Скука

      Пачка сигарет в куртке так привычна, что про неё забываешь чаще, чем вспоминаешь. Так всю жизнь. Про то, что под боком, мы не помним, пока это не покинет привычный карман и мы растерянно хлопаем по нему руками, потому что в нём было что-то привычное и родное в своей приевшейся привычке.       Вокруг сплошной бардак и не понятно, как они живут в этом аду, который не хочется называть «домом». Пристанище, которое стало родным, как могильный камень для давненько почившего мальчишки. Тут не видно ни закатов, ни рассветов. Каменная стена и раздолбанная улица, забытый всеми двор. Всё это — задворки солнечного мира. Мира, где приветливо машут герои, а за их спинами сдыхают и спиваются, где злодеями становится отвергнутые обществом, которое потом обвинит во всём самого злодея, который хотел лишь капли сочувствия в своё время.       Иногда хотелось отмотать всё назад, но рычаг не нашёлся для этого. Но нашлась кнопка, от которой загорается сигарета-мечта. Хотя можно ли назвать мечтой навязчивое желание, которое — вся суть и причина жизни. И плевать, что после этого смысла в этом заёбанном теле не будет. Пустота души заполненная чёрным-чёрным, а потом подожжена синем пламенем. Горит, как разлитый бензин. А может это он и есть с привкусом стойкой ненависти, обиды и отчаяния. — Ты бы хотел вернуться в детство, а, босс? — Тебя это ебёт? — Это — нет, но я ебу тебя, а твоё лицо такое кислое, что воротит меня самого и член падает. Надо добить, чтобы как-то оправдать просранное время. — Да иди ты нахер. Кто бы хотел вернуться в детство? Вот ты. Ты никогда о нём не говоришь. Ты подозрительный, знал об этом? — О, не волнуйся, босс, моя тайна вскроется так феерично, что ты будешь смотреть на это, как малолетки смотрят на фейерверки. — Неужели в этом есть хоть что-то интересное? — Ничего интересного, лишь очередной камень в сторону героев, которым похер на самих людей. Мы всеми ими оставлены. Социум — то ещё дерьмо. — Только понял это? Слезь с меня! — Успокойся, Шигараки. Знаешь, всем иногда хочется поговорить. Ты отвратительный собеседник, но уж получше Курогири. А никого другого на базе сегодня нет. — Я для тебя, как крайняя мера? — Нет, ты лучший из худшего.       Отчаяние и привязанность, завёрнутые в пожухлый отвратительный фантик, отталкивающий от себя одним своим видом и шуршанием. Они курят на пару сигареты Даби, зажигая их от синего огня, который в очередной раз сжигает кожу. Пахнет подгорелым мясом. Отвратительно. Но Томура всё равно поджигает сигарету от предложенного пламени. Это определённо своеобразный садизм и мазохизм. Даби улыбается, словно эта маленькая услуга ничего не стоит для его разваливающего тела. Томура смотрит на ожоги, на железные скобы и пирсинг. Этот человек выбешивает, потому что береди раны, потому что будит что-то зашуганное, забитое ногами и жизнью внутри. Что-то маленькое и мерзкое шевелится внутри и поднимает запуганные, измученные ужасом глаза. И видит такое же маленькое, присыпленное пеплом, который превращает белый в чёрный.       У них не принято говорить по душам. Так привычно. Держи дистанцию. Это не семья — это вынужденное сожительство, как в общежитии, как для бедных существование в одной маленькой квартире. Не говори лишнего, у стен есть уши, а у потолка записная книжка. Поэтому Даби просто тушит окурок о свою ладонь, сжигая новый слой плоти, которая не зарастает кожей. Их мирное сосуществование очень хрупкое, трещит от каждого сказанного слова. А Даби говорит много. Говорит раздражающие вещи, после которых о его ладонь тушат уже другую сигарету гневно, вжимая горячий кончик, и скидывают ногой с узкой скрипучей крови, покрытой непонятной простыней, которая видела, по ощущению, слишком много, застиранная, уставшая, потрёпанная, как и её владелец. Томура хлопает дверьми, вылетая из чужой комнаты после очередного мерзкого укола в душу или кривой фразы. Так каждый раз. Он словно пинцет, который копается в гниющих ранах. Но не вытаскивает гной, лишь ворочает его, пускает мерзкий сок и кровь, заставляет рану сильнее загнить.       Но это уже привычно. Каждый раз всё равно переплетаются на одной постели хотя бы на ночь, чтобы переспать криво и больно, чтобы вновь адреналин и напряжение. Они не могут расслабиться. В руках одного испепеляющее пламя, которое может превратить тело под собой в кучу подгоревшего мяса, схожее цветом с углём, а у другого руки, способные превратить любую вещь в кучу праха, если будет нужно это будет кто-то, а не что-то. От пламени Даби комната наполняется ярким светом, освещающем непроглядную тьму, которую разбавляла до этого лишь одинокая луна. Её видно с трудом, но свет проникал в разбитое окно. Они упираются друг в друга руками, Томура отгибает один палец. Надави всеми пятью — в чужой груди дыра, а его рука в крови между рёбер, которые, наверное, такие же прожженные, как этот человек, у которого руки ледяные, а пламя обжигающее. От него холодно, взгляд адекватный, осмысленный, действия — расчетливые и выверенные. Он не похож на злодея, влекомого лишь неадекватным невозможным желанием или проблемами с башкой. Он ведёт себя, как аналитик с ощутимой жестокостью, у которой есть цель. Его цель осязаемая, пускай и не озвученная.       Между ними никакой романтики. Они оба пустые сосуды, заполненные прошлым. Прошлое никогда не забывается. Прошлое не проходит бесследно. Всё это прошлое осязаемое. Всё это отвратительное кислое прошлое — они сами. Те, кем они стали. Они оба пусты, но Томура старается казаться выше, потому что он босс, потому что был выбран Все За Одного. Потому что он наследие чего-то великого. Но Даби усмехается, слыша это, видя эти глупые потуги. Он хлопает в ладоши на его речи, но в глазах лишь насмешка. — Ты думаешь, что великим не плевать на своё наследие? Ты думаешь, что их наследники для них играют хоть какую-то роль? — Ты смеешь открывать рот против учителя?! — Конечно нет, босс. Но дай ему срок и ты запнёшься об этот камень. — А что, тебя этот камень самого беспокоит? На твоей выжженной шее лежит? Проблемы с отцом?       Даби скалится. Они скалят зубы друг на друга и плюются ядом, стараясь загнать его поглубже под кожу, залить им каждую открытую рану. Томура тычет в попытке доказать Даби то, что он не прав, показывает всё, что для него делают. Даби похер, он усмехается и издевательски смотрит сверху вниз. Они опять почти сцепились в драке. Давно такого не было, почти с самого начала их работы в команде. Видимо, бередят слишком глубокие раны друг друга. Это табу, которое означает страшную ссору, когда летит мебель и искры рассекают воздух.       Но потом всё равно сползутся вместе на старой постели с сигаретами в кармане штопанной куртки. Они всё ещё пусты, там плескался яд, но быстро улёгся черной жижей на стены сосуда душ. Два мелких комка под грудой тел, крови и боли вновь оборачиваются друг на друга. У Томуры перчатки без трёх пальцев. И его прикосновения становятся по-настоящему сильными, по-настоящему плотными, тесными, словно до этого он сдерживался и берёг. Даби после бросает в него печенье, как маленький секрет. Сам не притрагивается к нему, просто смотрит за тем, как его ест Томура, который не смущается, нагло жуёт, подозрительно оборачиваясь на внимательный взгляд. — В чём подвох? — Ты такой тощий, что сжать нечего. Я просто забочусь о своём комфорте. Смотреть на то, как ты ешь, интереснее, чем слушать очередной приступ Твайса.       Томура гневно фыркает и дробит в руке сжатое печенье, которое падает крошками в раскрытый пакет. От резкого удара ногой сыплется штукатурка и пыль, поднимается затхлый запах. Луна почти не освещает комнаты, раздолбанной, как ей посетители. Они разгоряченные, но быстро остывают, стоит только отлипнуть друг от друга. Даби сидит на стуле и смотрит за этой совсем не эстетичной трапезой, всё же стаскивая из чужих рук уже откушенное печенье, касаясь открытой ладони. Адреналин жжёт не хуже пламени, но почему-то с каждым разом его всё меньше. Слишком много касаний. Наверное, причина в том, что его босс, высокомерный, вспыльчивый, похожий скорее на ребёнка во взрослой оболочке, начал потихоньку зреть и ставиться спокойнее и адекватнее. Приступы гнева реже, контроль лучше. Стало бы скучно, если бы не то, что у этого человека всё ещё горят глаза и сердце. Его планы взбалмошны, его намерения прямые, как столб линии электропередач. Но он ими горит. Он всё ещё стервозен и горделив. Его горячее сердце и собственный холодный опыт. — Скажи, босс, что у тебя в сердце? Что ты будешь делать, когда всё разрушишь? — Зачем тебе? — Просто скука. Хочу послушать, что ждёт тебя, Томура, когда этот ебанный геройский мир загнётся. Господство? Хочешь возглавить этот новый мир? — Если да, то что с того? — А не думал, что станешь наместником с твоим-то учителем? Станешь уродливой послушной куколкой в его руках. — Завались, Даби. Учитель не сделает этого! — Я тоже так думал, но как видишь, я с тобой в одной комнате делю постель и свои мысли. — О, неужели решил что-то рассказать о себе? Думаешь, мне не плевать? Мы не в тупом комиксе, где всем не насрать на чью-то предысторию. — Даже не думал вскрывать карты. А у тебя их совсем нет. Но ты же что-то помнишь. — Обрывки, от которых никакого толка. Помню ненависть и мне этого хватит, чтобы добиться своих целей. — Хотелось бы мне не вспомнить всего дерьма, но я помню и заставлю всех о нём вспомнить, кто посмел забыть или закрыть глаза. Не хочешь выпить? — А у тебя есть? — Для тебя найдётся.       Даби ухмыляется, доставая бутылку откуда-то из-под стола. Открывает быстро, делая крупный глоток, от чего опускается и поднимается обратно кадык, и протягивает Томуре, который отложил печенье и прижался губами к горлышку, делая несколько быстрых глотков, закашлявшись на последнем, ощущая, как алкоголь обжёг горло, стекая в пищевод. Неожиданно высокий градус, всучивает бутылку обратно под довольный смешок и внимательный насмешливый взгляд голубых глаз. Даби пьёт медленно ещё немного, не дёргаясь и никак не показывая какой-либо дискомфорт. Утирает губы с довольно улыбкой, от которой напрягается сожжённая плоть. — Непрямой поцелуй, что-то новое. — Горишь желанием сосаться — обращайся к кому-нибудь другому. — Какой каламбур, — Даби смеётся и хлопает иронично ладонями, откидываясь на спинку стула, впиваясь взглядом в Томуру. — Но мне лишь интересно, насколько плохо будет целоваться с тобой. Хочу проверить, насколько твои губы похожи на наждачку.       Поцелуй кусачий, Томура больно кусает за обожённую губу, пока его собственные просто сминают и вылизывают, от чего становится не по себе, потому что ему не мстят на грубость, это почти нежность, неожиданная, от которой щемит не радостью, а шоком и почти отвращением. Но Даби давит, вновь заваливая на постель, и это уже ощущает привычно некомфортно, привычно грубо. Но целоваться Томура не умеет, он кусает, сталкивается зубами и рычит, пока его вылизывают, по его ощущению. Многочисленные ранки на губах обводят языком, а потом оттягивают нижнюю губу, не позволяя вновь укусить. — Пытаться откусить мне губу не стоит, целуются немного не так.       Томура вырывается, скалит зубы и облизывает собственные губы, чувствуя на них привкус алкоголя. Но ведёт скорее в тот момент, когда с него резко стянули перчатку, прижав руку к чужой груди. С трудом успевает отодвинуть один палец, чтобы не началось разложение. В прошлый раз он так оставил на его груди несколько шрамов на целой коже и на обожженной, крови было много. — Ты всё ещё мне не доверяешь. — Конечно.       Даби сжимает запястье прижатой руки, но не позволяет её брать, чувствует грубую кожу кончиков пальцев, которые такие напряжённые в этой близости. Отпускает тощее запястье медленно, напоследок обводя тощие пальцы, а потом кладёт собственную руку на голую грудь. Они бы могли убить друг друга, сжечь к чертям или развеять пылью. Они порядком пьяны адреналином, алкоголем и привычкой. Замирают в этом напряжении, но Томура, удивительно, расслабляется немного быстрее. Выдыхает, ведёт четырьмя пальцами выше, обводя ожог на груди, ключицы, кладёт руку на шею и с силой давит вниз. Ощутимо больно. Но лишь влажно лижет губы, которые удивлённо чуть приоткрываются, но мгновенно впивается в нижнюю губу, ощущая мгновенно привкус крови. — Не расслабляйся, сдохнешь рано. Ты полезнее живым, чем мёртвым. — Хей, силы на ещё один заход? — Нет. Либо ляг, либо сваливай. — Но это моя комната. — Могу быстро это исправить. Засечёшь время? — Понял, Томура, остынь.       Томура фыркает под смешок Даби, который ложится рядом. Место мало, они переплетаются конечностями, полуголые уже остывшие тела, а тепла нет ни в одном. Но всё равно накрываются потрёпанным пледом и прижимаются друг к другу, наступают холода. Или очередное оправдание собственных действий. Им наплевать. Они просто лежат так вместе и Даби не пытается скинуть руки с шеи, также как Томура не убирает грубой руки со спины, которая скобами цепляется за кожу, лишь шипит и ворочается, устраиваясь удобнее, нагло устраиваясь на Даби, который посмеивается издевательски, комментируя костлявость Томуры, и не затыкается, стоит мизинцу призрачно коснуться обожжённой шеи, лишь насмешливо улыбается, но в конечно итоге затихает, поглаживая еле заметно выступающие позвонки. — Ведёшь себя, как высокомерная сука, но я в восторге. Это хоть как-то разбавляет скуку. — Но пусты мы оба, не думай о себе что-то большее. — Как очаровательно. Поэтому цель превыше всего. — Не сдохни в процессе. — Не даю гарантий, Томура. — Тогда не смей мешать. Даби. Скажи имя до того, как сдохнешь. Развею твой труп с настоящим именем. — Как великодушно, босс. — Я не храню старые вещи. Всё старое должно исчезнуть, потому что больше никак меня не касается. Всё, что ушло, не имеет для меня никакой ценности. — Ложь. Мы все уродцы, состряпанные прошлым. Но мне уже скучно, босс. Порадую вас молчанием.       Томура ругается, резко садится и хочет высказать этому куску дерьма всё, что думает о нём и его немного пьяных ночных разговорах, но Даби правда закрывает глаза и замолкает, лицо неожиданно потеряет прежнюю насмешливость, становится нейтрально-напряжённым, немного серьёзным. Но Томура всё равно оставляет несколько следов разложения на плече, наблюдая, как Даби почти не меняется в лице от этого, лишь чуть ведёт поврежденным местом. Поразительный болевой порог. Шигараки шипит что-то про верх наглости, мстительно пинает куда-то в бедро и всё равно ложится рядом, устраиваясь на чужом теле. Кожа кажется холодной наощупь, но чем дольше лежишь, тем теплее становится. И плевать, что сам Томура тоже не особо тёплый. Но, видимо, минус на минус даёт плюс. Жалкий, но сойдёт, чтобы не стучать зубами от холода. На спине вновь чувствуется ненавязчивое еле ощутимое прикосновение руки, сам тоже вновь устраивает руку на шее, перед этим немного по-садистки и чуть-чуть по-детски любопытно оттянув несколько скоб, поддев их ногтями. На душе снова пусто, но спокойно пусто, заполнено чем-то кроме ненависти, тонкой-тонкой плёночкой сверху, которая искрится синим пламенем. Утром от неё не будет и следа. Утром снова беспросветная ненависть, скука и пустота. Но всегда там, в кармане чужой куртки, будут сигареты без кнопки, минимум две, и синее пламя, чтобы их поджечь. А пока на Шигараки лишь одна перчатка и голая ладонь на чужой шее.