(Не) с любовью, Уэнсдей

Беленький свитер. И волосы, слегка отливающие латунью. И тонкие, розоватые губы. И глаза — тоже светлые. Кинботт кажется почти бесплотной. Уэнсдей любопытно, дышит ли вообще она. Лилия. Полупрозрачное марево. — Рада видеть тебя, Уэнсдей. — У Вас всегда такой приветливый голос? Уэнсдей тяготит необходимость говорить. — Я просто делаю свою работу. — Копаться в мозгах — это, скорее, хобби, доктор. Приятное хобби. Уэнсдей смотрит — колюче, надменно. Провоцирует. Раздражает. Но в ответ получает лишь дежурно-снисходительную улыбку. В первый раз Уэнсдей сбежала. Для неё это была вполне обыденная процедура — ничего нового и, пожалуй, даже скучно. Сейчас Уэнсдей думает, что побег нецелесообразен. — Ты действительно так считаешь? — Да. С некоторым процентом иронии. *** Навязчиво-пристальный взгляд. Ногти в бежевом перламутре. И золотой полумесяц на шее. А ещё стремление вкрасться в доверие. Профессиональная привычка, должно быть. — Я прочла все твои романы. — Значит ли это, что теперь я стала полноценным Вашим заложником? Кинботт сидит в кресле напротив, и Уэнсдей видит, ощущает всё, что она испытывает. — Я не держу тебя. — Лгать нехорошо, доктор. Кинботт вздыхает. Закрывает лицо руками. Всего на мгновение, но этого хватает, чтобы Уэнсдей почувствовала нечто похожее на смесь растерянности и обиды. — Мне нравится, как ты пишешь, Уэнсдей. Я хотела сказать лишь это. Уэнсдей впервые жалеет о публикации собственных книг. *** Тонкая, как паутина. И всепонимающая, как кладбищенская тишина. Прямо ангел во плоти. Уэнсдей закрывает глаза, проваливаясь в беспокойные сны. Ей теперь часто что-то снится — невесомо-ломкое, выворачивающее наизнанку неизвестную часть чуткой, скрытной души. *** Кинботт пахнет ванилью. Настоящей и пряно-глубокой. Уэнсдей дышит через раз. И уговаривает себя не привыкать. — Лилейность Вам к лицу. Кинботт роняет блокнот. Уэнсдей наблюдает. Складывает в замок пальцы. Шевелит губами. Совсем беззвучно. — Зачем ты говоришь мне это? — На комплименты вопросом не отвечают, доктор. Это моветон. Или следствие неуверенности в себе. Кинботт внезапно садится совсем рядом. В волосах запутывается солнечный зайчик. Уэнсдей невозмутимо смотрит. — Ваше желание сблизиться не знает границ. — Хочешь побеседовать на эту тему? — Нет. *** Уэнсдей чувствует, что теряет бдительность. Рядом с Кинботт она не чувствует опасности. И это плохо. — Я ослабляю хватку, доктор. Мне это не нравится. Кинботт буравит её отвратительно ясным взором. И не лезет с предложением задушевного пустословия. — Жаль признавать, но наши встречи выводят меня из равновесия, Ва-ле-ри. Их нужно прекратить. Уэнсдей комкает в руках ткань собственного платья. Сказать больше нечего. *** Они пересекаются в больнице. В палате Юджина. И Уэнсдей молчит. Глядит с безразличием. Будто не видит. Не знает. Кинботт опускает в вазу девять роз — прелестных, кремовых и ничем не пахнущих. Тепличные, искусственные растения. — Уэнсдей, послу… — Зачем Вы здесь? Кинботт отводит взгляд. За окном — стылая серость. — Надеялась застать тебя хотя бы здесь. Уэнсдей цепенеет, чувствуя себя абсолютно беспомощной. В помещении словно меркнет свет. А перед глазами — белые-белые лилии. — Наверное, это последний раз, когда мы видимся, Уэнсдей. Кинботт уходит первой. Уэнсдей стискивает зубы. *** Кровавые лужи. Сломанные рёбра. Распоротое горло. А золотой полумесяц по-прежнему ярко блестит. — Может, она жива, Уэнсдей? Раз. Наиглупейшее предположение. — Энид, её тело изувечено настолько, что относительно невредимым остался лишь затылок. Как ты думаешь, она всё ещё способна функционировать? Два. Собственные слова оседают в воздухе чем-то острым. — И ты так легко говоришь об этом! Три. Уэнсдей отворачивается. — Истерики никому ещё не помогали. *** Охапка лилий. Уэнсдей прижимает к себе букет и держится прямо, изредка смыкая-размыкая веки. — Ты плачешь? — Естественная физиологическая реакция. Я, к сожалению, живая, Энид. И лилии прохладой обдают руки. И ни о чём не печалятся. Ведь это просто цветы.