Вот и встретились два одиночества

За окном старого поместья мерно стучал ливень, словно бы смывая горькими слезами дела минувших дней. Из-за спинки массивного кресла у камина виднелась изящная рука, придерживающая сигару кончиками пальцев. Дым из неё завивался тонкими белыми нитями и улетал куда-то к потолку, будто пытаясь сбежать от атмосферы одиночества и уныния, уже столько лет царившего в этом доме. Казалось бы, уже так много времени прошло с того момента, как смерть опалила своим гнилостным дыханием его стены, унеся в небытие ту, что была всю жизнь горячо любима многими, но в особенности одним человеком. Всё также, даже спустя годы, комнаты оглушали мертвенной скорбной тишиной, где любой звук, даже шуршание мышей в половицах, слышался колокольным звоном. Время застыло. Все вещи покойной были на своих местах, так как она их оставила в день своей смерти. Даже волосы с расчёски и флаконы с давно засохшими духами никто не посмел убрать. Прислуга разговаривала шёпотом, лошади не ржали, собаки не заливались лаем, а только иногда жалобно скулили. Никто не смел тревожить хозяина в его горе. Рука на миг скрылась за спинкой кресла, чтобы её обладатель мог сделать очередную затяжку, а затем стряхнула пепел в пепельницу. На пальцах блеснуло в свете каминного пламени обручальное кольцо. Послышался тяжкий вздох, скрип. Высокая фигура поднялась с сиденья и поставила на стол черно-белую фотокарточку в потускневшей серебряной рамке. На фотографии была женщина с длинными вьющимися волосами, широко распахнутыми глазами, как у ребёнка, и маленьким кукольным, чуть приоткрытым ртом. Мужчина, до этого сидящий у огня, бережно погладил изображение и вышел из комнаты. Дверь хлопнула ведьмой банши, а может быть, и душой покойной завыл сквозняк, а лицо в рамке было всё также красиво и смотрело всё также удивленно, как и тогда, когда его запечатлели. Целых 11 лет назад. *** — Доктор Чон, леди Честерфилд просит вас как можно скорее приехать к ней на Рочестер-стрит. У неё ужасная мигрень. — Вот как? И чем же злополучная мигрень вызвана на этот раз? — с неохотой оторвавшись от своего занятия — препарирования человеческой брюшной полости, промолвил молодой человек в сюртуке. Брови его были сведены к переносице забавным домиком, глаза горели живым интересом к своему занятию: изучению нелицеприятной картины в виде трупа со вскрытым животом. В руках он задумчиво вертел окровавленный скальпель. Рукава у доктора были закатаны до локтей, обнажая неприлично мускулистые для джентльмена руки. Сунув нос чуть ли не прямо в брюхо своему образцу, он хмыкнул, взъерошил свои и так находящиеся в художественном беспорядке, а после этого так и вовсе ставшие похожими на воронье гнездо, волосы. Быстро сделав какую-то запись в своём блокноте, лежащем у ног покойника, он поднял свой взгляд на служанку, которая и принесла новость о мигрени леди Честерфилд. Девушка с отвращением на лице покосилась на тело на столе и с некоторой заминкой проговорила: — Миледи полагала, что вы спросите, и просила передать, что причина её недомогания кроется в отвратительной игре её дочери на фортепиано. — Что мне теперь, разбить фортепиано кувалдой? Или жениться на её дочери, чтобы она донимала своими бренчаниями меня, а не леди Честерфилд? — Её дочери шесть, доктор Чон! — явно не поняв сарказма, смущённо пробормотала служанка. — Ну, а я о чем говорю… — Доктор Чон раздражённо отбросил скальпель. Взяв пальто со спинки стула неподалёку, он накинул его на плечи и устремился к выходу из морга. У самой двери он остановился и сказал: — Мисс… — Линдси, сэр… — Так вот, не стойте столбом, мисс Линдси. Идите за мной. Я вас подброшу. — Право же, не стоит. Я сама дойду. — Когда на улице сущее торнадо? — даже за толстыми стенами помещения слышались угрожающие завывания ветра и перестук капель, бьющих по мостовой, словно желающих её продырявить, — Да, в такую погоду никакой хозяин не выгонит свою собаку на улицу, потому что она подхватит воспаление лёгких и не сможет загонять кроликов к барскому столу, — он обвел глазами мокрую шерстяную накидку горничной и её посиневшие от холода губы. — Хотя к миледи это, очевидно, не относится. И вышел. *** Дом леди Честерфилд был вычурным, но одновременно и чопорным, как и сама хозяйка. Всё в нём кричало безвкусицей и желанием выставить на всеобщее обозрение своё богатство, однако с претензией на хороший вкус. Правда, похоже, что при его строительстве у хорошего вкуса был выходной, и леди Честерфилд пришлось самой придумывать все конические колонны, лепнину и пухлых ангелочков на фасаде. Чонгука каждый раз передергивало от лицезрения их каменных пухлощеких лиц, с которых на землю чуть ли не осыпалась позолота. На всей улице ни у кого не было настолько высокого крыльца и таких богато украшенных окон и дверей, чем леди Честерфилд безмерно гордилась. По бокам дорожки, ведущей к крыльцу, были неестественно идеально подстриженные кипарисы. Когда Чонгук зашёл в гостиную леди Честерфилд, он сразу же увидел саму хозяйку дома, восседающую в пышном облаке кружев и бархата на одной из бесчисленных кушеток, находящихся в этой комнате. Леди казалась совсем непохожей на человека, который мучился мигренью. Хоть её щеки и были от природы или от прожитых лет, количество которых она, впрочем, всегда дипломатично преуменьшала в разговоре, немного желтоваты, но она выглядела вполне здорово. А уж её жеманная улыбка и явно заблестевшие глаза при виде доктора Чона и вовсе говорили о том, что на ней, выражаясь простым языком, «пахать можно». Чонгук изначально полагал, что вся эта трагикомедия затеяна исключительно для того, чтобы он приехал и развеял её бездельную скуку, но, получив подтверждение своим предположениям, внутренне возмутился, что его оторвали от работы только для того, чтобы какая-то престарелая кокетка на протяжении часа строила ему глазки во имя собственного развлечения. — Ах, как мило, что вы, любезный доктор, посетили нашу скромную обитель! — сказала она, протянув ему руку для поцелуя. А затем небрежно кинула через плечо, — Джорджиана, милая, поди поиграй в свою комнату. Нам с доктором Чоном нужно обсудить многие вопросы, — и заговорчески подмигнула Чонгуку, которого от такого внимания едва не передёрнуло. Доктор тем временем морально готовился к скучнейшему из способов провести время. Он начал официально, надеясь, что так же всё и закончится. — Добрый день, миледи, как поживаете? На что жалуемся? — Ах, послушайте, дорогой мой, это невыносимо! Этот стук по клавишам — сущий ад. С утра до вечера. Бедные мои нервы. Неудивительно, что у такой молодой, как я, особы в самом расцвете сил чудовищные головные боли, — запричитала леди Честерфилд. На что Чонгук безжизненным тоном ответил: — Если игра вашей дочери так сильно вас стесняет, почему же вы её изначально не отослали в комнату, как сделали сейчас? — Но я же мать… — тут она едва не пустила слезу,— я обязана приносить в жертву собственные интересы ради своего ребёнка. Если уж ей так сильно хочется стать прекрасной исполнительницей, то кто такая ваша покорная слуга, чтобы препятствовать стремлению собственной дочери к постижению прекрасного… Тут Чонгук вспомнил, с какой скоростью малютка припустила из комнаты от фортепиано, как только появилась такая возможность. Она уж точно не стремилась «постичь прекрасное». Но он сделал вид, что поверил. Врач проделал все соответствующие случаю процедуры, во время которых леди Честерфилд всячески пыталась втянуть его в разговор, и уж было собрался откланяться. Тут леди всплеснула руками и воскликнула: — Как! И вы даже не останетесь на чай?! "Только этого не хватало", — в ужасе подумал Чонгук и поспешил извиниться, мол, он очень польщён её предложением, но срочные вызовы, да и нежелание злоупотреблять хозяйским гостеприимством и прочая светская чепуха… как дверь резко распахнулась, и он увидел перед собой человека, которого всячески старался избегать и вот уже много времени был отнюдь не равнодушен.