Работа над ошибками

      Массивная дубовая дверь отворилась и, уронив тонкий луч света на пол, тотчас захлопнулась за спиной. Не останавливаясь, невысокая хрупкая фигура почти бегом двинулась вдоль узкого, покрытого паркетом прохода по направлению к алтарю. Стук тяжелых черных ботинок гулким эхом отдавался от высоких сводчатых стен. Где-то впереди маячили трубы органа. Просторный зал, освещенный несколькими огарками горящих в подсвечниках свечей, встретил гостью молчаливым полумраком. Длинные ряды пустых скамеек по обе стороны выглядели мрачно и неприветливо.       Прекрасная атмосфера для не менее мрачного неприветливого дня, которой обычно она бывала безмерно рада.       Обычно.       В храме Святого Антония не было ни души. По четвергам службы заканчивались рано, и последние прихожане освобождали молитвенный зал уже в четвертом часу. Сейчас – половина девятого и лучшего места для уединения просто не сыскать.       Впрочем, церкви она ненавидела даже такие безмолвные и пустые.       Поравнявшись с первым рядом, она споткнулась и, неловко шлепнувшись, расшибла себе нос. Не обращая внимания на боль и выкатившуюся в межгубную складку каплю крови, вскинула голову и уставилась черными, как два уголька, глазами в безмятежный лик Богородицы, бережно прижимающей к груди Христа.       Она хоть где-нибудь изображена не столь приторной?       – Прости меня, Пресвятая Дева Мария, ибо я согрешила...       Боже, неужели она вправду делает это? Бред просто! Уэнсдей потрясла головой, поднимаясь и в неверии обнаруживая, что вся дрожит. Холод сковал худое, бледное, облаченное в черные одежды тело, но куда больше его сотрясал шквал эмоций от содеянного всего сорок минут назад.       Девушка уставилась на свои руки. Под обломанными, еще вчера тщательно выкрашенными в свежий черный лак ногтями виднелись следы земли. Чувствительные тонкие пальцы до сих пор помнили упоительную мягкость теплой уступчивой плоти, ее завораживающий кофейный отлив, так приятно контрастирующий с ее собственной, бледной, как полотно, кожей, ее доверительную спортивную гибкость и потрясающую податливость, когда жадные до еще большей близости пальцы вдруг стали сжиматься вокруг шеи сильнее, сильнее, сильнее...       А потом просто сломали ее.       Густой жар волной растекся по уставшему перенапряженному телу, высушивая остатки былого озноба. Уэнсдей знала, что другого способа заставить Бьянку молчать у нее не было. Гнусная, полная отвратительной лжи и издевательств речь не замолкала ни на секунду, стоило Бьянке внезапно прознать про ее отношения с «недалекой» семейкой из Нью-Джерси, и с тех пор заносчивая лидер сирен не упускала возможности задеть одинокую, странную, похожую на потустороннюю сущность одноклассницу ехидными сожалениями о том, как трудно быть ошибкой природы.       Но Уэнсдей Аддамс знала, что настоящей ошибкой был тот момент, когда они с Бьянкой впервые встретились и взглянули друг на друга. А Уэнсдей Аддамс была не из тех, кто не любил извлекать из ошибок хороший урок.       Уэнсдей Аддамс была из тех, кто любил эти ошибки исправлять.       Она сбросила Бьянку в овраг и зарыла под слоем грязи и листвы. К тому времени, как ее найдут, выпадет снег и следы ее, Уэнсдей, уже исчезнут. Труп начнет разлагаться, и никто так и не узнает о том, что все-таки случилось с бедной русалкой-отличницей.       Это был несчастный случай.       Тряхнув головой, девушка заставила себя вернуться к здравому смыслу. Да, ей частенько нравилось причинять людям вред и издеваться над ними. Но дойти до убийства... как же так? Говорят, что, попробовав хоть раз кровь на вкус, вампирам будет уже не остановиться. А что, если и с убийствами также? Как бы там ни было, девушка понимала, что зашла слишком далеко. Бьянка Барклай была мертва, а Уэнсдей Аддамс стояла живая в пустом храме и чувствовала себя мертвее в миллион раз.       И самым страшным во всем этом было то, что ей это нравилось. Хоть что-то по-настоящему новое и впечатляющее за последние -дцать тщетных лет пустой однобокой жизни.       – Confíteor Deo omnipoténti, beátæ Maríæ semper Vírgini, et ómnibus Sanctis, quia peccávi nimis cogitatióne, verbo et ópere: mea culpa, mea culpa, mea máxima culpa...       Глядя на огромное позолоченное распятие на главной стене с жертвенным во имя всего человечества Христом, Уэнсдей перекрестилась, после чего грубо выругалась про себя. Черта с два, а не молитва! Можно подумать, это поможет стереть с ее без того гнилой черной души этот грех и вернуть глупую Бьянку к жизни. Она выглядела здесь также нелепо, как безбожник на празднестве Рождества в Ватикане, который совсем скоро должен был поднести к крупнейшему в мире алтарю щедрые дары.       Уэнсдей нервно хихикнула. Ей казалось, что ее дар на самом деле был лучшим. Упокоившаяся на веки вечные в сырой промозглой земле Бьянка была куда полезней всякого масла, свечей или постной еды. Эта двуличная высокомерная зазноба наконец заткнулась – разве можно было не воспринимать это за благодать? В Неверморе стало одним плохим человеком меньше, а значит, и весь мир стал чуточку чище благодаря ей.       Уэнсдей уселась на скамейку и глубоко вздохнула. Приток воздуха немного остудил кипящую дурными мыслями голову, и она еще раз с сомнением оглядела высокие белые потолки и дивные цветные витражи в узких окнах. А ведь была в этой глупой бессмысленной попытке честного покаяния какая-то прелесть. Ее всегда манило все жуткое, одиозное и противоестественное, и Уэнсдей едва ли могла себе представить что-то более нелепое, чем себя в мнимом святилище христиан.       – Ave Maria, gratia plena... Dominus tecum...       Хорошо, хоть латынь она не забыла. Как и место, в котором обычно свершаются все эти легковерные молитвопения.       Ее сосредоточенный сакральный акт прервал звук открывшейся входной двери.       – Уэнсдей! Ты здесь?       Ну конечно.       Голос, который она бы узнала по одному только движению губ. Даже ее собственная тень скользила за ней меньше времени. Выследить ее в этом странном и неестественном для нее месте мог лишь один человек.       – Уходи, – бесцветным тоном отозвалась девушка.       Ксавье помедлил, но все же вошел. На твердом паркетном полу стук его кроссовок был едва различим. Уэнсдей закатила глаза. Меньше всего сейчас она нуждалась в его присутствии.       – Уэнсдей. Я знаю.       Ксавье приблизился к ней и осторожно заглянул в бледное безэмоциональное лицо с темными кругами вокруг глаз, уставившихся в одну точку.       Интересно, когда ее голова в последний раз касалась подушки?       – Я знаю, Уэнсдей.       Уэнсдей не двинулась с места и не глянула на него, даже когда парень присел рядом на скамейку.       Вот же заноза в...       – Я сказала, уйди, Ксавье.       – Прошу, не гони меня. Я не займу много времени, хорошо?       Ксавье Торп прочистил горло. Он был одет в обычные потертые джинсы и старую серую толстовку с капюшоном. Холодновато для октября. Сцепив вместе руки, он озадаченно смотрел на сидящую подобно статуе одноклассницу. Находиться рядом с Уэнсдей Аддамс было всегда непросто, особенно когда ни обстоятельства, ни вечно дурной настрой девушки этому не благоволили, но он все же набрался храбрости и тихо заговорил.       – Пару недель назад мне приснился кошмарный сон. Темнота вокруг, жуткая тревога, чьи-то руки по локоть в крови и много... очень много мокрой грязи. Все время слышался какой-то стук... все быстрее и быстрее. Я не понял сперва, что все это означает... пока не увидел тебя и Бьянку возле оврага.       Под тяжелым взглядом глубоких, черных, как смоль, глаз Ксавье Торп не дрогнул, а продолжил:       – Я знаю, что ты сделала, Уэнсдей. И знаю, что это не была случайность.       Уэнсдей слушала и ощущала вяло шевелящуюся под толстым слоем апатии ярость. Глупо было надеяться, что у гнусного преступления не будет свидетелей. Овраг не так далеко от Невермора, и кто-то наверняка имел неосторожность прогуливаться неподалеку.       Впрочем, для Торпа это вряд ли была неосторожность. Этот хитрый долговязый проныра, обожающий совать нос в чужие дела, давно следил за ней, и Уэнсдей с самого начала приходилось усердно делать вид, что она ничего не замечает.       Однако больше не замечать было нельзя. Как и пускать ситуацию с Торпом на самотек. Все зашло слишком далеко.       Всего на долю секунды в ее воспаленном, запятнанном злом мозгу мелькнула ужасающая картинка. Роскошный, сверкающий начищенным до блеска лезвием клинок. На одной грани искусным каллиграфическим почерком выгравированы инициалы: «W.A.». Подарок на день Рождения от щедрого папочки, любящего всячески баловать свою грозовую тучку. Вот он и пригодился. Острие заманчиво сверкает в ярком лунном свете, так и просясь пуститься в недоброе дело. Изящный взмах – и оно грациозно вонзается в тощую грудь, словно раскаленный нож в брусок сливочного масла. Податливая тонкая плоть расходится с упоительным очарованием и легкостью. Ловкий проворот – и грудная клетка раскрывается во всей своей кровавой красе и анатомическом величии, пачкая худые руки почти по локоть. Вскрытое тело отшатывается назад и падает в густую мокрую осеннюю грязь, а Уэнсдей Аддамс поднимает вырванное из наполненной густым красным груди трепещущее ее именем сердце и победно шепчет:       «Я с гордостью и уважением принимаю его, дорогой Ксавье. Разве не этого ты хотел?».       Тук-тук. Тук-тук. Еще живое и еще бьется.       Бьется ради нее.       Зато рот закрыт навсегда.       Уэнсдей моргнула, и жуткое видение рассеялось серой дымкой. Длинные тонкие пальцы утешающе коснулись ее холодной руки, по обыкновению сложенной одна на другую.       Какое счастье, что он не может читать мысли.       – Уэнсдей. Я никому не скажу.       Она кинула на него хмурый взгляд и встретилась с мягкими, зелеными, как свежая листва после дождя, глазами. Глазами, обещающими понимание, надежность и покой.       – Я шел за тобой лишь за тем, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. Чтобы помочь в случае чего. Как бы глупо это ни звучало. Я знаю, что тебе не нужна защита, общение, друзья и так далее… Что ты сильная, самостоятельная и независимая с самых пеленок. Но Уэнсдей. Мне невероятно трудно не думать о тебе с тех самых пор, как ты впервые переступила порог Невермора. Ведь сердцу не прикажешь… так вроде говорят? И я хочу, чтобы ты знала: ты не одна, Уэнсдей. Сколько бы бед и трудностей ни встретилось на твоем пути, я всегда рядом и всегда на твоей стороне. И пусть для других ты выглядишь странной, нелюдимой и замкнутой, я бесконечно очарован и восхищен тобой… Потому что ты единственная, кто действительно не боится быть собой. Таких как ты больше нет.       Теплые пальцы легли на подбородок Уэнсдей и мягко развернули ее лицо. В мрачных депрессивных чертах не дрогнул ни один мускул, лишь глубокие черные глаза продолжили тускло сверкать в слабом свете свечей, не обещая ничего хорошего. Но Ксавье это не смутило. Не дожидаясь ответа, он наклонился и уронил на пухлые, плотно сомкнутые губы робкий, едва весомый поцелуй. Обведенные темно-вишневой помадой уста Уэнсдей Аддамс на несколько томных мгновений были согреты беззаветным теплом и любовью Ксавье Торпа, однако, как и следовало ожидать, не шевельнулись в ответ на его приглашающий неравнодушный жест ни на миллиметр.       Ну надо же, сколько романтики. Прямо расплакаться можно.       Парень открыл глаза и отстранился от девушки медленно, с опаской. В глубоком изумрудном взоре читалось легкое замешательство. Похоже, он сам не думал, что решится на это. И, конечно, заранее знал, что ему ничего не светит.       А ведь Ксавье и правда смельчак. Теперь может смело быть готовым к любому исходу. Даже к острому клинку глубоко в груди.       В работе над ошибками явно появился еще один пункт.       Уэнсдей продолжила безмолвно сидеть на скамейке и таращиться в одну точку. В голове клубился туман безрадостных мыслей и образов. Промозглый октябрьский вечер. Бессмысленная бранная перепалка. Сжимающие длинную шею руки. Летящая в овраг Бьянка. Неожиданно вошедший в храм Ксавье…       А ведь было в их взаимодействии с Торпом что-то неуловимо мистическое и потустороннее, особенно в этом темном и пустом церковном зале, где единственными свидетелями их разговора и поцелуя были лишь мирный лик Пресвятой Девы с младенцем и мученически застывший на своем кресте Спаситель.       Прям как заочное венчание.       Иронично.       Молодой человек наконец выпустил руку девушки и поднялся. В закрытом душном пространстве на его лбу выступили едва заметные капли пота. Он понимал, как глупо было надеяться быть услышанным и получить хоть какую-либо ответную реакцию.       Как и вообще следовать за этой девушкой по пятам.        Уэнсдей Аддамс, как и прежде, не двигалась.       – Я понимаю, что не вовремя, и, пожалуй, я последний человек, которого ты хочешь сейчас видеть. Просто хотел, чтобы ты знала.       Он выдавил из себя улыбку и, не глядя больше на Уэнсдей, развернулся в сторону выхода. Решительные шаги грозили вот-вот унести его прочь из церкви и от нее, когда холодная сильная ладонь внезапно резко схватила его за руку.       – Обещаешь, что никому не расскажешь?       Ксавье Торп нервно сглотнул и повернулся.       – Даже под самыми страшными пытками. Клянусь.       В неверии высокий худощавый парень застыл на месте, когда мрачная неулыбчивая девочка с косичками, одетая во все черное, поднялась со скамейки и, приблизившись, сжала его в неловких крепких объятиях.