О Богах.

      Иногда Беннету неловко посещать церковь.              Молитвенные гимны звучат при пробуждении, сопровождают в сон и именно тогда, в те самые моменты в голову Беннета закрадываются мысли о том, как он далек от традиционных богов. Хористы славят покровителя Мондштата, славят его деяния, а Беннет глупо смотрит в потолок, отлеживаясь в госпитале при храме.              Монахини к нему давно привыкли. Не звучат больше ни испуганные восклицания, ни цоканья, полные укора. Святые сестры продолжают безнадежно качать головой, накладывать бинты на свежие ранения и бормотать что-то невразумительное под нос. Это не столько необходимость, сколько ритуал. Ведь каждый знает, что очередная открывшаяся рана слишком серьезна и одними бинтами не ограничишься. Такие моменты Беннет любит особенно сильно.              От потери крови легко кружится голова, боль подлой змеей жалит нутро, но это все мелочи. Беннет разучился всего этого бояться. Он даже не реагирует на потолок, вертящийся перед глазами. Настолько это зрелище привычно.              — Этого мало. — Обеспокоенно говорит монахиня, поворачивая голову в сторону дверного проема. — Что ж, нам нужна помощь пастыря.              — Простите, девчат.              Но ему почти не жаль. Беннет натянуто улыбается, а текущая сиделка разочарованно качает головой, прежде чем подняться с места. Беннет почти не помнит имени этой прекрасной дамы, но та совершенно точно помнит то, как зовут этого незадачливого искателя приключений. Тем не менее, Беннет сердечно ей благодарен. Ведь именно она говорит то, ради чего можно затеять опасную вылазку.              — Святой Барбатос!              Голос Барбары — сам по себе песня. Беннет в блаженстве прикрывает глаза (от тряски потолка желудок завязывается в узел) и позволяет себе расслабиться. Барбара говорит песнью птиц, журчанием воды и грохотом праздничных набатов. Череда звуков сплетаются в одно и это, честно говоря, прекрасно. Беннет рассыпается на сотню осколков и собирается вновь, едва прохладная девичья ладонь падает на лоб.              — З-здравствуй, Пастор.              Глупая улыбка сама расцветает на лице. Беннет чуть приоткрывает глаза, но качка не проходит. Барбара трясется вместе с потолком, и обед едва-едва не покидает желудок.              — Не говори. — Просит Барбара и падает на колени, чтобы прочесть молитву.              Странное дело, но только она способна достучаться до богов. Свежая, рвущаяся наружу кровь затихает, а поврежденная кожа медленно-медленно начинает затягиваться. На этих местах позже появятся шрамы, но это мелочи. Беннет без шрамов — это не Беннет. Едва исчезает один, на его месте появятся два.              Барбара поет негромко. В трех, пяти шагах ее голос наверняка растает. Но Беннет совсем рядом и эта близость кажется наградой куда большей, чем все сокровища мира. Молитвы собираются в единый нотный стан и окутывают Барбару, придавая ей вид чего-то воистину прекрасного. Каждое новое слово несет в себе облегчение. Беннет это знает, поэтому не боится. Он давно забыл о страхе.              Где-то там, за каменами стенами собора верующие славят архонта ветров. Их голоса впитываются в вековые стены собора, гудят под потолком и растворяются в ветрах. Беннет их не слышит. Он слушает лишь свои мысли, создающие гимн для той, кто заслужил это больше всех на свете. В конце концов, Беннет не первый и не последний человек, которого спасла Барбара. Ее молитвы исцеляли, исцеляют и будут исцелять. Куда каким-то богам до нее?              И как бы громко не звучали мондштатские молитвы, с каким бы жаром не пересказывались легенды в Ли Юэ, с каким бы трепетом не звучали шепотки в Инадзуме, Беннет верит — это пустое. Архонты живут здесь, среди людей. Но пользы от этой жизни немного, когда Барбара — достойна куда большего.              — Все будет хорошо. — Участливо говорит она, поднимаясь с колен.              Полы чудесного белого платья приятно шуршат, и Беннет сдерживается от того, чтобы схватить материю. Руки его покрыты сухой кровью, но страх испортить вещь все равно жив.              — Конечно.              Барбара открывает окна, впускает ветер в комнату и позволяет себе устало улыбнуться. Именно такие улыбки и должны воспеваться в балладах. Мягко горящие, точно предрассветные звезды, они дарят надежду на лучшее. Беннет даже забывает о том, что именно не так с его телом. Сломана рука? Поломана нога? Распорота грудина? Пока Барбара рядом, это не так уж и важно.              — Барбатос позаботится о тебе.              Но это ложь. Барбатосу плевать, зато Барбаре — нет. Беннет отвечает вымученной улыбкой, про себя бессильно злясь на несправедливость. Бог свободы появляется в Мондштате нечасто и редко. Он, точно ребенок, успел устать от большой живой игрушки.              — Надеюсь.              Барбара стоит на месте и смотрит в окно. Она почти не двигается, не размыкает губ и Беннет верит, что это небольшая передышка. Ей нужно набраться сил, чтобы идти дальше и помочь остальным. От этой мысли сердце болит до нестерпимого сильно, но иначе нельзя. Людей у богов много, но вот Бог у людей — один.              — Я навещу тебя позже. — Барбара подходит к кровати, берет в свои руки окровавленную ладонь и заглядывает прямо в глаза. Дыхание Беннета перехватывает. — Пока отдыхай и набирайся сил.              Однажды его покарают. Селестия рухнет с неба прямо на голову, сотня хилличурлов навострят копья и дюжина рунных охотников растащат тело по всем сторонам света, не давая Беннету и шанса на выживание. Все это обязательно произойдет, но не сейчас.              Сейчас Беннет снова открывает для себя истинного бога.