Блок питания.

      — Твои чувства? А что твои чувства?       Парень лет двадцати четырех сидит в руках с планшетом и ручкой к нему, казалось бы, не обращает внимание, но не двинется, пока не озвучат продолжение.       — Я… Мне грустно, — это сказано с неуверенностью и замешательством, хоть на лице прямое докательство словам — идут слезы, — Мне все еще грустно оттого, ч-что вы заперли меня в комнате. Остановите это… — и всхлипы, не могут сдержать чувств, не могут совладать с собой, — Я сам не смогу…       — Сигма, это нормально. Сейчас даже такие, как ты, могут это ощущать. Хватит меня дергать от работы. Я тебя проверял, с тобой все нормально, — Николай трет устало переносицу, опуская планшет на колено. Кажется, на самом деле он расстроен точно так же, — Только… нужно кое-что подправить.       Он встает и, беря мальчика за маленькую ладонь, уводит из комнаты, оставив планшет с отчетом психического обследования Сигмы.

***

      В лаборатории пусто и тихо, любой звук отдаст свое эхо, а твердые и быстрые шаги прекрасно слышны еще за двадцать метров от помещения. Это своего рода поздное оповещения о приходе.       — Николай! — кто-то грозно кричит его имя, распахивая не менее грубо двери, а потом выгоняет всех, кто зашел вместе с ним, собираясь остаться наедине с инженером, — Какого хера все время ничего не получается? Уничтожь его тогда к чертовой матери! Хватит! Ты его не исправишь. Он несет опасность! Как ты не понимаешь?! — его хватают за воротник халата, отрывая от покрытия детали лаком, приподнимая на стуле, и злобно смотрят в глаза, — Ваши… Ваши отношения, черт, что они вообще…       Гоголю явно не нравится такое обращение со своей рабочей одеждой, включая и свое тело, поэтому с толикой отвращения скидывает руки за запястья.       — Сигма-кун человек. Вот и все. А уничтожить это — все равно, что убить. Я не убийца, директор Ливертон, — он опускает глаза, пытаясь не показывать откуда-то взявшеюся ужасную злость, а желваки на скулах не могут скрыть этого чувства.       Кое-как сумев сконтролировать свои эмоции, мужчина средних лет поправляет свою одежду, которая сбилась от резких движений, и смотрит на широкий сосуд позади подчиненного.       Это сердце Сигмы. Исключительная шестая модель из восьми похожих, ручной работы, полностью оснащенная лучшими современными механизмами американской компании Райслерф, по схеме элитнейшего технолога Бьюмерга. Дает носящим устройствам человеские чувства и эмоции, создает уникальную личность и уникальные биологические функции, особенности. «Настоящий технологический прогресс». Прекрасная, неприлично дорогая, ограниченная, уже признанная бесспорно непобедимой технологией этого века. Но какой же там секрет?       — Не убийца. Нет, ты всего лишь тот, кто купил уже сделанное убийство.       Выплевывают эти слова с таким ядом, что Николай полностью в ярости. Он никогда не даст никому звать себя такими словами в отношении Сигмы. И в открытую показывает свои оскорбленные чувства, поднимает голову, стягивая перчатки с рук, готовый подраться и таким образом отстоять свою позицию. По-другому нельзя, потому что они оба профессора. А если работой и мирным путем не получилось, Гоголь не из тех, кто оставит дело, не заморав руки. Но он не убийца, он сохраняет жизнь Сигмы из-за всех сил. Он борется за нее и без колебаний будет держаться за раскаленные угли голыми руками, если будет нужно.       А секрет — это настоящее человеческое сердце внутри прогрессивных технологий.       — Знай, на кого собираешься руку поднять, сын, — ему не менее смело отвечают, видя настрой, и не боятся, что на него сорвутся, знают, не ударят, поэтому так показушно задирает нос, — Скоро его сердце не выдержит. Отклонения слишком явные… Тебя больше никто покрывать не сможет, — эти слова уже спокойные и усталые, с искренним сочувствием. — А я, мой мальчик, умирать не хочу, — кидая последний взгляд на оставшегося юношу, он разворачивается и уходит к двери, — Не хочу рисковать своей жизнью, жизнью страны, ради твоей неживой игрушки.

***

      Ему без промедления, но достаточно спокойно снимают рубашку, нежными касаниями опускаются на кровать, готовы принимать любовь, которую жаждут.       — Я скучал эти дни.       Николай говорит с трепетом и довольной улыбкой. Сигма был отключен эту неделю для лабораторного наблюдения изменений сердца. Оно все время билось гулко от копаний Гоголя.       Он точно знает, Сигма вышел за рамки этого мира, он, простыми словами, особенный. Единственный экземпляр, который по идее должен быть лишь экспериментальным в разработках его компании. Он живой, потому что кожа мягка, потому что тело нагревается от его прикосновений, потому что оно отвечает стонами на поцелуи, он живой, потому что его можно любить.       Инженер ведет руками по бедрам, они упругие, гладкие, за его запястья хватаются от приятной ласки, краснея сильнее прежнего.       Живой.       Если повернуть, раздвинуть ноги и целовать внутреннюю часть бедра, ноги попытаются свести, что-то несвязанно бубня. Если прижать губами член к животу, пройдясь по всей длине, выйдет смазка, в его волосы закопаются, спутают, попытаются сдержать стоны.       Живой.       Если вставить два пальца в анус, там мягко, почти неприкосновенно туго, Сигма сожмется и, чтобы не причинить боль хозяину, уберет руку с волос, прижмет ее к кровати, сомнет в руках одеяло, закроет глаза, наслаждаясь моментом. И если его успокоительно целовать в шею, он попытается поцеловать в губы в ответ.       Живой.       Но если посмотреть в подвал Николая, там таких, как Сигма, четырнадцать штук. Столько, сколько лет его личности.       Живой?