Черепахова гора

День, разукрасивший кожу изумрудным цветом, не заканчивался. Я свернул на тропинку, петлявшую между кустов к кромке озера, и Алиса, не возражая, шагнула за мной. Я шел впереди, чувствуя себя первооткрывателем в непроходимых джунглях, и раздвигал руками колючие ветки. Крапива кусала щиколотки. В спину мне сыпались упреки из-за того, что я не позволил Киру пойти с нами. На озере мы постарались смыть с себя зеленку; все попытки оказались неудачными. Зелень потускнела, но не настолько, чтобы стать незаметной. Я скреб кожу ногтями, пытаясь стереть зеленые следы – следы маленького веселья. Алиса была права: нужно уметь отвечать за свои поступки. Или, по крайней мере, умело скрывать их последствия. К ночи нам удалось вернуться незамеченными. У мамы был сложный день: она занималась репетиторством, преподавая литературу. Мама старалась брать учеников, когда нас не было дома. Может, она стеснялась своих детей, худощавых и бледных; может, у нее были другие причины. С ее учениками мы пересекались редко. Иногда мама подрабатывала в библиотеке: она помогала составлять библиографические пособия. Я знал, что у нас остались накопления от бабушки, но мама предпочитала не обсуждать с нами финансовые вопросы. Я сунул грязную рубашку и рваные джинсы на дно бельевой корзины, прикрыв их другими вещами. По кафельной плитке за мной тянулась крохотная цепочка капель воды. Сейчас я играл роль жертвы, а мама – хищника, который ловко отыскивал следы добычи. Она едва не застала меня, когда я выходил из ванной. Темнота сыграла мне на руку, поэтому я быстро пожелал маме спокойной ночи и шмыгнул к себе в комнату. Взбучку удалось оттянуть до утра. Интересно, приходилось ли Киру прятаться так, как мне, или его семью не волновали подобные шалости? Он выглядел независимым, словно его не беспокоили глупости в виде запачканной рубашки. «Когда-нибудь, – пообещал себе я, – это тоже не будет меня беспокоить». За завтраком мы встретили маму с зелеными лицами. Чтобы задобрить ее, я сварил кофе, а Алиса накрыла на стол. В стеклянной вазе стояли свежие ромашки, сорванные утром. Несколько белых лепестков упало на скатерть. Тревожно переглянувшись с Алисой, я наколол на вилку горелую яичницу. Внутри меня медленно сжималась и разжималась пружина. – Это я винова… – С Алисой мы заговорили одновременно. Два переплетенных между собой голоса объединились, чтобы смягчить наказание. Алиса всегда пользовалась своим положением старшей сестры, но сейчас она не пыталась сбросить вину на меня, и я приподнял брови от удивления. Завтракали мы молча. Мама не требовала объяснений. Когда она не сделала ни глотка из кружки с заваренным мной кофе, я понял: все действительно плохо. Мама наказала нас недельной работой в саду. Если бы она сказала перерыть весь сад, мы бы сделали это без малейших возражений. Алису в качестве наказания мама заставила прочесть всю литературу по школьной программе; меня же она об этом не просила, зная мою любовь к книгам. Чтобы по-настоящему наказать меня, нужно сжечь все книги в доме. К концу недели ранка на коленке практически затянулась, стала гладкой и светло-розовой, но я не давал ей зажить – все время отковыривал корку, пока на пальцах не появлялась кровь. В тот жаркий день мне было легко и свободно, и я не хотел терять это чувство. Думая, что воспоминания сойдут вместе с зажившей раной, я не позволял ей затянуться. Через несколько дней упорных работ в саду под палящим солнцем мама смилостивилась над нами. Отработав наказание, я мог не чувствовать вину, но она все еще жила у меня в душе. Я так и не понял, за что именно испытывал вину: за испорченную рубашку, за проявленную глупость или за мимолетное ощущение радости, которой не было места в нашем доме. Однажды я сидел на крыльце, выходящем во внутренний двор, с раскрытой книгой на коленях. Мысли не могли зацепиться ни за одну напечатанную букву: я витал в мечтах, но механически перелистывал страницы. Я не заметил, как мама подсела ко мне. Она внимательно оглядела меня, задержавшись взглядом на разбитой коленке, и поджала губы. Когда она делала так, ее лицо становилось озлобленным. Подсознательно я чувствовал, что сейчас она собирала все мысли, чтобы придать им форму. Форму, которую я беспрекословно должен буду принять. Я рассказал маме о прогулке в парке, о новом друге и о его велосипеде, о зеленке и о минутной радости. Я говорил отстраненно и сухо, словно это все случилось с кем-то другим, а я только фиксировал события. – Ты помнишь, что случилось с Икаром? Я молча кивнул. Когда-то я с утра до ночи зачитывался мифами Древней Греции. – И что же с ним случилось, Матвей? Назидательный голос не сулил ничего хорошего, поэтому я заготовил несколько ответов, чтобы парировать любое нападение в мою сторону. Мама, словно самолет, пикировала, не боясь задеть меня железными крыльями. Мне оставалось только зажечь сигнальные огни и надеяться, что обойдется без жертв. – Он поднялся слишком высоко в небо, и воск, скрепляющий перья на крыльях, стал плавиться. Икар упал в море. Погиб. – Почему это произошло? Снова наводящий вопрос. Она хотела посеять в моей душе зерно сомнения. Я проследил взглядом за тонким пальцем: острый ноготь колупал чешуйки взбухшей от дождя краски. – Икар хотел взлететь к солнцу. – Он ослушался своего отца, сынок, и поэтому погиб. Вот что бывает, если не слушать родителей. Понимаешь… нужно трезво оценивать свои возможности. Я знаю тебя лучше других и вижу, как тебе дается общение с людьми. Падать будет слишком больно. Крылья, подаренные дружбой и однажды поднявшие тебя над землей, вмиг испарятся, и что тогда ты будешь делать? – Икар хотел подняться к солнцу, – повторил я, растирая переносицу. – У него была мечта. – И куда она его привела? Разве короткий миг счастья стоит вечности, наполненной страданиями? Я захлопнул книгу и вплел пальцы в вихрастые волосы, натягивая темные пряди до легкой боли. – Но я не могу все время сидеть дома, понимаешь? Нельзя всю жизнь провести в клетке, ма. Мне уже шестнадцать лет! Ничего не случится, если я буду делать то, что делают другие нормальные люди… Как у нормальных людей у меня никогда не получалось. Порой я одновременно стремился к общению и избегал его. Я не знал, как правильно вести себя, не знал, как быть собой. В обществе я терялся, а былая уверенность таяла, словно кусок льда в стакане с теплой водой. – Знаешь, я тоже так говорила матери. Протестовала. Но она оказалась права. Я сбегала из дома, понимаешь… не думая о последствиях и об ответственности. Со временем появились вы. Алисе было семнадцать лет, а нашей маме – тридцать три года. Она родила ее, будучи подростком. Еще одно темное пятно на семье Граниных. – Тогда одной проблемой стало меньше, ма. Ведь я не могу залететь, да? Поговори об этом с Алисой… – Получилось гораздо язвительнее, чем я планировал, но остановиться уже не мог. – Я не ты, неужели непонятно? Не собираюсь я делать никаких глупостей, я хочу быть как все! Ты не хочешь выпускать нас из дома, потому что сама натворила глупостей в нашем возрасте. Ты держишь меня на привязи, думая, что так сможешь исправить собственные ошибки. Но я не ты! И, заперев меня, ты не сотрешь свое прошлое, ма. Не сотрешь нас. Разберись сначала с собой, а потом указывай нам, что делать! И вообще, раз уж мы так тебе мешаем, не нужно было нас рожать! С губ, обжигая горло, едва не сорвалась фраза «Ненавижу тебя», но я вовремя прикусил щеку. Почему мы должны расплачиваться за ошибки наших родителей? Оставив книгу на крыльце, я влетел в дом, пытаясь усмирить чувства. Одновременно я злился и волновался, обижался и нервничал. Как дикий зверь, я метался в маленькой комнате и мерил ее шагами, чтобы успокоиться. Я чувствовал себя мухой в коконе липкой паутины. Взгляд остановился на оленьих рогах, которые висели на стене. Однажды Алиса притащила их в дом и, довольная собой, вручила мне. «Они идеально тебе подходят, знаешь ли», – сказала она, широко улыбаясь. Я так и не понял, где Алиса взяла их и почему они мне подходят, но рога мне понравились. Я использовал их как вешалку для наушников. Стянув наушники с оленьих рогов, я достал из ящика стола блокнот, ручку с черной пастой и погрузился в вымышленный мир. Мысли расцветали особенно ярко, когда я водил по бумаге черной ручкой. Такой цвет букв нравился мне больше всего. После последней ссоры несколько дней мы с мамой провели в траурном молчании, оплакивая все несбывшиеся надежды. Как и всегда, мы заговорили, будто между нами не встали сказанные слова. Каждый раз стена из обидных слов становилась все крепче, а ниточка, все еще связывающая нас, – тоньше. Тем временем Алиса замкнулась, и я не мог вскрыть замок, который она повесила на наши отношения. Я догадывался: она злилась на меня из-за маминого наказания. Я не лез к ней, дожидаясь, когда буря стихнет сама собой. Буря не стихала. – Такой у вас возраст, – отмахивалась мама на мои попытки узнать, из-за чего переменилось настроение Алисы. – Какой? – Возраст подвергать все сомнению, ни с чем не соглашаться и раздражаться от нечаянного вздоха. – Значит, у тебя всю жизнь такой возраст, ма? – бодро спросил я. – Не смей перечить матери! – серьезно произнесла она, но в голосе сквозила улыбка. – Никакой свободы слова в этом доме! – в тон ей ответил я. Чтобы занять вечера, я стал выгуливать лабрадора нашей соседки – его уши смешно подлетали вверх при беге. Мы быстро подружились. Он ставил передние лапы мне на плечи и облизывал лицо шершавым языком. Мы вместе бегали в парке и купались в озере. Ноги соседки, пораженные артритом, не позволяли ей гулять с Себастьяном так часто, как требовалось. Во время очередной прогулки я лежал в тени деревьев, затерявшись в глубине парка, и читал. Пес носился рядом с мячиком в зубах и вилял хвостом. Его хвост служил единственным источником ветра, поэтому я смачивал сухие губы водой и вновь принимался читать, увлеченно перелистывая страницу за страницей. Когда грязный мяч упал мне на ноги, я недовольно шикнул на пса. – Себа! Ну он же грязный… и слюнявый… – Я смахнул пыль с шорт и тут же улыбнулся, увидев довольную морду пса. – Ну я же только что с тобой играл! Даже не проси… Я быстро капитулировал под молящим взглядом и бросил мячик в кусты, чтобы пес дал мне больше времени на чтение. – Давай, Себа, ищи… Он метнулся в сторону, и взгляд успел зафиксировать только светлый хвост, утопающий в зелени. Я пытался одолеть «Мастера и Маргариту» Булгакова. Губы беззвучно шевелились, оживляя слова и пуская их в раскаленный воздух. Я снова и снова бросал мячик и тут же погружался в тонкое кружево слов. Когда кусты зашелестели, я мысленно приготовился к довольной морде лабрадора. Трава захрустела под чьими-то быстрыми шагами. Развернувшись, я буквально тут же упал обратно. Пес, преследуя летевший мяч, прыгнул на меня. Высвободившись, я огляделся. – Мяч застрял в ветках кустарника. Я помог. Рука подняла мяч с земли и вновь бросила его. Пес, взвизгнув от удовольствия, помчался за ним. Закрыв книгу, я с прищуром посмотрел на невесть откуда взявшегося Кира. – Все еще не зажило? – Пытливый взгляд сместился на коленку. Я неловко погладил пальцами подзажившую корку. Это было личным воспоминанием, не предназначенным для глаз чужаков. – Все еще, – лаконично ответил я. Кир взял книгу и провел ладонью по гладкой обложке, задевая пальцами растрепавшийся корешок. Я проследил за движением его пальцев. – Странно. Обычно такие раны заживают быстро. – Не быстрее, чем сходит зеленка. Я посмотрел на волосы Кира: изумрудный тон на светлых прядях почти не было видно. Кир заметил мой взгляд. – Знал бы ты, чего мне стоило отмыть волосы от зеленки. Кстати, а где Алиса? Хочу с ней поздороваться. – Дома. – Вот как. Я думал, вы вместе гуляете. Я внимательно огляделся по сторонам и произнес с разочарованным вздохом: – Кажется, ее здесь нет. Если мы живем в одном доме, это не значит, что мы везде ходим вместе. – Я даже порадовался, что Алисы здесь не было. Слишком хорошо зная ее, я не мог позволить ей натворить глупостей. Может быть, во мне говорила ревность, которую я маскировал неуклюжей заботой. – Что ты тут делаешь? – Я постарался задать вопрос без обвиняющего тона. Мысленно выругав себя, я сорвал травинку и растер ее между пальцев. С таким подходом невозможно отыскать друзей, но слова срывались с губ раньше, чем я успевал подумать. Я привык защищаться от мира и от людей в нем, даже если они ни в чем не виноваты. – Это общественный парк. Гуляю вообще-то. – Тогда приятной прогулки, Кир. После того человека, который должен был стать мне отцом, после наших родных пап, так и не появившихся в жизни, после всех глупых школьных насмешек, после ругани мамы я понял, как опасно пускать кого-то в наш мир. Мир, как мне казалось, делился на две параллельные реальности, которые по большей части не пересекались, – наша семья и другие люди. Я хотел подружиться с Киром. Я боялся подружиться с Киром. Страх и желание плотно переплелись друг с другом и стали неразличимы. Я не понимал, что мне делать. Улыбнуться или уйти? Уйти или улыбнуться… Я с сомнением отвернулся. Мне повезло, потому что вернулся пес. Я потрепал его по холке, и тот завалился рядом со мной. Я не смотрел на Кира, но все еще чувствовал чужое присутствие и слышал ментоловое дыхание. Мы молчали, и молчание давило как камень, повязанный на шею. – Хороший мальчик. – Я коснулся пальцем влажного носа, и пес облизал мне ладонь. – Догадайся, что со мной случилась беда, – донесся до меня тихий голос Кира. – Приди, приди, приди… Я повернул голову и удивленно уставился на него. Серьезно посмотрев на меня, он прикусил губу и засмеялся. – Видел бы ты свое лицо! Так ты еще не дошел до этого момента? – Он вернул мне книгу. – Двойка. Читай внимательнее. – Иди в задницу. Мне хотелось испытать терпение Кира на прочность. Узнать границы дозволенного. Я гадал, насколько далеко могло увести любопытство, но, вместо того чтобы продолжить, быстро сунул книгу и бутылку воды в рюкзак. В боковом кармане лежали блокнот и несколько черных ручек. На ребре ладони я заметил темные пятна от пасты. – Себа! Себа! Пора домой… Пес, гавкнув, скрылся в кустах, явно не намереваясь заканчивать прогулку. – Смотрю на вас и думаю: все-таки ты выгуливаешь пса или он тебя? Алиса обязательно съязвила бы в ответ. Но я не был Алисой и ответил только недружелюбным взглядом. Кир встал и стряхнул с джинсов невидимую пыль. Он жевал зеленую травинку, а над верхней губой проступило несколько капель пота. Полуденное солнце раскалялось, мерцая на ветках деревьев неестественно белым светом. Полосатая футболка Кира с мятым воротничком пахла свежим кондиционером. Пес все еще не отзывался на мои просьбы вернуться. – Сейчас придет Же. Можешь позвать Алису, и мы покажем вам по-настоящему классное место. Я же обещал, помнишь? Здесь довольно скучно. Особенно в такую жару… Внутреннее чутье наперебой с голосом разума подсказывали мне, что не стоит соглашаться на это предложение. Любопытство, заглушившее голоса, одержало победу еще до того, как я озвучил ответ. Где-то в подсознании я понимал, что поступаю неправильно, но именно это и подталкивало согласиться. Нарушить запрет – вот чего мне хотелось на самом деле. Сломать установленные правила. Это было маленькое приключение и повод растормошить Алису. Она не простила бы меня, узнав, что мы пропустили приключение. Я мог позвонить Алисе и позвать ее сюда, но я хотел увидеть сестру лично. К тому же мне нужно было вернуть Себастьяна соседке. – Ладно, – коротко ответил я, хотя Кир наверняка догадался о моем согласии до того, как я сказал об этом. – Встретимся через полчаса на этом месте. – Я чувствовал себя как минимум шпионом на тайном задании. – Можно просто позвонить. – Он похлопал себя по карманам в поисках телефона. «Хотел ли он узнать номер Алисы?» – мысленно задался я важным вопросом и перекинул лямку рюкзака через плечо. – Нет, – жестко отрезал я. – Мне нужно отвести Себу. Эта отговорка казалась мне убедительной. Я дал себе возможность отступить. Я мог отвести пса, вернуться домой и ни словом не обмолвиться о случившейся встрече. В ту секунду, когда я бежал из парка, надо мной уже властвовали новые ощущения, и я не собирался отступать. Я, как муха, всю свою бессмысленную жизнь искал собственную паутину и наконец нашел ее. Себа не хотел заканчивать прогулку, поэтому на покосившемся пороге соседки мне пришлось тащить его за ошейник. Дома я рассказал Алисе о встрече. Первый раз за неделю голубые глаза озорно зажглись, и я понял, что сделал все правильно. Я получил прощение. – Это же настоящее приключение! – вскрикнула она и тут же зажала рот ладонью, перейдя на шепот: – Это же настоящее приключение… Мама занималась с очередным учеником. На втором этаже одна из пустующих комнат была переделана в кабинет. Больше всего мама любила зарубежную литературу. – А ты не пропускаешь приключения. – Кир что-нибудь говорил обо мне? Мы сели на велосипеды, разрезая горячий воздух резиновыми колесами. – Нет. – Совсем-совсем? – Совсем-совсем. – Даже самую чуточку? – Даже самую чуточку. – И ничегошеньки? – И ничегошеньки… Теперь наш разговор напоминал эхо, отскакивающее от стен. Так мы развлекались в детстве, передразнивая друг друга и выводя маму из себя. Игра могла продолжаться часами. – Мы оба понимаем, что он точно не устоял передо мной! – Ну конечно! Все так и падают штабелями, просто не проехать, – съязвил я, убирая руки с руля. – Ну ты и придурок! – Сама дура! Мы въехали в парк. Чем быстрее я приближался к месту, где нас ждал Кир, тем сильнее хотелось развернуться и уехать. Я будто чувствовал, что любое соприкосновение с миром не могло пройти бесследно. Я съехал с велосипедной дорожки. Алиса не отставала. Еще издалека я заметил два силуэта: один стоял, прислонившись к дереву, а второй сидел на траве. Алиса обогнала меня и резко затормозила. Я едва не врезался в нее, но вовремя остановился. Поднявшийся с травы силуэт оказался Киром. – Думал, вы не придете. – Он обратился ко мне, и на губах появилась тень улыбки. – Привет. – Переведя взгляд на Алису, он протянул ей ладонь для рукопожатия. Алиса, не скрывая довольной улыбки, крепко пожала загорелую руку со свойственной ей уверенностью. Я наблюдал, как их ладони соприкасаются. Это казалось мне неправильным. Алиса оделась слишком откровенно, о чем я не забыл ей сообщить. Короткий цветастый топик обнажал живот, а шорты напоминали тонкую ленту, прикрывающую бедра. «Чего уставился, – сказала она, стукнув меня кулаком по плечу. – Жарко. Очень жарко». Я знал, что оголенными участками кожи она надеялась приковать к себе все внимание. Кир окинул ее быстрым взглядом. У него за спиной появился второй силуэт. Девушка с голубыми волосами держала в руке маленький рюкзак. Серые глаза, оттеняющие волосы, казались двумя большими озерами в грозовую погоду. На миг я забыл, как говорить. – Же. – Он кивком указал на нее. – Кхм, точнее, Женя. Или Женька. Или Жека.