min lilla fågel

      Уэнсдей привыкла к прозвищам. Ее незаурядная личность всегда привлекала внимание. Разве стоило винить посредственных людей в желании выделить Уэнсдей из толпы? Странная, чокнутая, фрик. Посредственность прозвищ равнозначная их создателям утомляла. Им не хватало фантазии придумать что-то необычное, а ведь Уэнсдей имела множество талантов и отличительных черт.              Родители были отдельным случаем. Их до тошноты сладкие сравнения вызывали лишь желание закатить глаза. Маленькая гадюка, смертельная ловушечка, черная тучка. Помешанность отца на уменьшительно-ласкательных словах была явным признаком его безумства. Мать в большинстве случаев придерживалась банального «дорогая». Однако способ произношения склонял к брезгливому отдергиванию. Уэнсдей предпочитала слышать свое настоящее имя из их уст. В этом случае достигался минимум раздражающей теплоты.              Студенты Невермор оказались такими же, как и любые другие школьники. Они обращали внимание на цветовую гамму одежды, безэмоциональное выражение лица. Психопатка? Скукота. Редко попадались и случаи поинтереснее. Погибель школы, подруга. Впрочем, Уэнсдей едва ли заостряла свое внимание на дольше, чем пара секунд. Прозвища приходили и уходили, не оставляя смысла их запоминать. Преобладание настоящего имени в речах окружающих лишь подтверждало бессмысленность траты времени на в большинстве случаев заурядные прозвища.              Появление в жизни директрисы Невермор поменяло ее отношение.              Лариса Уимс не давала студентам клички. Она серьезный, уважаемый человек. Очевидно, она не опустилась бы до жалких измывательств над чувствительными подростками, особенно учитывая их сверхспособности. Директриса держала дистанцию, всегда обращаясь к студентам по фамилии. Однако голос был наполнен радушием, превращая сухие «мисс» и «мистер» в дружеские обращения. Студенты невольно улыбались в ответ и внимательно слушали.              Первые дни у Уэнсдей сводило зубы. Неужели никто не замечает фальшивую любезность? Директриса одаривала учеников улыбками, продолжая прохладно смотреть в глаза. Фамилия произносилась мягко, и школьник посвящал все внимание женщине. Уэнсдей даже успела выдвинуть теорию, что Лариса Уимс на самом деле сирена, не стесняющаяся использовать своих учеников. Теория быстро развалилась, оставляя тайну неразгаданной.              Уэнсдей отличалась – директриса всегда обращалась к ней по имени. Была ли это неприязнь к фамилии, тянущаяся со школьных времен ее отца, или Лариса хотела выстроить доверительные отношения, но для директрисы Уэнсдей оставалась Уэнсдей. Обращение тешило самолюбие. Ученики растекались в лужицу, даже не услышав своего имени, пока Уэнсдей безвозмездно довольствовалась привилегией.              – Не вынуждайте меня снова становиться Вашим водителем. Больше никаких побегов от мисс Кинботт. В свободное время развлекайте себя, как и с кем захотите. Однако не в ущерб сессиям, которые, напомню, предписаны судом. – Лариса отчитывала устало, словно просила, а не приказывала. Уэнсдей привычно сидела перед ней, рассматривая чучела воронов. Агрессивные фигуры притягивали своей смесью красоты и смерти. Захотелось дотронуться, пройтись пальцами по черным перьям. – Уэнсдей, ты поняла меня?              Имя слетело с губ, и Уэнсдей вернулась к директрисе. Она стала подмечать, что Лариса произносит ее имя отлично от других людей. Пауза между слогами длиннее, четко проговариваемые согласные звуки. Весь остальной мир обращался к ней незамысловато, словно «Уэнсдей» можно заменить любым другим словом. Однако в устах директрисы имя обретало особый смысл, звучало богаче и полнее. В груди возникало странное, незнакомое ранее ощущение. Уэнсдей замечала, но игнорировала его. Она не будет вести себя, как очередная глупая школьница.              – Я поняла Вас, директриса Уимс. К слову, я свободна сегодня после ужина, желаете развлечь меня? – Уэнсдей слегка усмехнулась, пока Лариса закатывала глаза на дерзость ученицы. Безнадежно махнув рукой в сторону двери, директриса отпустила ее. Уэнсдей напоследок быстро провела подушечками пальцев по заманчивым перьям, ощущая их на удивление острые края.              Уэнсдей воспользовалась разрешением директрисы по максимуму. Главной мотивацией было сбежать из комнаты, разрываемой невыносимой поп-музыкой и оптимизмом соседки. По уговору комната была в полном распоряжении Энид до позднего вечера, после превращаясь в тихое, почти безмолвное, место для игры на виолончели и написание романа. Потому в часы «Энид» Уэнсдей стала развлекать себя компанией директрисы. Безусловно, сыграл свою роль и интерес Ларисы к ее непредсказуемым действиям.              – Уэнсдей, – удивленный тон в дополнении к собственному имени радовал слух. Лариса оторвалась от экрана ноутбука, наблюдая как ее ученица растягивается у камина, обложившись учебниками. Действия были настолько уверенными, что в глазах женщины прочитались сомнения: не сама ли она позвала Уэнсдей к себе? Уэнсдей усмехнулась в ответ, ненадолго опуская взгляд в книгу, чтобы найти нужную страницу. – Насколько мне помнится, я лично показала подходящее место для уроков, сна и других личных занятий еще в первый день.              – Насколько мне помнится, я могу развлекать себя, где и с кем захочу. Ни одного побега за эти дни, я праведно исполняю условия договора, а Вы? – Уэнсдей следила за реакцией директрисы. Легкая улыбка коснулась губ, взгляд остался серьезным. Директриса мысленно взвешивала, стоит ли исправное посещение сессий ее личного времени. Наконец она кивнула, возвращая внимание к ноутбуку. Уэнсдей углубилась в учебник, наслаждаясь потрескиванием камина и тихим стуком клавиш.              Издержки от перераспределения времени, посвященного расследованию, и часовых сессий с мисс Кинботт перекрывались спокойными вечерами без обсуждений парней, музыки, сплетен. Вечера в кабинете директрисы медленно, но верно превращались в рутину. Лариса не стеснялась налить себе вина, Уэнсдей не стеснялась стащить очередную книгу с многочисленных полок. В один из дней Уэнсдей заметила теплый плед на спинке кресла. Директриса не произнесла ни слова, так и продолжив печатать. Мягкая ткань приятно согревала плечи, и Уэнсдей почувствовала уют. Комфорт обволакивал, однако раздражения или неприязни не возникало. Обстановка кардинально отличалась от дома: не было будоражащей угрозы жизни или возможности опробовать новые виды пыток, но Уэнсдей все равно расслаблялась. Держа маску спокойствия, она решила обдумать свое размягчение позже, подходящий срок сдачи эссе был важнее.               Энид, как королева сплетен, старалась разузнать, где именно пропадает Уэнсдей. Однако одна угроза оставаться в комнате все последующие вечера усмирила напор соседки. Уэнсдей не хотела, чтобы другие ученики узнали о такой необычной опции. Вместе с тем в глубине души теплилась надежда, что им бы директриса подобное не позволила. Внутренний голос внушал, что никто бы не смог подойти к Ларисе Уимс так близко, как это сделала Уэнсдей. Вера в свое особенное положение подкреплялось уникальным обращением по имени.              Надежды разбились перед поездкой в Джерико.              Уэнсдей стояла в тени здания, наблюдая за толпой школьников. Возбуждение в воздухе можно было резать ножом. Причина оказалась, как всегда, до безумия глупой – волонтерские работы на местном празднике. Шум все нарастал. Школьники не сдерживались, пытаясь что-то доказать, узнать, перекричать друг друга. Уэнсдей не волновало распределение мест, а потому она сосредоточилась на расследовании. Рисунок с пилигримом прожигал спину через рюкзак. Двор школы был точной копией того места. Был ли прав Роуэн?              – …пропустить в этот раз. – тихий шепот заставил оторваться от разглядывания каменных арок. Уэнсдей не любила подслушивать: этим занимаются люди, которых волнуют чужие жизни. Однако погружение в расследование сыграло злую шутку, подогревая интерес к таинственным перешептываниям. Уэнсдей невольно вслушалась в негромкий разговор за углом.              – Йоко, тот случай уже давно забыт. Я уладила этот вопрос с родителями парня. Отель с включенными завтраками в прибрежной зоне заставил окончательно забыть о той паре укусов. – голос директрисы звучал как всегда дружелюбно. Уэнсдей не заметила, как сжала руку в кулак. Ногти впились в ладонь. Осознание больно ударило по самооценке. Привилегия оказалась пустышкой. Вероятно, Лариса обращалась по имени ко всем новеньким, дабы войти в доверие. Дешевая манипуляция. Голос директрисы продолжал литься из-за угла. Уэнсдей затошнило от собственной глупости. Может и время, когда она наслаждается виолончелью или пишет роман, заполняется другими учениками в кабинете директрисы. Не желая больше слушать, Уэнсдей вернулась в толпу.       ***              Лицо Крэкстоуна медленно плавилось. Уэнсдей ощущала на коже приятный жар от огня. Крики людей тонули в безупречной мелодии Вивальди. Лариса Уимс смотрела ей прямо в глаза, и Уэнсдей позволила легкую улыбку. Возможно, ее все же повесят как ведьму за подобную выходку. Лицо директрисы помрачнело, отчего захотелось увидеть лед в глазах женщины. Или быть может они горят от гнева? Расстояние не давало возможности удовлетворить любопытство. Однако и этого представления было достаточно для пускания наслаждения по венам. Сложно сказать, кому именно она желала отомстить – старому пилигриму за жестокое обращение с ее предком или женщине напротив за удар по гордости. Уэнсдей знала одно: она не допустит повторения любой из этих историй.              В тот же вечер Уэнсдей опустили, а может и повысили, до мисс Аддамс.              Слышать свою фамилию из уст директрисы было неправильно. Однако своего имени она бы не потерпела, хватит с нее глупых попыток втереться в доверие. Уэнсдей следила за резкими движениями женщины. Платье немного помялось, будто она сжимала ткань. Прическа слегка растрепалась. Это был не самый приятный день, но Уэнсдей не волновали чувства директрисы. Она давила свою линию о бессмысленности восхваления Крэкстоуна, учитывая его отвратительные действия. Губы напротив нервно дернулись.              – Доброй ночи, мисс Аддамс. – голос звучал измотанно. Ее фамилия наполнилась разочарованием, что было лучше фальшивой любезности. Уэнсдей предпочла язвительность, даже ненависть в голосе всем мерзким сладостным манипулятивным речам. Уже лежа в кровати, она прокручивала последние встречи с директрисой, их разговоры. Играла ли она с ней? Относится ли она ко всем так, как к Уэнсдей?              Двусмысленные фразы сбивали с толку. В каком именно плане ее нелегко измотать? Уэнсдей попыталась представить на своем месте Энид. Подобные речи совсем не подходили для общения с до неприличия милой соседкой. Может быть, директриса достаточно разбирается в психологии, чтобы подбирать двусмысленные фразы под человека. Однако причину занятий подобными вещами Уэнсдей найти не могла. Безусловно, это могло быть хобби – издеваться над учениками сомнительными намеками. Уэнсдей перевернулась на другой бок, осознавая, на какие глупости она тратит свое время. Эта школа, или определенная компания, видимо снизила ее умственные способности.              Уэнсдей запретила себе думать о директрисе. Больше не было совместных вечеров у камина. Она чувствовала на себе долгие внимательные взгляды директрисы, не понимающей причину резких изменений, но продолжала отталкивать, взывать к негативным эмоциям, пресекать любезность. Расследование стало спасением. Монстр был человеком, что увеличивало список подозреваемых как минимум до всего населения Джерико и школы Невермор. Уэнсдей стала проводить существенную часть свободного времени в городе. Следила за людьми, искала странности. Тайлер щенком таскался за ней.              Получая очередной бесплатный четверной эспрессо и становясь под зонт парня, Уэнсдей задумалась об их встречах. Со стороны это могло выглядеть как свидание: два подростка гуляют под одним зонтом по безлюдному лесу, а затем идут отогреваться в кафе. Тайлер всегда держался ближе необходимого, много и не всегда удачно шутил, открыто рассказывал известные ему истории о местных жителях. Он был полезен для расследования, но очевидно сам парень надеялся на большее. Уэнсдей не давала поводов, но и не отказывалась от информации, получаемой только в комплекте со «свиданиями».              Не желая попадать в комнату не в свое время, Уэнсдей соглашалась и на поздние встречи под ночным небом. Вероятность встретить монстра увеличивалась, что также было преимуществом. В полумраке Тайлер аккуратно, будто случайно, касался плечом ее плеча или холодными пальцами ее руки. Уэнсдей вспоминала вечера в кабинете директрисы. Почему они никогда не касались друг друга? Ей хотелось узнать, какой температуры пальцы женщины, как они будут ощущаться в ее ладони. Подобные мысли кричали о ее слабости. Уэнсдей злилась, но ничего не могла поделать. В качестве компромисса она позволяла себе думать о директрисе только в присутствии парня. Тот оставался якорем, не дающим уйти из реальности. Он провожал до территории школы, смущенно улыбаясь на прощание, и Уэнсдей перекрывала доступ к мыслям о женщине.              Лариса Уимс стояла у входа в школу. Расстегнутое пальто развевалось на ветру, открывая вид на светлое платье. Поза стала напряженнее, как только женщина ее увидела. Уэнсдей ухмыльнулась. Помимо «свиданий» с Тайлером в ее жизни появились и другие постоянные встречи. Лариса отчитывала ее за нарушение комендантского часа, столкновения с пилигримами, пропуски уроков. Ее фамилия, наполненная раздражением и возмущением, вновь и вновь срывалась с губ директрисы. Уэнсдей нравилось выводить ее из себя. Любезность напоминала о попадании на уловку директрисы. Негодование или гнев были лучшим решением избавить себя от напускного дружелюбия.              – Мисс Аддамс, Вы опоздали на полчаса. – Лариса демонстративно посмотрела на наручные часы. Уэнсдей продолжила ухмыляться, замечая, как подобное поведение нервирует женщину. Челюсть сжалась, будто сдерживала слова ненависти. Порыв ветра распахнул пальто, и Уэнсдей невольно опустила взгляд ниже. Впиваясь ногтями в ладонь, она отвернулась, отогнала запретные мысли. – Это уже третье нарушение на этой неделе. Думаю, Вашему парню следует сдерживать себя и отпускать Вас вовремя. Еще одно опоздание, и я буду вынуждена посадить Вас под домашний арест.              – Директриса Уимс, Вы ревнуете? – фраза брошена уже в спину женщине. Директриса успела развернуться к кабинету, выполнив свою обязанность по отчитыванию ученика. Поза застыла. Уэнсдей сказала это скорее из желания позлить, однако реакция оказалась интереснее. Наконец директриса рассмеялась и обернулась к ней лицом.              – О, дорогая, тебя волнуют мои чувства?              Размеренный стук каблуков разбавлял тишину. Лицо стало горячим, контрастируя с холодными порывами ветра. Реакция тела казалась неправильной. Уэнсдей слышала подобное обращение тысячи раз. Однако слово из уст матери вызывало раздражение, в то время как низкий голос директрисы заставлял сердце стучать быстрее. Это выходило за воздвигнутые рамки. Обращалась ли она так к остальным ученикам? Уэнсдей желала быть единственной.