(Не) с любовью, Уэнсдей

Рыжая. Уэнсдей не любит рыжих. Но волосы мягкие, волнистые. И голос настолько звонок, что, кажется, фальшив. Уэнсдей смотрит исподлобья, наматывает косы на палец и думает, думает. Следует за Торнхилл безмолвной тенью; изучает её, чуть склонив голову; но всегда держит на расстоянии вытянутой руки, близко не подпускает. Взгляд наивно-чистый, и большие раздражающие очки. Уэнсдей морщится. Этакий нежный агнец. *** Однажды они сталкиваются в библиотеке. — Добрый вечер, Уэнсдей. — Взаимно. Уэнсдей ведёт плечом. И уходит к самым дальним стеллажам. Туда, где пахнет старыми книгами, где нет чужого, медового привкуса. — Ты избегаешь меня? — Ваша благожелательность душит. Торнхилл подходит бесшумно, оставив чтение, оказывается совсем рядом. Уэнсдей равнодушна. Почти. — Снимите очки. Они несносны. Торнхилл смеётся. Головой качает. — Да, они мне тоже не нравятся. В библиотеке висит тишина. Уэнсдей сдувает с ресниц чёлку и оглядывает полки. Скользит безразлично-холодными зрачками по корешкам книг. И ничего занятного не находит. — Мне так интересно, чувствуешь ли ты что-нибудь, Уэнсдей. Торнхилл говорит это внезапно и честно, странным полушёпотом, но так просто, что Уэнсдей в изумлении моргает. И сразу берёт себя в руки. И молча уходит. *** — Не трогай. Оно ядовитое. — Это дельфиниум, я в курсе. Торнхилл кивает. Уэнсдей отворачивается. — Тебе нравится Ксавье? Он превосходно рисует. — К чему эти вопросы? — Хочу узнать, что у тебя на душе. Уэнсдей дёргается, будто от удара. Поджимает губы. — Для Вас она слишком мрачна. *** Кривоватая улыбка. И шаг — быстрый, тихий. Уэнсдей фыркает. Агнец в красных сапожках и смехотворно нелепых платьях. Уэнсдей вздыхает. Может, и не агнец вовсе?.. На балу Торнхилл в белом. И это столь гармонирует с образом невинного ягнёнка, что Уэнсдей сильнее хмурится. *** Мэрилин Торнхилл = Лорел Гейтс. Уэнсдей не удивляется. И лишь глядит на груду цветных фотографий со своим изображением, собранных в небольшой музыкальной шкатулке. Агнец действительно оказался волком. *** — Куда ты так спешишь, Уэнсдей? Хороший вопрос. И, как всегда, некстати. Уэнсдей останавливается. Считает до двух — ровно столько ей требуется для того, чтобы сосредоточиться. — Никуда. Рыжий в вечернем свете отливает почти кровавым. Уэнсдей знает, что ещё не время. Гейтс не схватит её посреди школьного двора. Пока. Не сейчас. — Странная ты, Уэнсдей. — Кто бы говорил, Лорел. Уэнсдей прощает себе эту шалость. В конце концов, вещи нужно называть своими именами. И Лорел Гейтс — тоже вещь. Занятная, острая и качественная. *** Пахнет гарью. Болит голова. А ещё у Крекстоуна мерзкая морда. Уэнсдей бросает взгляд на Гейтс. И с сожалением думает, что эта дрянная овечка могла бы быть нормальной. Нож. Длинный и тяжёлый. Уэнсдей почти ощущает холодную сталь в собственной печени. — Нет! Уэнсдей жмурится. Звон разрывает голову. Гейтс закрывает её собой. Крекстоун почти разочарованно кривится. Вонзает нож по самую рукоять. Проворачивает медленно. И уходит. Ткань пропитывается кровью. Косы заплетаются кровью. Чёлка липнет ко лбу. Кровь. Целое море. Страшное, бескрайнее море. Уэнсдей давится воздухом — пылью, прахом. И гаснущей жизнью — не своей. Чужой. Гейтс падает. Бессильная. И Уэнсдей падает вместе с ней, за плечи хватает, цепляется пальцами за рукава. Слёзы осколками колют щёки. Гейтс смотрит неотрывно. И глаза — спокойные, с неясным очертанием насмешливо-грустно-нежного. — Надо же. Ты всё-таки что-то чувствуешь. — Ненавижу тебя, Лорел. — Знаю. Уэнсдей тоже знает. И, наверное, понимает. Гейтс сжимает её ладонь — слабо. — Иди, Уэнсдей. *** Когда на небе брезжит рассвет, и синева сменяется золотисто-ярким, и от Крекстоуна остаётся лишь пустота, и мисс Уимс здоровается без привычной улыбки, Уэнсдей сидит подле Лорел Гейтс и слушает остывшую тишину. Солнечные лучи — тонкие и ласковые — крадутся ближе, опутывают полурасплетённые косы и заливают солнцем бледную-бледную кожу. И иссохшие слёзы наполняют собой нутро. — Убийца. Дрянь. Это банальности. Ерунда. Сантименты. Уэнсдей моргает, сбрасывая с ресниц горькую тяжесть. И, склонившись, касается пальцами рыжих-рыжих волос. И дрожащими губами мажет по недвижным бровям. — Вот и всё, Лорел. Добрых снов.