Сбитый мягко набитый кролик

Года заклеивают рекламной бумагой износившиеся бока, изнашивают пижамы, сады, заборы, ломают парки и кусты, у Джеймса вырывают остатки молочных зубов, оставляют болящие лунки, Джек проходится по скуле ножками-картошками, холодные матовые ноготки, так ходят актрисы горящих театров в облезлых на хвосте юбках, давай, давай, улыбайся, Джеймс, это совсем не больно. Ощутимо, но не как укол, Джеймс оставляет расщелканный зуб под подушкой, хотя думает не о переливающихся крыльях полуночных фей, а о скорых тестах и «наверное, для зубных крох я слишком большой», под тяжестью сна вкус бормашины создаёт рот, а не наоборот. Джек проливает снежную эмаль на разгорячённый лоб, Джеймс забывает про волнения, гнёт железный прут линованных листов и он прошибает лоб самой злой учительницы, этой придирчивой миссис, и монетка в руке чем-то его смешит. Джек катается на окне, ставня скрипит раз — точка вопроса, два — его выпирающая шея, три — сгорбленная голова, Джеймс подбрасывает чеканную латунь, — «это ты подложил, да? Признайся, признайся, это ты!». Джек театрально клеит на рот морозные нити и испаряется в окне, года идут дальше, выросший клык тонкий и задирается вверх, «я акула, плотоядный скат, перекушу всем шеи!», Джеймс играет с сестрой, утробно хохоча и щекоча ей пузо. Софи обучается мастерству расчёсок, коллекционирует их на затылке, и шумно переваливается через кровати, спасаясь от зубастого завра Джеймса, он кашляет — это огонь в пасти, хлюпает носом — бурление кислотной слюны, она растворяет окаменелости и древесину, и от могущественного холодного ветерка, щекочущего за пятки до смерти. Завра хватают могущественные руки, это местный главнокомандующий, мисс Беннет констатирует горящие щёки и отправляет в страшно скучную кровать, Джек прячется за занавеску, затем за стекло и фасад, Софи раздражается двойным «эй! Куда?!». Джеймс послушно глотает цветные пилюли и прикидывается заснувшим до самого позднего часа, когда в домах напротив гаснут огни, Джек кладёт локти на край окна и щиплет за мокрый нос, мол, нам стоит повременить с прогулками, но Джеймс махает рукой. И ветер лижет замёрзшие ступни, Джек катает его, учит не боятся падений, взлётов и ровного веянья, и полного безветрия, у Джеймса клёкот в горле и температура шагает через три градуса, Джек лепечет «прости», Джемс отпускает недавно вызубренное «плевать». Внизу сплетаются толстые ветреные слои, пассаты, муссоны, а Джек сплетает с Джеймсом пальцы, Джеймс уже знает, для чего взрослые складываются друг на друга, но ещё не умеет обличать в слова это медленно крошащее голову в кирпичную крошку, Джек мягко толкает его в сторону постели. Открытый настежь Джеймс сравнивает трепет с нарастающим ожиданием праздника, подарков из широких ладоней Санты, а не пластиковых корзин супермаркетов, и перерождения сознания, и приход чего-то нового, неопределенного, такой чудесный и нежный, прыгучий внутри, — Джек ошарашен и будто падает с огромного тающего ледника, — за всю тянучку лет впервые покалывает ступни, и луна молчит, набирает воды в каменно-сырный рот, даже не подглядывает в окно. Джек прикрывает веки Джеймсу, опуская «так обычно делают покойникам», и дымчато поглаживает у ресниц, Джеймс неохотно отползает в лёгкий сон. На окне гравируются хвосты комет и толстых песочных скатов, Джек подползает ближе, его засасывает в необъятный космос, — точечный чистый морозец под бровями, — веки Джеймса как неувядающий янтарный, а не седой огонь, принимать поцелуи от пролежавшего в ледяном озере несколько лунных лет оказывается колко, Джеймс дёргается во сне, доносятся битые извинения. Джек думает смотать ледяную дорожку, забрать посох, подпирающий ставню, и просидеть на самой заиндевевшей ветке несколько столетий, временами пересчитывать рождающиеся и умирающие миры, и думать, размышлять, раскусывать эти странно-мечтательные желания, но мальчишечьи ручки хватают его за ладонь. С тихим ужасом, сводящим планеты с орбит Джеймс вырастает из кроссовок в чёрные узкие кеды, из рождественского хора в металлический хруст и скрежет, из рассыпчатой коричневатой шапки в сожжённое, смехотворное, сквернословное — у Джека вытягивается лицо и розовеют уши от такого отборного, оточенного алмазной крошкой мата, он пристроен в изголовье кровати и заглядывает в ванну, где банда школьных головорезов красит макушки в уголь, розы и чистый пломбир. Компания лает гусиным смехом и грызёт пиццесухарь, когда затылки прожигаются под химическим красящем молоком, Джек побаивается их разломанных мин и улыбок под потолком, свора состоит из шпал и фонарных столбов, гармошки джинс позади колена и самых тихих, почти муравьиных, проводов. Джеймс выше Джека и теперь обугленно-чёрный, ему нравится, он шаркает стёршейся подошвой кед по плитке школы, здесь тесты, девочки в заколках и коготках, Джеймс сверкает полосатыми носками и непрочь порвать воротник одному непозволительно много позволяющему себе индюку. Джек редко проскальзывает мимо школьных окон, он чаще во дворах или на небольших пригорках, самодельных горках, построенными для принцесс или самых внушительных драконов, доживших динозавров. Джек оступается и соскальзывает, когда замечает драку в окно, — ярое, потное, с грохотом подломившейся высотки, визгливое, летят сумки и поедающий молнию ползунок, — Джеймс зализывает губу и рассечённую кисть, обещает расстроенной Софи, что это первый и последний раз. Джек ставит локти на подоконник, заползает полностью, Джеймс еле замечает его в полутенях поступающего сна, «ты знаешь?». «Знаю, и не думаю, что это есть хорошо, хотя и зрелищно», Джеймс отпускает расслабленный шёпот, почти не слышит что говорит из-за рокота в проводе наушников, Джек остаётся с ним до первых ночных седин, и как только замечает тонкую песчаную нить выпутывает из голосящих проводов. Джеймс, засыпая, ловит мелькающего светлячка: наушники натрут уши, протрут дальше, практически не согнётся шея, но сон склеивает наотмашь, — однако наутро ревут не в наволочку или за горловиной футболки, а на прикроватной тумбочке. Джек приходит к окну реже, работа хранителей откусывает, проглатывает и не давится приличным куском времени, он не против, — среди деревянных паровозов и двухспальных кроватей проскальзывает горячий шёпот, «ты будто из света... или не будто». Джек припрятывает вглубь головы, это даже не нельзя, об этой сахарной нуге попросту не думают, к тому же через квартал тянется чёрная песочная дорожка, это боится ребёнок или боятся за него, что, конечно, маловероятно, но нужно выяснить. Джек перелетает с крыши на крышу, прокручивая посох, — под небом разбивается вазон размером как трезубец Зевса, — Джеймс шмыгает от тени к тени, и наплевать на катящиеся к полуночи стрелки, он стучится в шумный кирпичный дом, входной фонарь в лицо, его впускает девочка с карминными ноготками и жемчужной улыбкой, та похожа на улыбку Джека, только более синтетическая и абразивная, чем ледяная. Джек запоминает дом и отправляется к проснувшемуся ребёнку, — рисовать на окне, выращивать сугробы в детских и быстро их рассеивать, это легче, чем сшивать сновидческую плёнку, — ребёнок засыпает, и сверкает золото, ему снятся белые пони с наросшим на гривы инеем. В запомнившимся доме никто и не думает смотреть сны, стены как вино, золотятся юбки, платья, тихие девочки разбросаны по углам, кто-то рассуждает о множестве планет и о десятках световых лет, не просто в воздух, а в чужие губы, Джек облетает, подсматривает с другого окна. «Нехорошо» и «некрасиво» смешиваются в невкусный овощной коктейль, Джек решает только убедиться, что Джеймса никого не обижает, если тот отважится заговорить про йети, есть же случай из начальной школы, тогда Джек очень долго держит ладонь на той ране, но она всё равно болит. Вверху гуще, пуще, и больше комнат, значит, больше окон, половина зашторены, дважды Джек ошибается, и думает улететь, тёмных нитей тысячи каждую ночь, работа не ждёт, кипит, вываливается, но неожиданно находит жжёную макушку и чуть отросшие корни, с Джеймсом дружат нездорово-зелёные девочки, они чем-то пьянящим подкрашивают себе стрелочки, подстригают чернильные кудри в ванной ржавыми ножницами. Джеймс помогает им осветлять концы, с ним остаётся одна, Джек слепо радуется, — вот она, главная привилегия тёплых и скоротечных, не избранных, а простецких, — внутри бьёт кошачьей лапкой стыдная для вечного мирского странника зависть, и совсем невозможная зависть к девочке. Джек осекается, смотря в окно, через него видна скоротечная, такая слоистая и многоярусная жизнь, его возглас удивления закрывают ставнями на щеколду, захлопывают тюлем и тяжёлыми пыльными шторами, иди, прыгай дальше, вечный детский дух, внушай им веру, вкушай с ними веру. Джек рывком возводит замёрзшие вихри и сворачивает им шеи, — отчаянье со вкусом серебристого льда — старается оттаять в той самой детской, затирая несуществующие раны от падений и чересчур резких прыжков. Это, — и давняя победа над злом, один ветряной поток на двоих, и болезнетворное, холодное, немеющие стопы, горячие веки, шёпот и воркующие тарелками барабанов провода, — тоже своеобразный слой его вековой заиндевевшей жизни, только Джек не знает, как нарастить, каким клеем наклеить новый. Джек садится в лотос и сосредоточенно смотрит на дверь, — минуты бегут мурашками по спине, давай, горячий, с бьющейся жилкой под скулой, целуй её в болотную щеку, размазывая тушь и прощайся, подержав за руки, — Джек трескается, на ум приходят холодные вихри, смелые глаза, «а можно выше?» и «я не хочу тебя отпускать». Джек осекается, отодвигает от лица погрызенный ноготь, от стены отламывается шоколадная плитка двери, за ней темнота, а не ванильный свет. Джеймс входит, чуть расшатанный, со вскружённой головой, слегка обеспокоенный шумом при входе в дом, — ни приведи разбудить сестру, тогда сколько ни вымаливай сохранить секрет, сколько ни заворачивай в фольгу от конфет, никогда не знаешь, сработает или всё просочится наружу. Джек встаёт напротив, слишком явно, слишком видно, как страх сквозь сон, и серьёзное, трещащее тающей коркой льда, — «можно кое-что у тебя спросить?», тяжёлая голова Джеймса пролетает сквозь. С криком вылетающих из окон подростков без голов в шарах астронавтов и защитных очков, — Джеймс ищет чистую одежду и кровать, по-будничному ругается — Джек крошится на сахарные крупинки, самые мелкие и жгучие пылинки, осколки от крылышек мотылька, и грохот случайно сбитого мягко набитого кролика громче грозы. Джеймс больше не видит меня. Джеймс больше не верит в меня.