Дела кошачьи

Солнце светило ярко, делая видимой кружащуюся веселым ураганом в воздухе пыль. Уён поморщился, утирая нос об рукав футболки, — чихать было нельзя. Рассыпанная по светлому полу земля укрывала тонким слоем чёрного порошка добрую половину комнаты. Уён вздохнул. Пальцы снова уверенно обхватили щётку, резво сгоняя землю в кучку. Совок был наготове в другой руке, и оставалось только осторожно загнать всю грязь в него парой лёгких движений, как— — Хони! Крик звонко ударился о стены, осел на складках шторы и стрелой ударил в большие навострённые уши, заставляя котёнка подпрыгнуть и испуганно припустить в коридор. — Куда! А ну стой! — Уён вскочил, рассерженно отбрасывая в сторону щётку, и почти пустился догонять мелкого поганца, но вовремя вспомнил, что и сам весь в земле. Он с тоской посмотрел вниз, чтобы убедиться, что носки безнадёжно испорчены, а аккурано собранная им кучка земли вновь рассыпалась вокруг горшка, потревоженная боком мохнатого чудовища. Комнату вновь пронзает мученический стон. — Знаешь, говорят, питомцы всегда похожи на своих хозяев. Уён оборачивается. Сонхва сидит на диване, утреннее солнце путатся в его пушистых волосах и теряется где-то в горе подушек и пледов. Он ухмыляется, стёкла очков сверкают, когда он вновь опускает лицо к экрану ноутбука, и Уёну хочется вот этим самым совком в него сейчас запустить. Просто так. Потому что Сонхва не помогал ни капли, только всё хуже делал и мешал. — Ой, заткнись. Сонхва фыркает, делая вид, что обиделся, но Уён видит, как парень кусает губу, чтобы не заржать. Почему он вообще весь такой милый и уютный, сидит тут, попивая утренний кофе, в то время как Уён, словно какая-нибудь золушка, намывает полы? — Мог бы помочь, хён. Сонхва выгибает бровь. Оу, думает Уён. Сейчас снова будет- — Это твой кот. Ты его завёл. Ну вот, говорил же. Они были здесь уже сто тысяч раз за те две недели, что Хони живёт у них. — Я не виноват, что он такой… — Вредный? — подсказывает Сонхва. — Игривый! — возмущённо ворчит Уён, стискивая зубы и вновь опускаясь на колени, чтобы закончить уборку. Хони оказывается рядом в ту же секунду, как щётка с тихим «вшух» касается пола. Уён встряхивает рукой, пытаясь отцепить от своих пальцев вцепившегося в них зубами несносного кота, и старается не обращать внимания на то, как Сонхва булькает от смеха в своём безопасном убежище на диване. Боже. Ну почему такое милое на фото существо оказалось таким адским созданием в реальной жизни? Нет, это он не про Сонхва. — Ты дал ему плохое имя, — изрекает Сонхва с видом всезнающей аджуммы, окончательно позабыв про ноутбук и внимательно следя за страданиями Уёна (Хони отцепляться не хотел, и как только Уён скидывал его со своей руки, мгновенно возвращался обратно, с новыми силами напрыгивая на беззащитную руку). — «Хони»? Что это вообще такое? Имя для инкарнации сатаны, не иначе. А назвал бы Марсом… Уён цокает, закатывая глаза. — Ты его видел вообще? — парень хватает котёнка и поднимает в воздух, пока тот отчаянно брыкается задними лапами, словно боевой кролик. — Какой он тебе Марс? Марсик максимум. А Хони — Хони это мило. Как раз для такого шкодливого комочка, а? А? Он перехватил кота поудобнее и носом ткнулся в его маленькую морду. Хони ласки не оценил и тут же мягкой лапой ударил Уёна в висок. Мягкой — потому что раздражённый бесконечными нападениями Сонхва ещё на прошлой неделе подрезал ему когти. — Я уже жалею, что дал на это разрешение, — Сонхва качает головой, наблюдая, как Уён лобызается с котом. — Сан вообще знает, что ты из-за него завёл кота? — Нет, — Уён наконец возвращается к своему делу и в который раз отбрасывает Хони в сторону, надеясь отвлечь его игрушкой. — Но ему и не нужно! Достаточно и того, что он тоже любит кошек. — А ты любишь Сана, — Сонхва скептически завершает цепочку. — Именно. — Уён иронии не чувствует. — И ему нравится приходить няньчиться с Хони. А скоро ты съедешь, и тогда — когда он уже привяжется ко мне, к коту, к месту на этом диване, — Уён показательно похлопал рукой по части дивана, на которой обычно спали остающиеся у них на ночь друзья, — и тогда всё. Ему уже никуда не уйти. — Я ещё никуда не съехал, — ворчит Сонхва, поглубже зарываясь в обёрнутое вокруг него одеяло. Тело старшего тонет в пышных горах холофайбера и цветного хлопка, оставляя на виду только кисти рук и тёмную макушку. — А этот бес уже живёт здесь. — Ну хёёёёоон, — Уён корчит рожицы: сводит брови домиком, выпучивает глаза и губы сжимает бантиком. Сонхва самого от этого зрелища кривить начинает, а Хони, увидев, как хозяин снова тянет к нему руки, стартует с места так, что только пятки сверкают, устраивая на скользком полу токийский дрифт. — Он же милашка, — Уён падает на пол, громко вздыхая, и укладывает голову рядом с грязным совком. — Такой хорошенький! Сонхва хмыкает многозначительно, и Уён мысленно жалуется сам себе, что помощи от него в этом доме совсем никакой! * — Надо было назвать его Марсом. Уён делает глубокий вдох и на несколько секунд задерживает дыхание. Хони бесстрашно таращит на него свои круглые глаза и беззвучно раскрывает рот в немом «мя». Уён выдыхает воздух прямо в наглую кошачью морду, и Хони фыркает, мигом сбегая куда-то к собравшемуся в ногах одеялу. Шаги маленьких котячьих лап ощущаются как удары крошечных кулаков, и Уён не сдерживает страдальческий хрип. — А я говорил. Лицо Сонхва в свете экрана телефона выглядит зловеще, его большие глаза сверкают не хуже глазёнок Хони, невинно глазеющего на хозяина с безопасного расстояния. — Он мешает мне спать, — Уён канючит, скидывает надоедливого кота с кровати, но тут же жалеет, услышав, как маленькое тело приземляется на пол с внушительным «шмяк». Приходится свеситься с корвати и шарить внизу рукой, пока лохматый демон не ухватится за добровольно пожертвованную конечность со всех сил. — Он мешает мне жить, — бессердечно подсказывает Сонхва, пока Уён прижимает кота к себе, бормочет какие-то извинения, слова любви и что-то про «я-правда-больше-никогда». Хони обиды не держит, вырывается из рук, но далеко не уходит — деловито топчется на груди и ложится на ней же, горячим шерстяным боком тыкаясь прямо Уёну в лицо. Уён чуть не пищит от умиления и едва дышит, боясь пошевелиться и такое чудо спугнуть. Вновь засыпая — времени было четыре утра — он думает о Сане, теплых объятиях и о том, как они вместе вместо ребенка будут воспитывать кота. * Сан от Хони, конечно, в восторге. Он стопроцентный кошатник, и если честно, в нём самом тоже от кота что-то есть. Дело всё в разрезе глаз или хитрой улыбке, а может в том, как он ластится к Уёну, словно ждёт, чтобы его погладили (и почему Уён всё ещё думает, что ему Сана нужно завоёвывать, если вот он — смотрит преданно и шипит, когда кто-то в сторону его хозяина криво смотрит?). Так что Сан приходит чуть ли не каждый день и с котёнком действительно возится: притаскивает ему игрушки, воспитывает и самоотверженно жертвует руки, на которых уже почти живого места нет. И всё же Уён ему нравится чуточку больше, так что когда эти двое уходят смотреть кино (или нет. Сонхва не знает, он даже не слышал, когда они ушли), с Хони они остаются один на один. Один человек и один кот. Так, котёнок. Но если бы Сонхва нужно было описать уровень стресса, он бы поставил 100/10. Как только они остаются одни, Сонхва понимает, что им с Хони, пожалуй, не поладить никогда. Потому что Сонхва кота в своей жизни не планировал, особенно такого. «Такого» нужно воспринимать жирным курсивом, дважды подчеркнутым. Потому что через месяц стало понятно даже самому Уёну, что воспитать уличное чудовище нельзя. Хони были симпатичным — на фото получался чуть ли не лучше, чем сам хозяин, и галерея последнего быстро забилась смешными кошачьими снимками. Даже Сонхва нет-нет, да делал фото, но это не считается — он вообще это дело любил, а красивыми, видимо, бывали даже демоны. Но на этом хорошие стороны третьего жильца их уютной двушки заканчивались. Сонхва никогда не страдал предубеждениями, но подозревал, что дело было в простом: Хони был уличный, подобранный сердобольной коллегой Уёна, которая, разумеется, у себя его оставить не могла. На породистого он походил не очень, но был чистеньким и здоровым, и даже послушно ходил в лоток. Ещё он грыз провода, копался в цветах и лазил на стол, но разве это кого-то волнует, хён? Что ж. Это волнует Сонхва. Капец как его это волнует. — Не подходи, — предупреждает он, краем глаза замечая подкрадывающегося к нему кота. Хотел он есть, в туалет или просто докапывался от скуки — ясно не было. Да и Сонхва, если честно, было без разницы, поведение кота перестало интересовать его примерно день на второй. Сонхва если внимания и хотел, то точно не от него. Хони было всё равно. К недобрым взглядам и нахмуренным бровям у него была стопроцентная невосприичивость, а больше у Сонхва никакого оружия и не было. Кот потянулся, лениво ратягиваясь по дивану, и нахально положил лапу на чужое плечо. Сонхва скосил взгляд, стараясь всё же согнать кота одной лишь мыслью, а не физической силой, но общаться с животными у Сонхва получалось, очевидно, ещё хуже, чем флиртовать. Кошачье тело задвигалось, поднялось, изогнулось, а потом четыре уверенных лапы мягко наступили Сонхва на грудь. Сонхва набирал номер Уёна уже через пятнадцать секунд. * — Ты знаешь, хён, здесь просто потрясающе! Уён от счастья буквально сияет, и Сонхва завидует совсем не по-белому. — Когда ты вернёшься? Уён (будь он неладен трижды, самый ужасный в мире друг) личную жизнь налаживал просто прекрасно, из «конфетно-букетного» перескочив в «медовый» за каких-то пару недель. И Сонхва правда очень (серьёзно, без шуток), очень сильно был за него рад, но… Но. Когда Уён, взяв Сана за ручку, упорхнул на все выходные на остров, Сонхва его отношения ненавидел от всей души. — Послезавтра. Вечером. У Сонхва под глазами круги и в целом довольно помятый вид. Он не собирался выходить никуда и уж точно принимать видеозвонки. Уён щурится от яркого солнца острова Чеджу и требует показать кота. Его приходится отловить, ткнуть мордой в экран, и глупее Сонхва себя еще никогда не чувствовал. Хони в руках не сидит, вцепляется Сонхва в ногу и оставляет после себя саднящий красный след. Уён обещает перезвонить и советует «повеселиться». Сонхва мученически стонет, лицом утыкаясь в подушку, и до того самого «послезавтра» считает часы. * Глаза большие и сияют ярко, пушистая чёлка топорщится в стороны из-под шапки. Пальцы осторожно натягивают широкие рукава толстовки на ладони, скрывая надёжно голые кусочки беззащитной кожи. Хони на незнакомого человека смотрит с интересом, а тот в ответ — с немым ужасом. — Хён? Ну чего ты там, проходи, не стесняйся, — Уён порхает по квартире, сбрасывая уличную одежду, моя руки и шурша на кухне пакетами. Сонхва замер и смотрит из своего укрытия под пледом на диване, не предупреждённый о приходе гостей ни разу. — Здрасте, — смешное маленькое чудо поднимает лапку, махнув в знак приветствия, и все так же топчется на коврике у двери. Сонхва кивает заторможенно, голос весь где-то внезапно растеряв. Он проснулся недавно, и сегодня вообще никого не ждал. Хони всё утро жевал его волосы и нагло топтался на груди, а сейчас ещё и это. Чон Уён был просто ужасным соседом, самым отвратительным. Пока Сонхва предаётся страданиям, залипнув взглядом в одну точку, незнакомый парень вылазит из ботинок, тихо собираясь прокрасться в комнату Уёна или хотя бы на кухню. Уён перехватывает его в движении. — Хён! Ну что ты как не родной? — У Уёна от холода щеки горят до сих пор, а у незнакомого парня прямой острый нос — как галочка, аккуратный и кукольный. — Проходи давай, замерз же. Сонхва-хён! Мы у тебя одеялко утащим одно? У Хонджуни-хёна не куртка — а модный кошмар. Его отогревать надо, — Уён тараторит, проталкивая уверенно неуверенного Хонджуни-хёна вглубь квартиры, а потом замирает прямо у ёлки, закинув руку на чужие плечи: — Знакомьтесь, Сонхва-хён — это Хонджуни-хён. Хонджуни-хён, это Сонхва-хён, мы вместе живём, помнишь, я рассказывал? — Уён светится сам как новогодняя ёлка и пышет энтузиазмом и энергией даже в субботние одиннадцать утра. Хонджун кивает, а Сонхва ещё больше недоволен — ему-то об этом самом Хонджуни-хёне вообще ничего не рассказывали. И всё же. Как сказал бы Сан, большой птице-Сонхва маленький воробушек-Хонджун почему-то даже нравится. Сонхва делится пледом — своим, тёплым и большим, так что крошечный Хонджун в нём тонет так, что только голова и торчит. Уён суетится, усаживает его на диван и в ладоши пихает огромную кружку — чтобы греться горячим. Хонджун не противится, просто терпит, фырчит на запах апельсиновой корки и с интересом стреляет глазами по комнате. Сонхва неловко ему улыбается и всё думает, где же Уён его такого достал. Хонджун греет руки о чашку и хрустит солеными рыбками-крекерами. У него много мелких серёжек в ушах и черный лак на одном из ногтей. Уён тащит с кухни что-то ещё, пока Сонхва скрывается в ванной, чтобы привести себя в порядок. Шум воды скрадывает высокий смех Уёна и приглушённое ладонью фырчание Хонджуна, а Сонхва пытается пригладить волосы и чистит забрызганное зеркало над раковиной бумажным полотенцем. Чего он не скрывает, так это резкого пронзительного крика, заставившего Сонхва вздронуть. С зажатым в руке средством для очистки стёкол он выныривает в коридор, встревоженно заглядывая в гостиную, где оставил двоих всего на минуту. — Что происходит? В гостиной картина маслом: пустая чашка на полу, лужа невыпитого чая заливает ламинат. Уён гневно что-то шипит, за шкирку вытаскивая пытающегося скрыться под диваном кота, а Хонджун с испуганно блестящими глазами жмётся в угол, прикладывая к уху ладонь. Сонхва вздыхает, быстро ранжируя проблемы по степени важности. Итоги неутешительны, но что есть — то есть. Он осторожно переступает лужу на полу, скидывая в неё по пути висящее на спинке стула полотенце. Оно белое, но принадлежит Уёну, так что даже не жаль. — Поцарапал? Покажи. Сонхва ожидает чего угодно: открытой раны в половину виска, откушенную мочку с серьгой или что-то такое ещё. В глазах Хонджуна искреняя обида и непонимание — Сонхва готов поспорить, что сердечко стучит не меньше, чем у самого Хони, все же зашкерившегося под диван. Хони… Сонхва словно молния поражает, и он на пару секунд аж выпадает из реальности, глупо пялясь перед собой. Хонджун что-то говорит, но слова пролетают мимо, пока мозг обрабатывает новое подозрительно похожее на правду открытие. — Прости его, хён! Он маленький ещё, на всё блестящее бросается. Противный кот, противный Хони, фу! — от голоса Уёна они оба вздрагивают: и Сонхва, и Хони… Хонджун, то есть. Хони — который с хвостом и усами — жалобно пищит, зажатый в тисках любви своего хозяина. Сонхва на месте Уёна ему бы по ушам надавал и закрыл в ванной — да только от этого никакого толку нет, они это уже проходили. Царапина оказывается большой, но не глубокой. Тонкий красный росчерк тянется от мочки уха по шее чуть наискось — Хони запрыгнул на плечо, зубами намеревшись уцепиться за подвеску на серьге, а когда Хонджун дернулся испуганно — полетел вниз, когтями цепляясь за все, что можно. — Жить будешь, — выносит вердикт Сонхва после осмотра. Хонджун шипит — как перекись на его золотистой от летнего загара коже, как озлобленный мелкий кот. Сонхва думает, что сходство стопроцентное, но комментарии свои держит при себе. — Пластырь? Хонджун качает головой. Его брови нахмурены, а губы поджаты, и в этом он напоминает Сонхва Уёна (возможно не просто так они в конце концов друзья). Эту мысль Сонхва оставляет при себе тоже. А пластырь — дурацкий, с цветочками — всё же клеит. * — Хони! — зовёт Сонхва, мягко, но укоризненно, как может только он один. На его крик отзываются оба — и тот, что опасно запрыгнул на кучу вещей у порога, и тот, что залип в телефоне, привалившись плечом к стене. Сонхва фырчит смешливо, от глупого чувства любви в груди едва не тая. У Хонджуна от смущения уши краснеют, а Уён в полный голос смеётся. Хонджун на кота с совсем-не-случайно похожим именем смотрит сурово: хмурится, дергаёт уголком рта и осторожно снимает того с составленных друг на друга коробок. — Это всё твоя вина, — говорит он Уёну, злобно зыркая исподлобья, но тот, нисколько не оскорбившись, только закатывает глаза: — Даже не начинай, хён. — Прости, — Сонхва на Уёна даже не смотрит, только на своего взъёрошенного парня-воробушка. Подходит ближе, всё внимание на себя отвлекая, и с улыбкой заглядывая в чужое (уже совсем-совсем родное) лицо. — Я в самом деле звал тебя. У Хонджуна алые щёки и блестящие ярко глаза. У Сонхва большие ладони и дурацкий влюблённый взгляд. — Врёшь же, — Хонджун ворчит, надувшись, и краем глаза обиженно следит за котом: у этих двоих отчего-то с самого начала борьба, вот только Сонхва так и не понял, за что (как будто Хонджуну нужно было внимание Сонхва отвоёвывать у кота!). Сонхва усмехается только и звонко губами касается голого лба: — Совсем нет. Вызовешь такси? Я всё собрал. Хонджун быстро кивает и что-то ещё себе смущённо ворчит, отпихивая ногой норовящего выпрыгнуть в подъезд кота. Пока Сонхва проверяет коробки с вещами и вытаскивает их к машине на первый этаж, Уён от тоски (или радости) успевает пустить слезу. Они обнимаются у порога так долго, будто Сонхва уезжает в другую страну, а не снимает квартиру в другом районе, но Уён в чувствах — это та сила, с которой приходится считаться. И когда они наконец отделяются друг от друга, Сонхва, чувствуя передавшуюся от Уёна сентиментальность, наклоняется, ловко хватая растянувшегося на коврике кота. — Возможно, я даже буду скучать, — говорит он, почесывая довольно мурчащего Хони под подбородком. — Всё-таки ты хорошенький. Но Хонджуну они об этом, конечно, не скажут.