О Богах.

      Иногда Барбаре кажется, что люди — слишком хрупкие существа. Пока она разогревает горло, на пороге церкви возникает два, три, а то и четыре человека с разными травмами. Синева на лицах, раздутые вены и свежая, весело блестящая кровь давно не пугают, но вызывают легкое, ни на что не похожее отвращение.              Барбара научилась укрощать желудок при виде ранений. И пусть ей все еще страшно и противно работать с подобными ранениями, Барбара держит себя в руках и идет до самого конца. Она прекращает распеваться, хорошенько сглатывает и морально готовится ко всякому. Знает, что ее не должно вырвать, но все же мысленно приводит целый список причин того, почему скудный завтрак не должен оказаться на носках чужих сапог.              Чаще всего удача помогает Барбаре. Руки-ноги оказываются просто сломанными (и не так, что обломки кости пронзают кожу насквозь), зубы ломаются надвое, а кожа просто пестрит синяками. Иногда старшие монахини даже не отвлекают пастора от дел, предпочитая заниматься подобными ранениями самостоятельно, и это кажется чем-то правильным. Зачем взывать к глазу бога, когда нужно залечить всего лишь синяк? Барбара, конечно, против подобных мыслей, ведь каждый покалеченный равен перед врачом, но монахини так не считают.              Правила меняются, когда в собор приходит-приползает Баннет. Ни одна уважаемая сестра не делает практически ничего, ведь знает — ее сил не хватит. И тогда все взывают к Барбаре, чье сердце готово выбраться из груди.              Барбара не любит лечить Беннета.              Сегодня нет даже настроения для молитв богам. Чуть запоздало Барбара понимает, что все мыслимые и немыслимые песнопения для восстановления здоровья Беннета в стенах собора звучали как минимум дважды. За этим откровением следует другое:              Барбара ненавидит лечить Беннета.              И не потому, что сложно. А потому что каждый сеанс похож на первый. Любое новое ранение приключенца — это брошенные архонтами кости, которые стабильно часто показывают плохие значения и Барбаре кажется, что каждый новый приход куда хуже предыдущего. То, что началось глубоким порезом, грозит превратиться в дыру, которую однажды заштопать сможет лишь могильщик.              Люди — существа хрупкие, а Беннет — особенно.              Кажется, ты только тронь его чуть сильнее, чем обычно, как кожа сама разойдется в разные стороны и внутренние органы, так неуклюже помещенные внутрь скелета, расползутся в разные стороны. Поэтому Барбара касается проблемного пациента особенно нежно. Она смахивает прилипшую от пота белую челку, расстегивает пуговицы в изодранной одежде и дает себе мысленную команду держаться особенно сильно.              Раны покрывают тело Беннета так же, как узор покрывает собой ковер. Маленькие и большие, несерьезные и те, которые в любой момент заставят дух покинуть тело. Любой иной врач нашел бы их крайне интересными, но Барбара лишена научного интереса. Она полна привычного первобытного страха не справиться со своей задачей.              Беннета бьет лихорадка, и судороги заставляют его тело то сжиматься, то разжиматься до опасного часто и Барбара ловит себя на мысли, что до обморока всего один шаг. Пастор боится, что секундой позднее из чужого рта хлынет пена и все подойдет к концу раз и навсегда. Прочие монахини напряженно молчат, когда Барбара начинает новую песню.              Плохо разогретое горло почти не фальшивит. Пока холодная губка тянется по туловищу, стирая кровь и грязь, Барбара заводит новую песню из Ли Юэ. Этот мотив буквально у всех на ушах, поэтому слишком привычные песнопения из сборника молитв святым ветрам сегодня временно уходят прочь. Быть может, они больше не повторятся. Беннет, кажется, знает каждую молитву из сборника ничуть не хуже, чем сама Барбара. Когда другие, плохо изученные слова царапают воздух, перекрывая собой хоровое пение за несколькими стенками, Беннет приоткрывает глаз.              Барбара тянет песню про неизвестного журавля, узлы и заметно расслабляется, когда подходит к концу. Не потому, что дальше речь заходит о хорошо известной путешественнице, почти архонту в человеческой плоти, а потому что большая часть ран Беннета покрывается плотной коричневой коркой.              — Это… Это что-то новое? — Недоверчиво интересуется Беннет, держа глаз приоткрытым.              Барбара видит, как трепещат ресницы и сколько приключенец тратит сил, лишь бы разглядеть свою спасительницу. Отчасти это льстит, а отчасти вызывает немой ужас и приступ яростного негодования. В такие моменты Барбара наступает на горло собственным убеждениям, раз думает о том, как бы здорово было, утрать Беннет право на приключения. Сколько бы ран успело зажить, а сколько не появилось бы вообще.              Но это неправильно. Мондштат — обитель свободы, а Барбара — та, кто эту свободу воспевает под вой ветров Барбатоса.              — Да. — Барбара улыбается, а сама мысленно делает все, лишь бы Беннет не отправился в следующую экспедицию.              Страшные мысли, недостойные пастора, мелькают в голове с ужасающей частотой, и Барбара гонит их прочь, шепча молитвы все тем же святым ветрам. Пусть скверна покинет ее, пусть не прорастет в душе с пугающей глубиной.              И пусть Беннет все же хоть раз останется на месте, не подвергая жизнь очередной опасности.              — Это хоть того стоило? — Спрашивает Барбара впервые за все те сеансы лечения, которые остались позади.              Беннет улыбается и один из его зубов, кажется, качается. Барбара сцепляет руки вместе, прежде чем начать одну из привычных молитв. Песни из Ли Юэ воистину хороши, но закончить латать несчастное тело, совсем не упомянув архонтов — это кощунство.              Все звуки на мгновение стихают, пока Барбара тихо напевает хорошо изученные псалмы. Когда все заканчивается, Беннет дает ответ на вопрос:              — Я смог тебя услышать. Значит, стоило.              В такие моменты хочется выйти из себя и придушить больного подушкой, чтобы так не шутил. Барбара неодобрительно хмурит брови, пока Беннет виновато прячет взгляд.              — Шутка! На самом деле я нашел роскошный сундук, представляешь? Там еще было…              И он что-то болтает противно воодушевленным тоном, что невольно хочется обмануться и закрыть глаза на все неприятности. И Барбара закрывает. Послушно лечит, почти не ругается из-за открывшихся ран и не удивляется, когда Беннет выписывает себя сам куда раньше назначенного срока.              Это так типично для людей, — невольно думает Пегг, перед тем как встать на колени для очередной молитвы. Сцепив пальцы вместе, Барбара молится всевышним лишь об одном. О том, чтобы ее сил хватило для заживления новых ран Беннета.              О прочих людях Барбара не молится очень и очень давно. Ведь если она способна спасти Беннета, то других она точно исцелит.