунуться с головой в свою работу, что и так его сегодня подставляла под удары, выглядывая изредка, чтобы подобрать метафору какую при виде оголенных черт чужого тела.
Олег кивает, без всякого рода смущения прошествовав к своему месту во всей своей красе, и снова садится на уже почти себе принадлежащий стул, едва заметно вздрогнув от его жёсткости и прохлады шероховатой поверхности, когда спинка впивается в его мягкую и податливую кожу спины, ощутимо подпирая костлявый позвоночник. Он чуть разворачивается малыми усилиями к поэту лицом, заерзав на своем месте, которое быстро согревалось под ним от контакта к коже, и закидывает ногу на ногу, глядя вопросительно в сторону своего одухотворенного мучителя, уточняя лишь взглядом, удобно ли тому будет творить с таким раскладом.
– Я так понимаю, моего непосредственного участия не понадобится, раз уж Вам нужна лишь определенная часть моего тела, так что я предпочту в случае чего уснуть. Ночь была ужасно бессонной, я измотан окончательно этой скукой, – простодушно заявляет Ефремов, пожимая плечами, и чуть запрокидывает темноволосую голову назад, оголяя выразительный кадык и изгиб своей шеи. Евгения его открытость и развязность поражала до глубины души, неясно только, в очень уж ли плохом смысле этого слова. Разве можно представить себе такого человека, уверенного в себе и своем позволении, раскорепощенного донельзя даже в те моменты, когда любой бы смутился! С одной стороны, для него он стал небывалой и очень удобной находкой со своими странными заморочками и открытостью собственного тела перед по сути незнакомцем, а с другой, поэт не знал, куда ему спрятать уже заболевшие глаза, которые всё никак не хотели спускаться к бумаге ни на миг. Как только карие глаза закрывались, наступал его черед оглаживать бледную кожу, покрытую рыжеватым золотом свечи, бежать ледяным ручейком вместе с табуном мурашек от сонной артерии у шеи вниз, к выразительным ключицам, к тому нежному омуту изгибов невероятно гибкого и в каком-то роде утончённого тела. Со стороны наблюдателя оно было совсем иным, будто бы осязаемым, хоть Евгений и знал, как грешно так пялиться на того, кто лишь помогает ему заработать на коньяк. Он получает от этого несомненное удовольствие, постыдное, запретное, но поделать с собой ничего не может, когда с упоением и редкими мечтательными вздохами пересчитывает рёбра Олега, скользит будто собственными пальцами по его впалому животу, когда, зардевшись окончательно, натыкается глазами на нижнюю часть тела, которой вынужден был посвятить целую поэму, и в случае со своим горем действительно готов был так поступить. Уже не за алкоголь даже. Ради собственной корыстной цели, которая звенела в ушах среди его невинных уговоров оторваться наконец, унять тяжёлое дыхание и дрожь в руках, которые сжимали перо и так тянулись вперёд, ощутить, понять, какого это - осязать свое искусство. Ему невообразимо нравилась чужая открытость, каждый сантиметр бледного и сильного тела, каждая венка, так открыто видимая не только на руках, и каждый вдох, расправляющий грудную клетку. По-детски было обидно от невозможности прикоснуться, дополнить весь спектр своего писательского фронта, а потому Евгений мог лишь жалеть себя и облизывать пересохшие губы, когда смотрел на расслабленные чужие запястья, что хотел на пробу мягко сжать и обхватить пальцами, и на широкие ладони, в которых мог оказаться он сам и которые наверняка даже не представляли того тихого удовлетворения, с каким губы писателя приоткрываются, вбирая в грудь больше воздуха.
Нехотя приходится спуститься вновь взором к полупустым просторам бумаги, на которых не видно ни рельефов тела, ни родинок, а потому не вызывает того же интереса, что и прекрасное зрелище, размытое на периферии сознания. Однако у него ужасно мало времени, а потому он, не став даже сие произведение как-то оглавлять, делает первые небрежные наброски, очертания слов, которые впервые приходили ему на ум в таком постыдном процессе. Ему уже не была столь отвратительна задумка своего заказчика, скорее наоборот - она стала весомым опытом и предлогом скрасить свой вечерок за молчаливой компанией молодого человека, несговорчивого и даже сейчас пребывающего будто бы не здесь вовсе. Тело его все ещё восседает на этом стуле, мышцы слаженно перекатываются под кожей, когда Олег меняет позу, опустив обе ноги к полу, и потягивается от усталости и унылости, но головой и душой тот где-то совсем далеко - глаза его то закрыты, то устремлены к потолку, рассматривая то ли пятна на нем, то ли пронзая крышу аж до самих небес. И лишь это становится непреодолимым барьером для Евгения, который зачеркивает слово за словом, разбрызгивает чернила, стирая пальцем побежавшую к низу листка черную каплю, и бросает ревностный взор в сторону живого образца своей работы. Все те рифмы, которые шли ему в голову, не могли удовлетворить его, заставить почувствовать себя истинным поэтом, а не каким посмешищем с выщипанным из курицы пером, но изменить ничего не может. Ни одно слово не передаёт его спектр чувств и видимую им красоту не только физическую, но и душевную, и в этом причину писатель находит уже не в себе, а в своем непонимании человека перед собой. Они едва знакомы, ему не довелось разузнать о его внутреннем мире хоть что-то. А вдруг тот истинно уродлив своими мыслями? Вдруг сам Евгений ошибся со своим источником вдохновения, который забирает у него все силы одним своим молчаливым присутствием рядом и, хоть и подпустил близко к своему телу, душою был так же закрыт, как если бы они были обыденными прохожими на улице, которые в сторону друг друга и искрометного взгляда не бросят.
Мужчина с раздосадованным вздохом бросает перо прямиком поверх одеяла, пробегаясь шепотом по уже написанным строкам. Похабщина, наполненная клише, глупые строчки, вызывающие только смех и не стоящие ни гроша, и Мариевский разочарованно поджимает губы, чувствуя свое бессилие перед своим недугом. Он смотрит в сторону расслабленного нового знакомого, когда разочарованная усмешка бармена становится все слышнее, но сдаваться он все же не планирует, ратуя на набежавшую тучу своей усталости, когда поднимается с кровати и тихо приближается к Олегу, взглянув на теперь уже опущенную подбородком на грудь черноволосую голову, а затем метнув внимание к часам. Они просидели так в уютной на самом деле тишине чуть больше четверти часа, что вовсе пролетели для поэта как пара минут, но его вдохновитель успел утомиться - явно ведь дремал, развалившись на неудобном стуле. Евгений виновато поджимает губы, поднимая чуть дрожащие руки, чтобы осторожно и ненавязчиво коснуться чужого угловатого плеча только лишь за откликом и пробуждением, но никак не из любопытства, какого будет почувствовать свою музу на совсем ином уровне.
– Олег, очнитесь.. – заботливым шепотом окликает его мужчина, опалив прохладой своих пальцев на деле теплую кожу, какая тут же отзывчиво покрывается мурашками, которые поэт провожает ощутимым взглядом. Едва понимая свое положение и чужую компанию, Олег оправляется после своей дермы далеко не сразу, медленно приподняв голову и исподлобья взглянув заспанными глазами вверх, туда, где над ним возвышался едва знакомый писатель, с которым он посмел задержаться наедине, оказывая сейчас непомерную услугу. Его не смущает ни тяжесть в свинцовой голове, ни стройные ноги, облаченные в брюки и замершие между его колен, ни собственная нагота, которая в этом полумраке кажется ему даже осязаемым преимуществом. Где же ему ещё, ежели не здесь, получить разрешение ходить в чем мать родила?
– Вы закончили?.. – подавив зевок, незаинтересованно спрашивает Ефремов, своим заспанным внешним видом лишь более искушая мужчину перед собой, который с трудом улавливает вопрос и, поддавшись порыву вседозволенности, ныряет длинными тонкими пальцами в черные волосы где-то за ушами. Стискивая их у корней, Евгений заворожённо приподнимает чужую голову, и ловит на себе хитрый бездонный взор, на дне которого так и мелькает проблеском какая-то угроза, а потому беззащитно приглаживает захваченные в плен смольные пряди, пытаясь оправдать себя и выменять прощение за грубость. Его тянет вперёд, несмотря на явное чувство вины и стыда за содеянное, но он ещё может это контролировать, ограничившись тем, что пробует на ощупь свое творение, получая в ответ лишь молчаливое позволение, словно Олег совсем не был удивлен его чутким порывам и тягой к прекрасному.
– К сожалению, нет. Голова еле на плечах держится, мне нужно немного свежего воздуха и прогулка. Хотел спросить, не составите ли Вы мне компанию? Или пойдете отдыхать к себе? – с замираением сердца интересуется Евгений, нервно стискивая копну черноты отчаяннее, и брюнет тут же морщится, подавшись вперёд по повелению рук и оторвав наконец выпирающий позвоночник от спинки своего стула. Он льнет одной из бледных щек к тонкому запястью, испачканному в чернилах, и кладёт обе свои широкие ладони на чужие ноги, чтобы не потерять равновесие. Совсем невинные две черные пуговки поднялись чуть выше, к сосредоточенному лицу поэта, который уже попался в сети его обаяния и странной смертоносной притягательности, словно Олег был хитрым ядовитым пауком, что связал для всех вокруг огромную паутину. Было в этой его безнаказанности что-то губительное, совсем как сейчас, когда он от чужих дрожащих колен ведет без зазрения совести слаженное размашистое движение вверх, оставив их покоится на чужое помилование лишь недалеко от бёдер, но ужасно для себя удобно, чтобы сжать ненадолго мягкую плоть стройных ножек сквозь шероховатость брюк. Евгений на это жест вздрагивает, опуская ошарашенный взор чуть ниже, и нервно сглатывает, глядя, как длинные пальцы стиснули его сквозь одежду, ужасно правильно обвивая и ощутимо хватая так, словно невообразимо нуждались в этом физическом контакте. Большой палец собственнически его оглаживает, цепляя шов на брюках и даже не скрывая приставаний, в то время как расширившиеся рыжеватые зрачки совсем об этом не заботились, разглядывая лишь эмоциональную отдачу в ответ на такую наглость.
– Конечно составлю, если изволите, – подаёт голос Олег с вежливой улыбкой, не подавая своим внешним видом ни намека на то, что что-то идёт не так, и губы его, блестящие медовой влагой, тут же скрывают свой изгиб за внешней непроницаемостью. Жалкий поэтишка сам пошел на контакт и полез к нему первый, не ведая, какие последствия у этого всего могут быть. Видит бог, он не хотел, чтобы сей вечер принимал хоть какой-то подобный оборот, но руки в волосах были запретным приёмом, как и миловидная внешность своей жертвы, от которой он уже готов был услышать явное согласие на всё то, что крутилось в голове, отнюдь не такой уж благородной и мерцающей мыслями об искусстве. Но Евгений лишь услужливо кивает, мигом разорвав всякий контакт, когда невозмутимо делает шажок назад и так и сияет, раздражая взор своей девственной непонятливостью и чистотой.
– Замечательно! Тогда одевайтесь скорее, чтобы у нас осталось чуть позже время написать хоть что-то. Выйдем совсем ненадолго, я слыхал, погода в последнее время совсем не радует, – уныло добавляет он, упорхнув к шкафу с вещами, чтобы выудить оттуда верхнюю одежду, а потому не замечает, каким ненавистным и разочарованным взглядом провожает его опешивший Олег, опуская дрогнувшие руки и тщетно подавляя рык сожаления. Его эта беготня расстраивает только минутно, уже после распаляя внутренний огонь, и он ставит себе цель новую, совсем иную, какие были у него на ночь ранее в виде приятных знакомств, объединенных схожей целью. Пожалуй, очаровательным поэтам ноги раздвигать ещё не доводилось, и его это даже оскорбляло, когда живой пример его слабости жил по соседству, мелькая перед глазами миленькими кудрями золотых колосьев и погружая в летнюю пору одним своим взором. Жаль будет растоптать его нежную романтичную натуру, но Ефремов и не потопил бы в себе столько судеб, если бы ему не было так все равно и глубоко плевать на всех, кроме собственного минутного удовольствия. Пока жертва не надоест. Все готовы вестись на внешнюю привлекательность и красоту, но ещё никто не был готов сполна платить за ее пользование.
Олег неторопливо поднимается со стула, потянувшись напоследок и привстав на носочки, чтобы размяться, и бредёт все так же размеренно облачаться обратно в свою одежду, вскоре представая в привычном для всех виде, когда его под руку подхватывает неугомонный поэт, потащив в сторону двери.
– Пойдёмте скорее, раз Вы уже готовы. Уверен, мы ненадолго, – щебечет воодушевленно Евгений, уже чувствуя себя чуть более раскрепощенным, когда тянет податливого товарища по мрачному коридору, не отпуская его руку и постоянно поворачивая голову к нему, чтобы убедиться, что тот вновь не упорхнул мыслями куда-то в свое сознание. Видеть его в одежде было уже несколько непривычно и в каком-то роде даже обидно - взгляду не за что зацепиться. Но, как ни крути, так было куда спокойнее.
Внизу им уделяется от бывалых гостей даже слишком много внимания. Кто-то косится недогадливо, кто-то тут же начинает шептать что-то на ухо сидящему рядому господину, в открытую провожая объект своего интереса глазами, и только со стороны барной стойки прилетает совсем отличный от других взгляд - жгучий, самый острый, как заточенная сталь острого кинжала. Евгений под прицелами злых языков чувствует себя как никогда уязвимо. Ни разу в жизни ещё ему одному не было подарено столько негативного внимания, да и сейчас все это было не по его вине, а из-за господина, которого он подпустил близко к себе, придерживая за предплечье. Неуютно поведя плечом, он уже было слабнет, намереваясь опустить руку, но ее невозмутимо накрывает своей теплой ладонью Олег, на которого поэт косится с запоздалым удивлением. Карие глаза так и не снизосходят добротой к нему, не обращаются к верному плебею, но кисти сжимаются между собой крепче, став нерушимой и независимой от чужой воли связью, которая придает немного сил ужасно благодарному и расчувствовавшемуся Евгению. Заметно воспряв духом, он чуть приподнимает подбородок, чтобы совсем уж не гнуться к земле, и берет пример со своего опытного нового знакомого, в тянущем молчании и тишине, нарушаемой лишь их тяжёлыми шагами, добравшись до двери на улицу, когда они покидают наконец рассадник сплетен. Теперь борделю будет, что обсудить этим вечером, и поэт уже чувствовал, как горят у него щёки от того, что никогда бы не осмелился жить под прицелом языков и обсуждений, и скорее бы умер на месте, испарился, нежели позволил и дальше покрывать себя грязью. Но, связавшись с одной из трёх местных сенсаций и предметом осуждений мужчин и вздохов женщин, понимал безысходность своего положения.
– Не берите в голову. Поболтают и заткнут пасти, – словно читая каждую его сокровенную мысль, мрачно подмечает Олег, когда они наконец останавливаются на крыльце, и Евгений, раскрасневшись, неловко опускает руку. Влиятельных друзей он никогда в своей жизни не имел, не знал, заслуживает ли право по статусу связываться с чистокровной дворянской знатью, которая так и читалась в роде московского помещика, пусть и не обладающего своим имением, а потому был ужасно смущён публикой. Только лишь осуждение способно его застать врасплох, уж коли видел он своего дорогого почтенного господина нагим, бесстыдно разглядывая почти полчаса к ряду. Узнал бы об этом хоть кто - Евгений скорее провалился бы под землю, чем попытался объясниться хоть перед кем-то.
– Я знаю, но хотелось бы, чтобы не было этих волнений зря и глупых разговоров за спиной. Я привык оставаться в тени, – почесывая лохматый затылок, признается он и неторопливо спускается со ступеней под ноябрьский вечерний холод, ударивший морозом по кончику носа.
Уже давно стемнело. У горизонта не осталось ни намека на синеву, широкие улицы разожгли свои фонари, чтобы глаза могли увидеть хоть плитку под ногами, а погода была странно умиротворенной. Честно говоря, ими обоими ожидался страшный дождь и ветер, собачий холод, который бы не позволил им и минуты продержаться в этом ужасе, но уже пролившая все свои слезы поздняя осень имела с ними явно различные мнения. Весь город, напрягшийся и притихший, давно стоял в ожидании первого снега, а потому бетствия стихий стихли, давая недолго передохнуть. Лужи давно высохли, некоторые замёрзли, похрустывая под ногами первых прохожих ранним утром, а деревья уж и подавно стояли голые, ожидая лишь того момента, когда же их укроют теплым белым покрывалом. Лиственный покров, скрывший под своим некогда пёстрым покрывалом пожелтевшую траву, был покрыт инеем, и всё сегодня дышало свежестью, словно вот-вот и начнут из
черноты сыпаться мелкие снежинки. В этой поре не было ничего загадочного, как например октябрьскими туманными вечерами; не пылал ноябрь и красками, как его собрат сентябрь, а потому Евгений лишь больше огорчался, осматриваясь напоследок по сторонам. Он оборачивается к своему компаньону вопросительно, думая, что сейчас его намереваются всеми силами уговорить остаться в теплом борделе и не искушать судьбу, но карие глаза глядят вперёд решительно. Было нечто схожее между Олегом и чернотой этого вечера, будто дополняли они друг друга сполна и сливались в единое целое, и поэт понимает, что отвертеться у него уже не выйдет.
– Так Вы же поэт. Вы должны быть любимы публикой и отвечать ей взаимностью, – лишь для продолжения разговора возмущается брюнет, когда невозмутимо шагает с крыльца в полутьму, звенящую промозглой студёной прохладой. Если бы ещё ветер за шиворот задувал - Мариевский бы и с места не сдвинулся, а так, увлеченный маломальской отдачей, идёт прочь от борделя, ведомый своим новоиспеченным товарищем.
– Ах, да если бы ещё публика меня любила. Я получал от нее лишь смешки и косые переглядки да помидоры позора в спину, но никак не любовь, – вздыхает тяжко Евгений, нагоняя чужие шаги и очень стараясь идти бок о бок с торопливым собеседником, изредка прижимаясь к его предплечью от холода.
– Общество не любит таланты. Взять в пример хоть музыкантов каких, многие из которых не добиваются никакого успеха и славы при жизни? Так что, быть может, Вы умелы, сам господь ведёт Ваше перо, но, увы, если у Вас нет мешка денег для печати в разных изданиях, то Вы - последнее слабое звено творчества. А может Вы просто отвратительно пишете, откуда же мне знать? Не обижайтесь только, я привык говорить по существу, – рассуждает вслух Олег, проскользив ботинками по заледеневшей луже, и оборачивается к поэту, который уже дрожит как осиновый лист на ветру, зябко прячет руки в карманы своего пальто и вжимает голову в плечи, как маленький брошенный птенчик, попавший под порывы ветра. В тишине даже слышится, как стучат его зубы, но мужчина старательно подавляет свое волнение за глотком и, не став к своему несчастью огибать лужу по широкой дуге, ступает на хрупкий лёд целого маленького водоема посреди темной улицы, желая последовать примеру своего умелого товарища, не учитывая при этом, что тот был в разы грациознее. Гладкая подошва его ботинок тут же скользит, ноги разъезжаются в разные стороны, и Евгений едва успевает вытащить руки из карманов, чтобы подставить их при падении и не клюнуть мерзлую землю носом, когда его подхватывает за шиворот сильная ладонь, приподнимая и помогая встать ровно, словно мама-кошка вцепилась зубами в его загривок. Олег, все ещё держа руки на готове, сопровождает его до твердой шероховатой поверхности асфальта, и насмешливо вздыхает, искренне развеселившись от того, как потешно зажмурились зелёные глаза от страха и уже позже обиженно поджались тонкие губы в ответ на это издевательство.
– Я не обижаюсь, но я всё же намерен считать, что у меня замечательные стихи, и все мои труды достойны одобрения общественности. Я не виновен в том, что такие как Вы не любят брать в руки книги даже просто подержать, открещиваясь важными делами. Безграмотность - ужасная зараза этого Вашего светского общества. Вам меня не понять, даже не пытайтесь, – в порыве эмоций распаляется в гневной тираде Евгений, топнув каблучком ботинка по плитке, которой была вымощена улица, и ловит в ответ на свою нарочитую грозность лишь терпеливый и в полутьме даже ласковый прищур бездонных омутов. Его явно даже не слушают, и это становится поводом только больше усомниться в том, каков был человек перед ним. Он обязательно раскусит этого подлеца, а пока лишь вновь засовывает руки в карманы и, отвернувшись с тихим фырчком, ждёт, куда его поманят за собой дальше.
– Я и не пытался, – отмахивается от него брюнет, пожимая плечами, и бредёт дальше, упрямо уводя их мелкими переулками куда угодно, лишь бы не бродить в безрадостных окрестностях борделя. – Но и Вы зря вспылили, я ведь не говорил, что Вы ужасный поэт. В наши дни попросту каждый второй дворянин стишками балуется, и зачастую они примерзкие. А я бы не стал Вам сегодня помогать, если бы не видел в Вас потенциал, – с важным видом заявляет Олег, поравнявшись со своим компаньоном, который явно успел чуть упасть духом и опустить нос к земле, шаркая ботинками по мёрзлой пыли. Но что-то в этой речи ужасно его смешит, когда карие глаза удосуживаются присмотреться к вмиг посветлевшему лицу, пока на тонких сухих губах писателя сама собой расцветает непринуждённая улыбка.
– Смеётесь что ли? Вы пришли щеголять голышом по комнате, а затем поспать, только и всего, – с запалом тараторит он, в шутку толкнув прилипшего к нему брюнета в бок острым локтем, чтобы тот не нагнетал своей огромной тушей на краю взора. Ефремов в ответ задумчиво хмыкает, отзеркаливая улыбку, и пихает его в ответ, как мальчик малый, который ещё не наигрался в дразнилки за свое детство. Ему не хочется рядом с этим смешным поэтишкой строить из себя великовозрастного скупого дяденьку, не до того совсем было. Свежий воздух, приятная компания - давно он такого на своей шкуре не ощущал, выбравшись так простодушно и отвечая на вопросы не наигранно, а так, как вольнодумствовал в самом деле. Редко кто видел его таким, можно сказать, никому этого не было позволено, но ему и играть не перед кем было - до боли в животе потешный Евгений вряд ли оценит его недосягаемость, а прохожих и нет почти, ибо в столь холодный поздний час Петроград считался мертвым. Да и если ему ещё дорога его недавняя цель, то расположить писателя к себе придется. Об холод тот обжигается, от обидных слов бежит, а потому с ним иначе никак и не выйдет. Только аккуратно, как с розой в склянке.
– Я лишь не хотел Вас смущать, пока Вы меня с ног до головы изучали. Клянусь, у меня горело все тело под искрами Ваших переглядок, – с нахальным прищуром издевательски тянет брюнет, глядя, как краснеют кончики ушей Евгения, который от его неумелого толчка чуть не падает, в отместку хлопнув его ладонью по предплечью. Всё его возмущение и смущение изливается тут же, когда он пылко ускоряет шаги и, обогнав Олега, идёт прямиком перед ним спиной вперёд, чтобы заглянуть бесстрашно в язвительные глаза.
– Это всё ради искусства! – оскорбленно заявляет он, приподняв указательный палец, и тихо ойкает, когда компаньон, обхватив его руками у предплечий, заставляет сместиться чуть вправо, дабы тот не встретился болезненно спиной с бетонным столбом, который бы не заметил от своего положения. Олег простодушно ведёт плечом, тут же отпуская своего товарища, когда отбивается от него ёмким:
– Верю, только не расшибитесь.
– Не волнуйтесь, я бы его заметил.. – бурчит в ответ писатель, не скрывая благодарного тона, и равняется с компаньоном вновь, ускоряя шаги, чтобы идти бок о бок и вновь прятаться от промозглого редкого ветерка между домами и теплым плечом. Они идут нога в ногу, ненадолго умолкая и думая каждый о своём, в тишине позднего вечера прислушиваясь только к собственным шагам и дыханию. Евгений изредка бросает неуверенные косые взгляды на профиль господина, которого так старательно хотел узнать с новой для себя стороны, но часто попросту боялся и вновь начинал всматриваться в темноту перед своим носом. Щёки от холода покрылись румянцем, ноги уже порядком ныли от быстрого темпа ходьбы, который был для него почти бегом, но они оба только-только добрались черными переулками и узкими тропами до набережной Невы. Осмотревшись, мужчина удивлённо ахает, не думая, что те подпольные пути смогут привести их именно в это место, и тут же вздрагивает от промозглого речного воздуха. Нева была спокойная, умиротворенная. Журчание синей воды с серебряными бликами фонарей убаюкивало сознание, даровало какую-то особую окраску их прогулке, когда оба они, прошествовав мимо перегородок, останавливаются недалеко от моста почти синхронно, окинув взорами гранитные оковы реки. Было в ее омутах уже нечто знакомое, и Евгений даже догадывался, что именно, утопая в ледяной воде так, как погружался с головой в глаза своего нового знакомого, которого уже чувствовал ближе, знал больше, несмотря на ту малую крупинку времени, проведенного вместе. Честно говоря, он и подумать не мог, что угрюмый Олег может оказаться таким увлекательным собеседником, внимательным и совсем не таким заносчивым, как думалось изначально, при первой их встрече.
– Вы ещё не утомились? – тихо интересуется брюнет, словно зная, вокруг кого сейчас мечутся мысли несчастного поэта, который ощутимо вздрагивает и поворачивает голову в его сторону, натыкаясь на собеседника чуть боязливым взором. – Вам ведь ещё надобно успеть что-то написать, у нас не так много времени, – подмечает он, не отрывая взора от Невы, на какую взирает холодно и равнодушно, думая о чем-то своём, и Евгений запоздало кивает, понимая чужое волнение и сонливость в хриплом голосе. Под черным ноябрьским небом оставаться было уже невозможно, несчастный поэт продрог до косточек, а потому согласно вздыхает, в последний раз окидывая взглядом русло реки. Голова чуть освежилась, наполнилась вместо тянущей пустоты новыми порывами вдохновения, и писатель расправил плечи, решительно взирая на Олега, что откровенно скучающе пытался все это время поправить собственные волосы, подхваченные ветром, который буйствовал на набережной.
– Сейчас поведете меня обратно. Я уже изрядно замёрз, – улыбается он побелевшими от холода губами и трёт кончик носа перед последним рывком в теплую комнату, которая казалась ему последним спасением в этом калейдоскопе первых снежинок, посыпавшихся с неба мелкой пургой. Они падали стремительно, но редко, гонимые ветром и замиравшие белыми, словно молочными разводами на сером асфальте, кружились в лучах фонаря и тут же оседали в укромных местечках. Мелкие крупинки, которые даже и снежинками резными назвать нельзя было, обсыпали голову, одежду, тонули в спокойной реке, и Евгений в последнем сомнении выдыхает пар, намереваясь было отлипнуть от своего места и поторопиться обратно, когда на плечи его опускается дополнительная тяжесть чужого черного пальто. Тихо ахнув, он недоуменно поворачивает голову в сторону Олега, который убирает свои весомые ладони с его плеч, оставив на них вместо своего тепла покоиться ощутимую ткань, и осторожно подталкивает поэта между лопаток в ту сторону, откуда они пришли.
– Вы что творите! Не валяйте дурака, оденьтесь скорее. Заболеете ведь, Олег Захарович.. – шепчет возмущённо Евгений, но его укутывают настойчивее, пресекая все попытки стянуть с себя пальто и всучить его в руки его владельца.
– Мне не холодно. Если поторопитесь и не станете пререкаться, то не заболею, – отсекает он безразлично и бредёт вперёд, убирая свою руку, которой до этого мгновения мягко и ненавязчиво приобнимал мужчину за плечи. Писатель, глядя в спину вруна, который явно не был рад первому снегу и морозу в одном только своем тоненьком пиджаке и откровенно мерз, скрывая дрожь за широкими шагами, с виной понимает свою необходимость в лишнем тепле, когда укутывается в чужое пальто и мчится стремглав следом, торопясь скрыться от ветра в уютных темных переулках.
– Спасибо Вам огромное! – в суматохе улыбается он, поймав в ответ на благодарность от слабого своего организма только скомканный кивок, брошенный ему лишь с намерением не оставить без ответа. Евгений осторожно обхватывает чужую руку вновь, прижимаясь к холодному боку брюнета, и искренне старается не отлипнуть от него всю дорогу назад, чуть закрыть от ветра в спину и отогреть, сжимая чужую ледяную кисть своими порозовевшими от порыва тепла пальцами. Олег, пусть и не показывает этого, явно его старания ценит, он знает, а потому не отступается ровно до того момента, пока они в молчании и завываниях поднявшихся порывов морозного воздуха не добираются до крыльца, с которого всё и началось. Мужчина отдаёт чужое пальто, впорхнув в теплое помещение, и они, вновь бок о бок, горделиво шествуют на второй этаж теперь уже под беззаботное щебетание самого поэта, который вмиг забывает и про публику, и про ненавистный взор бармена, и даже про собственную неуклюжесть, запинаясь на первой же ступеньке на путь к своей уютной маленькой комнатушке под крышей борделя.
– Вы ведь ещё составите мне компанию этим вечером, Олег? Мне всё ещё нужна Ваша помощь, – чуть смущённо заявляет он, склонив голову к плечу, и Ефремов в ответ фыркает, обогнав его на лестнице на целых четыре ступеньки, пока рывками взмывает вверх, подумывая о том, что вновь приснет себе уютно на неудобном деревянном стуле. Все же лучше, чем торчать в одной комнате с двумя своими товарищами, компания которых ещё успеет осточертеть за это время.
– Я и не сомневался в своей надобности, – признается Олег с оскалом, что провожает насмешкой не только писатель, которому он был адресован, но и пара придирчивых глаз из толпы. Они уже не волнуют так сильно, забылись напрочь, а потому Евгений тратит силы и волнение лишь на то, чтобы вновь нагнать компаньона и вернуться в теплую комнату, где можно будет вновь сесть за любимое дело, схватить со стола перо, скинуть куда-нибудь на пол пальто, а затем получить свою награду. Распахнув дверь в теплую свою обитель, он с упоением вдыхает родной запах чернил и постельного, отбрасывает куда подальше верхнюю одежду и только сейчас с виноватым прищуром догадывается зашторить гардинами окно, обернувшись через плечо к своему товарищу, что самостоятельно прикрывает за ними дверь и почти сразу бредёт к кровати, где сможет оставить свои вещи. Его самостоятельность смешит писателя, как и его сонный замёрзший вид. Становится свою музу на мгновение даже жаль, сострадательное сердце так и трепещет от вины за то, что он заморозил свой шанс на победу, а всё же было в этом их вечере нечто сумбурно приятное, несмотря на его крайнюю комичность от посиделок в чем мать родила и до пререкательств на пути к Неве.
– Очаровательно, Вы даже не будет выбивать из меня признание, что же мне от Вас нужно на этот раз, – мурлычет в прекрасном расположении духа Мариевский, в два прыжка добравшись до кровати, и осторожно касается ладонью чужой ледяной щёки, ужаснувшись от того, как его самого с ног до головы обдает уличным морозом. – Вы весь как ледышка!
– Отогреете меня своим выигрышным коньяком, – отмахивается с усмешкой Ефремов, попутно расстегивая рубашку дрожащими кончиками пальцев, и с трудом поддевает ремень непослушными руками, когда поэт решительно кивает и невинно помогает ослабить хват кожаной полосы у брюк под хищный взор со стороны. Искрометно улыбнувшись, писатель более не решается тратить время и тут же падает на свою кровать, подтягивая рукописи поближе, чтобы взглянуть на то, что удалось начиркать на бумаге до этого.
– Я и не сомневался, что придется начинать сначала.. Благо, у меня есть множество идей, Вы даже уснуть не успеете, уверяю Вас! – воодушевленно заявляет Евгений, сминая несчастный листок и откидывая его в сторону так, что тот сначала отскакивает мячиком от стены, а затем закатывается под кровать, в гущу темноты. Кто знает, сколько ещё таких черновиков там лежит, он не считает в порывах стихийного буйства, как много меняет листков на пути к созданию шедевра, а потому боится под кровать даже заглядывать с недавних пор.
– Даже не знаю, радоваться мне или плакать, – закатывая глаза, фыркает Олег, вновь оголяя в рыжеватом свечении просторы своего тела, и уже не так заботится о своей одежде, небрежно бросив ее на спинке стула мяться. Всё равно потом спихнет на кого-нибудь, чтобы привели в порядок, у него из знакомых есть минимум один такой, озабоченный опрятностью и чистотой. Сам же он, размяв уже уставшие мышцы, неторопливо подходит к кровати и опускается на нее рядом с поэтом, с долей любопытства заглядывая к нему в листок, чтобы понять, что же тот там так потешно выводит пером, высунув кончик языка от напряжения из-за кропотливой работы. Выглядывая через плечо и нетерпеливо вздыхая на ухо увлеченному писаниной мужчине, Олег мельком пробегается по строчкам придирчивым взглядом, успокаиваясь от того, как стремительно они ложатся на бумагу, и вместе с тем невольно обижаясь на то, что ему почти не уделяют внимание. Сдув непослушную прядь волос с лица, он нарочито сердито опускается корпусом на кровать, отворачиваясь, когда убеждается, что его помощь пока в этом действе не нужна, и, убаюканный скрипом пера по бумаге, проваливается в собственные мысли. Сегодняшний день для него выдался весьма своеобразным, хоть и обыденно странным. Новые знакомства не были для него чем-то удивительным и новым, люди часто тянулись к нему и велись на пьяные речи на французском, веруя, что отхватили себе, вырвали зубами из грешного общества настоящего джентльмена и господина высокой крови. Ах как же часто они все вскоре разочаровывались.. Ему бы и винить себя в этом, раздумывать о том, что детство не проходит бесследно, как в тот момент, когда в разбитой голове что-то щелкнуло, замкнулось от других. Он живёт своими желаниями, беспорядочными связями и алкоголем, разве не пример для подражания младшему братцу, который всё подбирается ближе и роется в окрестностях? Воссоединение семьи наверняка будет очень душевным и не менее своеобразным, чем этот вечер, когда Ефремов загорелся новой своей целью, менее доступной, чем любая другая до этого. Трудности ещё никогда не заставляли его остановиться, скорее делали более упертым, и вот та самая гордыня в купе с непробиваемостью так и горела желанием обладать, присвоить, добавить в нескончаемый список воздыхателей во что бы то ни стало. Ему привычно ломать и искушать, переворачивать с ног на голову чужие жизни так, как когда-то сделали с ним самим, что он костьми теперь ляжет, но станет той самой черной полосой, которая разделит судьбу на до и после.
И нет более никакой совести и высоких принципов, есть только удовлетворение, страсть, похоть, головная боль в виде мыслей о несбыточной любви. Увлечение, только и всего. Оно не длится долго, в его случае до первого прикосновения к оголенному телу, а узы брака кажутся оковами бессмысленными, так как не смогут удержать никого, кто рано или поздно свернёт налево, ведомый за нос новым омутом не менее "любимых" глаз, чем тех, которым клялся у алтаря до этого. В этом и потеха от взгляда на современное общество, отвратительное, как болото с лягушками, и он там - погрязший по уши человек с маленькой буквы, мизерное создание, пытающееся плыть против течения, а оттого противное до глубины души. Всем, но почему-то не этому господину. Быть может, тот умеет терпеть и улыбаться сквозь скрип зубов, быть может, ему в руки попался очередной такой же как и он игрок, который ради своих целей способен идти следом за самым низшим звеном местной пищевой цепи. И эта неразгаданность Евгения пугает его.
Олег оборачивается незаметно через плечо, чтобы очертить взглядом профиль своего компаньона на этот вечер, пытаясь рассекретить его намерения, найти подвох. Он не похож на всех, кто встречался ему ранее, которые жеманно улыбались, хихикали в веер, а после по первому слову оставляли пьяные поцелуи за ухом, якобы присвоив его себе своей алчной нежностью. Евгений, как бы странно то ни звучало, живой. Брюнет бы описал его состояние именно так и никак иначе, наблюдая за ним из-под полуприкрытых ресниц. Тот не глотал обиды, не прятал улыбки, говорил так, как есть, и в том была его уязвимость, достойная уважения в карих глазах такого, что ещё не удавалось испытывать даже к собственному отражению. Даже сейчас тот живёт в своей глупой поэме, почему-то призадумавшись и остановившись писать, кусает губы от глубоких размышлений и едва слышно отстукивает одному себе понятный ритм носком ботинка. И то было его очаровательной особенностью, которая не проживет долго, если тот решится играть с черной бестией рядом так, как уже поступил этим вечером, выпорхнув из его рук, какие обещались дать ему всё, даже самое сокровенное удовольствие.
Олег мог бы долго за ним наблюдать, подбирать ключи к его слабостям одними только догадками, да вот только их обоих и эту странную тишину, нависшую куполом над комнатой, прерывает неожиданный стук в дверь, заставивший Евгения ощутимо вздрогнуть и тут же замереть, приподняв голову от листка. Едва не выпалив свое пресловутое: "кто там?", он прикрывает рот ладошкой, прислушиваясь к усталому явно девичьему вздоху с той стороны и стуку поставленного тяжёлого ведра, плеснувшего на пол в коридоре лужицу мыльной воды.
– Открывайте, это вечерняя уборка, – настойчиво припечатывает ответственная девушка, снова приложившись костяшками к безответной двери, пока писатель, обомлев, первым делом косится в сторону беззаботно улыбнувшегося ему Олега, чуть сонного и явно не беспокоившегося о том, очевидцем какого зрелища может стать вошедшая. Его насмешливый настрой нисколько не успокаивает напуганного мужчину, который, отложив в сторону поэму, мигом поднимается с кровати, засуетившись. Первым делом он подаёт Олегу рубашку, подумывая, что ещё есть шанс успеть притвориться господинами за важной беседой, но, едва тот успевает накинуть ее на плечи, слышится, как в замочную скважину вставляется запасной ключ, оставляя ему всего несколько секунд до того, когда их тайна вскроется. Евгений, в панике окинув свою небольшую комнату взором, цепляется лишь за шкаф, на который в последней надежде и указывает, подтолкнув неторопливого брюнета внутрь, чтобы тот перестал сушить зубы от комичности ситуации с его стороны и наконец посодействовал ему хоть как-то, вошёл в положение. С трудом затолкав в небольшой шкаф свой высоченный полуголый секрет, он едва успевает перевести дыхание, когда его неожиданно за руку выхватывает из комнаты Олег и затаскивает к себе, захлопнув дверцу слишком тесного для них двоих и горы вещей шкафа ровно в тот момент, когда на пороге показывается фартучек юного их беспокойства в лице миловидной работницы этого места, которую Евгений, уперевшись ладонями в чужую грудь, успевает рассмотреть в щелку между двумя дверцами их душной заподни. Через нее же, помимо смутных очертаний гувернантки с ведром, шваброй и веником в руках, проникала полоска света, ложившаяся на побледневшее от страха лицо поэта до тех пор, пока его в глубину шкафа, поближе к себе, не затащил позабытый в этот страшный миг товарищ, пригвоздив его к внутренней стенке и скрыв своим телом в этом полутьме.
Писатель возмущённо выдыхает, не смея подать голос даже шепотом под командный топот каблучков снаружи, и с трудом привыкает к темноте, чтобы можно было рассмотреть силуэт своего несчастья, на плечи которого и соскользнули его холодные дрожащие руки. Упираясь затылком в деревянную стенку шкафа, задыхаясь от недостатка воздуха и волнения, он едва цепляется мутным взором на очертания оголенного тела, впервые такого близкого, что можно было даже ощутить, как оно прилегает к нему сквозь одежду. Смутившись, Евгений тут же убирает свои ладошки с крепких плеч, скрытых под впопыхах накинутой рубашкой, боясь застыдить своего компаньона, которому явно было не сладко от этого положения, но чем дольше вглядывается в блестящие в этой полутьме чернющие глаза и изгиб губ, тем более осознает, что брюнет от их положения в темноте получает больше удовольствия, нежели неудобства. Олег откровенно испепелял его взглядом, ловил каждую дрожь, трактуя ее ненасытным желанием прикоснуться, ощутить его под кончиками пальцев, и чуть склоняет черноволосую голову, пытливо всматриваясь в беззащитные зелёные глаза, у которых не было столько силы воли, чтобы соскользнуть в сторону висящего рядом другого пиджака. Настал тот момент, когда ему можно без зазрения совести сделать что угодно, заполучить свою неуверенную и мнительную цель, успокоить внутреннее желание, которое так и хотело вкусить нежной крови.
Испуганно сглотнув, писатель плотнее прижимается спиной к стене, отпрянув как можно дальше, насколько только позволяло их положение, и часто дышит загнанным зверьком, молясь сквозь слезы, чтобы уборщица поскорее закончила и, упаси господь, не открыла этот несчастный шкаф. Ему было до ужаса неловко от дрожи в своих ногах, от того, как переменилось влекущее перед ним испытание его силы воли. Он помнил свое восхищение этим вечером, помнил, как невообразимо сильно жаждал совершенно невинно провести ладонью по выпирающим ребрам, чтобы запомнить это чувство, перенести его на бумагу, а сейчас терялся в мыслях смутных, ему незнакомых. С ним играются открыто, прекрасно зная, что он никогда в жизни не променяет мгновений неловкости на позор, если выскочит сейчас из шкафа или подаст голос ради своего спасения.
– Ну вот разве можно быть такой свиньёй, а! Хоть бы кто мой труд ценил... – в сердцах бурчит недовольный голос снаружи, и Евгений оскорбленно хмурится под смешок со стороны компаньона, который, воспользовавшись мнимым замешательством, притирается к нему требовательно и ласково, заключая в заподню, когда ставит свои руки по обе стороны от его головы. Жадный вздох срывается с тонких бледных губ Ефремова, опаляющий обомлевшего от страха поэта у самой его шеи, когда бесстыдство достигает для него своей грани наглости, а Олег поднимается мазком губ к его уху, прикусив нежную кожу за ним и прильнув сильным телом к нему, чтобы зажать между собой и стеной. Его восторг от каждого чувства вряд ли можно было бы сравнить хоть с одной из девушек, бывавших у него в постели, а непомерное желание вот-вот готово оказаться во власти тонких рук его нового увлечения, которое отрицало всякую близость.
– Не думали ли дополнить свою поэму физическими ощущениями, Евгений? Я могу Вам помочь с этим.. ради искусства, разумеется, – шепчет он едва слышно, шелестяще и горячо, медленно распаляясь и возбуждаясь лишь сильнее, когда подвластное ему тельце вздрагивает, уперевшись в его грудную клетку ладонями вновь и нечаянно скользнув под рубашку. Трясущиеся пальцы ложатся на широкую грудину, аккуратно задевают ребра, чувствуя, как от дыхания все под его прикосновениями трепещет, и Евгений тут же зажмуривается от безвыходности своего положения, с надеждой выглядывая из-за чужого плеча в сторону спасительной полоски света, когда слишком явно ощущает возбуждение Олега, который прекрасно давал ему понять это, притираясь откровенно и непозволительно близко. Ему не страшно, что в этом шкафу с ним может что-то случиться, не страшно поддаться воле, неясной и влекущей к себе, чтобы подарить мгновения своей ласки несчастному в своих убеждениях юноше, невероятно красивому лишь внешне от своей внутренней силы, но он попросту не сможет уже после спать от мыслей о том, что натворил. Его поэма была на грани завершения, и он уж почти поставил окончательную точку, но ему чего-то не хватало, неотъемлемой какой-то части. Само произведение было бездушно, похотливо без той самой живой составляющей, и писатель разрывался между двух огней благоразумия и увлечённости, пытаясь потушить горящие щёки и взять себя в руки от страха быть обнаруженными. Тело, что так требовательно вжимается в шероховатость его одежды и толкает к стене, он готов истинно боготворить в другом уже произведении, совсем отличном от этой пустышки, но сам Евгений так жаждет вложить в поэму всего себя, что идёт на поводу мальчишки не сразу и явно неуверенно от собственной неопытности, когда выпускает воздух из колкости своих лёгких, напряжённых донельзя от недостатка воздуха в этом тесном пространстве между ними. Он с нежностью скользит ладонями по молочной коже чуть ниже, чувствуя, как иступленно и отзывчиво Олег втягивает свой живот, вжавшись в него настойчивее, и тихо подаёт голос, выдыхая в изгиб скрытой под пиджаком шеи, к которой опускается ради того, чтобы спрятать бледное лицо и карий взор, мутный, просящий и уже не такой самоуверенный, какой привык видеть не только он - его сегодняшний мучитель, которого уже не удавалось воспринять как очередную цель для издевательств.
– А как мне понять, что Вам приятно?.. – тихо и стыдливо подмечает Евгений, опустив свой взор, когда брюнет чуть отстраняется, умоляюще злостно глядя на него и хватая его запястье, чтобы спуститься ниже и не заставлять себя ждать, пока тонкие прохладные пальцы обхватят его возбужденный член, испуганно вздрогнув и замерев тут же. Ощущение горячей плоти искрометно пронзает колким чувством саму ладонь, которая так неуверенно ложится на длину, а сам мужчина зажмуривается, слыша только, как за пределами шкафа шебуршит в его бумажках гувернантка, тихо чертыхаясь под нос в попытках сгрести в кучу все смятые черновики. Это сбивает его с мыслей, мешает посвятить всего себя только лишь отзывчивому и требовательному Олегу, который открыто выбивает из него всё внимание, что в его самоуверенных убеждениях должно всецело принадлежать лишь ему одному. Карие глаза невольно опускаются, чтобы уловить в полутьме то, как красиво и невероятно правильно легло это новое чувство на его член, как осторожно и бережно обвили его всё ещё чуть испачканные во въевшиеся навсегда чернила пальцы, прохладные и до сих пор пугливые до каждого вздоха, слетавшего с его дрожащих влажных губ. Удовольствие пронзает его тело, заставляет послушно податься к руке, чтобы та не решила жестоко его оставить, так и не закончив начатое.
– Я могу направлять Вас своим голосом, – иступленно бормочет он с опозданием, боясь не успеть договорить и сорваться на слишком громкий возглас, когда увлеченный поэт, не чувствуя от интереса к своему эксперименту ни грамма медлительности, обводит большим пальцем головку, заставляя его, равнодушного и сильного, сжаться от беспомощности, соскользнув и второй ладонью со стенки шкафа к такому безумно близкому Евгению, чтобы положить руку недалеко от его плеча, сжимая одежду в пальцах. Поэт нетороплив и любознателен, очерчивает каждую венку пальцем, скользнув влажной ладонью чуть ниже, когда Олег томно вздыхает на грани, с удивлением принимая на своих губах вторую руку излюбленного им этим вечером писателя, который смотрит на него своими темными зелёными глазами удивительно строго, так, словно не перенял ни грамма возбуждения и лишь изучал его, действительно использовал как материал для поэмы, затыкая его и заставляя ошарашенного извечного властителя процесса ощутить полную зависимость и уязвимость своего удовольствия перед тем, кто его готов дарить своими касаниями. Это обескураживает, даже обижает замершего юношу, который недовольно, а на деле испуганно от собственной зависимости хмурится, слабо выдыхая. Ему нравится эта черта в Евгении, нравится в нем всё: от нежной руки на своём члене и до его недоступных мягких губ, которые что-то бормочут ему, но он совсем не понимает или попросту не хочет внять его словам, улавливая лишь движения уст и тесный контакт. Теперь уже точно глубоко плевать на то, что происходит снаружи, как бы громко не возилась там эта глупая девчонка, которая явно задержалась на чтение стихов у чужого стола. Его интересовало лишь собственное возбуждение, нагота перед тем, кто впервые смел иметь над ним хоть какое-то влияние, пагубное определено и не менее желанное.
– Не выдайте нас и лучше будьте тише, – просит мягко Евгений и тут же заглаживает свою вину за возможную строгость, когда проводит сжатой ладонью вдоль всего основания члена, чтобы стереть из карих глаз недоверчивую пелену страха перед тем, кто теперь имел над ним ощутимую сладостную власть. Выгибая черные брови и поразительно покладисто прижимаясь губами к тыльной стороне чужой ладони при откровенном и просящем взгляде на писателя, Олег лишь сдавленно что-то хнычет, тяжело выдыхая через нос, чтобы вновь обессиленно прижаться к телу напротив с жаром и желанием, лишь бы эти тяжёлые мгновения ожидания разрядки не кончались ещё долго. Он ластится у хрупкого плеча, послушный и зависимый, уже не такой грозный и волевой, когда его удается присмирить всего двумя руками, которые заткнули его язвительность и доставляли непомерное удовольствие вдвоём. Тот жмется вопреки себе ласково, самого себя не узнавая от каждого откровенного и тесного движения обхватившей его руки, трясется от проглатываемых и тонущих в чужой руке стонов, неуверенно ерзает на месте и изредка, уставая от нерасторопности изучений, толкается во влажную ладонь бёдрами. В шкафу становится все меньше воздуха, все больше был соблазн подать тягучесть своего голоса, опалить благодарным стоном мочку покрасневшего уха писателя, чтобы показать ему, каким же может быть искусство и как красива их поэма за пределами бумаги. Но жестокая ладонь не упускала ни звука, мешала ему, загнанному теперь зверю, терпеть ошейник на своем горле, лишь бы получить удовольствие, прикрыть ненадолго глаза и вместо руки представить чужое узкое нутро, желанное теперь ещё сильнее. Олег бы не смог справиться с пошлостью своих мыслей, всем телом желая сейчас не принимать услугу, а насилу вбивать складное мужское тело в стенку шкафа, не принимая то, что с ним вот так нагло играются. Он бы показал этому смешному поэту, какого бывает удовольствие, громкое от жалостливых возгласов и болезненное от глубоких жадных толчков. Но пока брюнет лишь зависим, лишь маленькое звено своего удовольствия, которое и думать не может о том, как найти в себе силы выбраться из этого глупого кокона нежности. С Евгением иначе не выходит. Тот будто впитывает всю его злостную натуру и жестокость, прогибает под себя и не даёт при взгляде в зелёные глаза желать того, чтобы в них застыли слёзы удовольствия. Он бы ни за что не хотел этого видеть.
Евгений же, приглядываясь к нему внимательно и волнительно, неожиданно прижимается к виску зависимого ласковыми губами, касаясь горячей кожи и успокаивая дрожь такого отзывчивого юного тела, которое будто впервые ощущало столь сокрушительную волну возбуждения, до этого отмахиваясь быстрым удовлетворением потребностей. Для него, поэта и деятеля искусств, не было в этом чего-то грязного и гадкого, за что пришлось бы потом стыдиться очень долго, несмотря на уже сейчас покрасневшее его лицо и учащенное от смущения дыхание. Он видит красоту в изгибах тела напротив, в каждом вздохе и неосторожном медовом тягучем взгляде, принимая на свой счёт редкие всхлипы, когда ускорял движения своей руки и тут же замедлялся, неосознанно играя с измученным юношей, что больнее стискивал его плечо и впивался зубами в ладонь, которая закрывала ему рот.
– Тише, милый, потерпите ещё ради поэмы. Как только она уйдет, я позволю Вам закончить, – чувствуя растянутость сего процесса от медлительности гувернантки, извиняется полушепотом Евгений, аккуратно смещая свою ладонь с чужих губ к черным взмокшим волосам, зачесывая их за ухо и виновато вновь замедляя движения руки, которая тесно объяла пальцами возбуждение, чувствовала подступающее окончание и все равно измывалась неповинно для себя. Олег ничего не отвечает, прильнув носом к его тонкой шее и тут же пряча лицо, чтобы закусить лацканы пиджака и послушно не издать ни одного стона, кроме жалкого и быстрого дыхания, отвлекаясь на руку в своих волосах.
Он уже едва чувствует свое тело, сконцентрировавшись на напряжении в низу своего живота, и вновь напрягается всем своим существом, рыкнув от того, как неумолимо мягко коснулся головки большой палец, тут же соскользнув вниз. Это невыносимо для его слабости, он уже едва стоит на дрожащих ногах и вот-вот рухнет или наконец посмеет спуститься вниз собственной рукой, самостоятельно позволив себе закончить это мучение, на которое по глупости решился сам.
– Евгений.. умоляю.. – выпаливает дрожащим голосом юноша, отстраняясь, чтобы взглянуть бездонными от слабости слезливыми глазами в безжалостные зелёные омуты, почти соприкасаясь кончиками носа от того, как мало теперь между ними было границ этого сотрудничества. – Я так сильно хочу, пожалуйста.. – одними губами договаривает он, когда Евгений с сочувствием прижимается свободной ладонью к его щеке, осторожно оглаживая её большим пальцем и ласково касаясь гладкой кожи недалеко от маленькой родинки на скуле губами, только лишь чтобы успокоить и несколько отвлечь. Ему не понять сей пытки даже частично, но ему так жалко было смотреть на измученный прищур некогда высокомерных глаз, на изгиб темных бровей, что становилось непомерно совестно от того, что он не может пока позволить завершения.
Снаружи тем временем слышится вновь раздражающий стук каблучков и тяжкий вздох, когда раздаётся долгожданный хлопок закрывшейся двери, и поэт тут же улыбается. Кажется, на этом растянувшаяся уборка была совершенно точно закончена, и более смысла прятаться в шкафу не осталось.
– Вот видите, – с лаской приговаривает он вполголоса, когда Олег извивается в его руках с несдержанным мычанием, сорвавшимся на хнычущий стон, и ждёт долгожданной награды за терпение, но поэт внезапно загорается совсем иным, мигом убирая руку под разочарованный вздох. – Знаете, у меня такая рифма родилась! Я ее точно забуду, если сейчас не запишу. Пожалуйста, закончите пока здесь сами, мне срочно нужно бежать дописывать! – радостно тараторит Евгений, широко улыбаясь, и под растерянный взгляд карих глаз выбирается из шкафа, легко выскользнув до этого и из хватки дрожащих от напряжения губ. Неуклюже открыв дверь и пустив в шкаф вместе со светом порывы свежего воздуха, он почти не слышит, как вслед ему скулит обреченный и огорчённый Олег, с тихой злобой и жалостью к себе самому завершая пытку своей рукой, вжавшись лбом в стенку. Сцепив зубы и прижимая запястье к губам, чтобы не проронить ни одного жалкого плачущего возгласа от того, как оказался неожиданно и искренне брошен один на один со своим возбуждением, которое поэт, судя по всему, и краешком не зацепил, использовав его лишь ради их общего дела, юноша оскорбленно содрогается в последний раз, выгибаясь и впервые так ярко ощущая развязку. Он ненавидит в эту минуту несчастный шкаф и всё, что с ним связано, всё, кроме Евгения, на которого был попросту ужасно обижен, на негнувшихся ногах выбравшись из шкафа и заведя испачканную руку за спину. Устало и тяжело дыша, Олег натыкается едва соображающим взглядом на поэта, что беззаботно дописывал их детище, восторженно ставя точку и приподнимая листок перед собой, чтобы вновь пробежать по нему глазами. Словно ничего такого для него и не случилось, а сам объект воздыхания, измотанный и проигравший в их противостоянии впервые, несмотря на то, что сам и начал эту игру, принимает поражение уже сидя на стуле, когда лезет в карман пиджака и достает какой-то платок, бездумно вытирая руку. Кусок ткани, попавшийся ему под руку, выглядит измятым, кое-где на нем засохла кровь, и Ефремов невольно припоминает первый свой день в борделе, быстро пряча платок и обещаясь потом отдать его в прачечную после таких испытаний.
– Ненавижу Вас, Евгений. Упаси господь делить с Вами одну постель хоть когда-нибудь.. – с придыханием и не такой как прежде бойкой ухмылкой ослабленно шепчет юноша, откинувшись на спинку стула, и ловит на себе улыбчивый взор. Раз может ещё язвить, значит не всё так плохо. – Вы так на стишки всю свою жизнь продадите, не то, что чужую.. – лениво добавляет он, пребывая в усталой неге, и встречается с приятным до дрожи спокойствием в глазах напротив. Кажется, Евгений отвечает ему что-то смешное, воодушевленно машет перед лицом листком с поэмой, но Олег более его не слушает, глупо вглядываясь в зелёные глаза с ужасом, который был для стороннего наблюдателя едва заметен. Нет, ему не был противен писатель или то, что приключилось между ними, его бы и не пугало привычное раздражение или наоборот холодное безразличие к использованному телу, с которым уже разделил страсть. Если бы только весь этот перечень чувств у него был в этот миг...
Впервые за долгое время, избавившись от груза возбуждения и перестав восхвалять чужую открытость, он чувствует такое непомерное спокойствие и умиротворение вместо отвращения и желания удалиться. Ему нравится оставаться в этой теплой комнате, внимать сквозь сердечный трепет глупым словам не менее глупого, но очаровательного поэта, и бесконечно смотреть в его изумруды, мечтать о его губах, нетронутых за этот вечер ни разу. Безумно приятно вспоминать те же мягкие уста у своего виска и у щеки, невинные совершенно, такие, что своей неприкосновенностью не бесили в нем черную муть его гнилой натуры, а восхищали, заставляли вспоминать случившееся и касаться кончиками пальцев тех мест, которые Евгений целовал. Запомнилась не та рука, что ласкала его у низа живота, а та, которая ложилась на его губы, зарывалась в волосы и прижимала ближе, и то было настолько для юноши ново, что он едва не улыбался до ушей от воспоминаний, от памяти своего слишком чуткого этим вечером тела. Ему так не запоминались ни одни девушки, седлавшие его ночами и целовавшие его губы, ни одна красавица с огромными голубыми глазами, которая бы шептала всякую дурь на ухо. Только полюбившийся ему внезапно голос Евгения, его мимолётной драгоценной цели, которая даже сейчас, увы, не принадлежала ему, и это было вовсе не нужно, чтобы чувствовать в груди тепло при взгляде на него. Олега от этих мыслей бросает в холодный пот. То, что он чувствует, в его мире неправильно и не должно было появиться так запросто, это все попросту невозможно! Он заметно напрягается, сначала краснеет до кончиков ушей, тут же бледнеет как чистый лист от своих размышлений и осознанных чувств, и приходит в себя лишь в тот момент, когда замечает перед собой Евгения, обхватившего тёплыми ладонями его щёки и легонько встряхивающего, чтобы привести в себя.
– Что с Вами?.. – испуганно шепчет поэт, когда черные маленькие зрачки наконец находят его в этом омуте, концентрируются всецело и перестают бегать беспорядочно, пронзая его насквозь. Олег дрожащей рукой убирает его ладони от себя, отрицательно взмахивая головой, и небольно стискивает тонкое запястье, вырывая для себя долю спокойствия. Всё ещё глядя куда угодно, но не на золотые в полумраке кудри и взволнованные глаза, он отмахивается якобы беззаботно и бойко, протирая карие глаза.
– Мне срочно нужно выпить, – хрипит юноша, отпуская свою хватку, и поднимается со стула, принимаясь спешно одеваться и поправлять волосы, чтобы скорее вернуть былой настрой и оставить уязвимость при себе, не показывать ее так открыто перед тем, кем и без того был сражен наповал. Пальцы его едва слушаются, пока он застёгивается, надевает пиджак с брюками, забирает свое пальто, а Евгений неожиданно вновь оказывается совсем близко и поправляет заломившийся его воротник с нежной улыбкой, искушая своим невинным внешним видом лишь сильнее.
– Тогда пойдёмте со мною. Поэма готова. Выпьем вместе, – предлагает он, схватив свое произведение искусства с кровати, и ведёт едва сопротивлявшегося Олега к двери за руку, чтобы скорее получить заслуженную свою награду. Бойко шествуя по коридору, бесстрашный и хитрый, ожидающий своей победы, он даже не замечает того, как смутно в спину ему смотрит следующий за ним брюнет, стиснув его руку и аккуратно сжав пальцы. Ему на первый взгляд явно поплохело, или тот вовсе был при смерти, если судить по его страшной бледности, но он на едва гнущихся ногах шел вперёд, ведомый порывистым Евгением, который издевался над ним и будто бы не признавал случившееся, да и не хотел, чтобы ему клялся в подданничестве какой-то глупый мальчишка. Олег бы растерян, сбит с толку, совсем потерял лицо, и только на лестнице сумел незаметно ударить себя свободной рукой по щеке, чтобы вернуть самообладание и перестать так шокированно взирать на сцепленные их руки или на изредка с улыбкой оборачивавшегося на него писателя, что направляет его строго напрямик к барной стойке.
– Я выполнил Ваше поручение, сударь! – окликает поэт бармена, демонстративно положив листок с поэмой перед скучающим господином, что удивлённо хлопает темными ресницами и, вытерев мокрые руки полотенцем, берет поэму с каким-то явным недоверием. Глаза его бегают по строчкам медленно, явно вдумчиво и придирчиво, пока сам он краснеет с ног до головы от сдерживаемого смеха, доходя до долгожданной точки и уже после разливаясь в хохоте. Заразный смех не оскорбляет ничуть, не задевает даже - Евгений лишь крепче стискивает руку настороженного своего компаньона и усаживается на ближайший стул.
– Я жду свою часть договора, – с блеском в зелёных глазах заявляет он, усадив рядом с собой и молчаливого Олега, на которого бармен обращает внимание уже после, недружелюбно и боязливо смерив взглядом его растрёпанную смоль волос и грозный вид, хладный на первый взгляд ко всему происходящему. Глаза работника местного заведеньица мечутся то к поэме, то к другу своего поэтишки, и загораются странным огоньком, явно недобрым, но ничуть не уступающим тому, какой опасливым медным блеском рябью отражался у черных маленьких зрачков брюнета. Они в неясном противостоянии и вражде перебрасываются парой многозначительных взоров и, высекая искру накала, с тихими фырчками отвлекаются: бармен многозначительно достает выигрышную бутылку, чуть опустив плечи от напора, а Олег незаинтересованно подпирает щеку кулаком, подавляя усталый зевок. Расслабленная нега после разрядки ещё не оставила его, не сменилась полностью. Мысли ещё были полны шалостей, но спокойных, умиротворенных, в отличие от той грызни чертей в своей голове, какая царила до этого при одном только взгляде на русые колосья и ласковые руки, которые теперь обхватили стакан с уже налитым коньяком.
– Приятного Вам вечера, – обращаясь лишь к Евгению, растягивается в улыбке бармен, сложив поэму и спрятав ее во внутренний карман, и, оставив после себя только полотенце, за неимением пока клиентов удаляется прочь, в сторону потаенной комнатушки где-то слева. Писатель ему лишь кивает благодарно, припадая губами к стакану, и чувствует лишь восторг после всех трудов и стараний за несчастную бутылку выпивки. Осушив первый, он неторопливо, лишь утолив первую жажду, глубоко вздыхает от дурмана без закуски и поглядывает с прищуром в сторону сосредоточенного на чем-то своем Олега, который сидит уже несколько минут над своей стопкой и, опустив голову, разглядывает то, как плещется под его пальцами янтарь собственных переживаний.
– Вы хорошо себя чувствуете? – вежливо и взволнованно подаёт голос Евгений, бездумно накрывая большую ладонь, лежавшую на барной стойке, своей, чтобы привлечь к себе внимание и заставить юношу отлипнуть от разглядывания бутылок на полках, повернув к нему свою голову. В этот вечер он сам не свой, и теперь уже совсем не думал, что ему поможет алкоголь, который способен лишь усугубить ситуацию. Ему не нужно долго сидеть и ковырять засохшую корку крови на старых ранах, чтобы понять, что сейчас они обнажены как никогда перед невинным существом в лице его погибели, а сам он влип в это всё по уши.
– И все же я слишком устал, – задумчиво врёт Олег, не глядя в сторону собеседника, и второй рукой придвигает ему свой стакан. – Думаю, что буду вынужден Вас оставить этим вечером. Не натворите глупостей и много не пейте, а не то придется уже очень скоро писать новую поэму, и тут уж я даже представить боюсь, про что она будет, – неумело отмахивается он, поймав на свою издёвку тихое хихиканье от писателя, которое прерывается тихим ойканьем, когда Ефремов на прощание крепко обхватывает его руку, держа вторую перед собой перед тем, как коснуться губами его тыльной стороны ладони. Взгляд его, бездонный и многозначительный ещё больше, чем сей откровенный жест, который привлекает к себе внимание, упирается точно в пораженные зелёные глаза, что бегают по его лицу совершенно растерянно.
– Доброй ночи, – шепчет Олег на прощание у нежной руки, ласково выпуская её, когда дрогнувшие пальцы нечаянно выскальзывают из некрепкой хватки, и выпрямляется, чтобы тут же развернуться на пятах и направиться обратно к лестнице, оставив после себя только мягкий поцелуй у руки и громкое сердцебиение. Он скрывается тенью у второго этажа ужасно быстро, не давая дополнить их прощание ни благодарностью за помощь, ни громким возмущением, и поэт лишь прижимает запястье к своей груди, долго глядя ему вслед.
Выпивать в одиночку откровенно более не хочется. День был совершенно точно окончен с уходом Ефремова, как и оборвался его повод для выпивки, которая больше не имела того веса, как в начале этого дня. Евгений лишь понуро вздыхает, закрывая бутылку, которую намеревается забрать с собой скорее как трофей, и совсем не замечает, как перешептываются за его спиной злые языки, разглагольствуя за просто так. Ему они больше не важны, да и была у него умелая защита от всеобщего внимания - чуть согретая алкоголем кровь. Что-то в этот день переменилось ужасно, перевернулось с ног на голову, и для него это было самым ярким чувством за последние дни, несмотря на приезд сюда и много других переменных. Он смотрит в сторону лестницы как оставленный ненадолго пёс, позволяет себе ласковую улыбку на прощание, вновь потирая ту ладонь, на которой двусмысленно запечатались чужие губы, и ещё долго не может встать с места, чтобы удалиться к себе. Воодушевленный новым знакомством со странной и весьма мрачной фигурой этого места, он совсем не чувствует опасности, лишь неимоверную тягу к возможной завтрашней встрече. Они так и не договорились ни о чем, но каждый по-своему был уверен, что вскоре судьба вновь сведёт их в коридоре или у барной стойки и тогда можно будет продолжить свой незаконченный разговор о насущном. Евгений лишь ведёт плечом, хватая бутылку, и отправляется спать, надеясь, что завтра наступит как можно скорее, а настырный и обиженный взгляд в его спину ему лишь чудится вместе с вернувшимся за работу чуть уставшим барменом.
Примечания:
Благодарю всех, кто дошёл до конца!
