Howl (Вопль)

Карлу Соломону Я видел лучшие умы моего поколения сокрушенными безумием, наго бьющимися в истериках, влачащими обессиленные свои тела по улицам негритянских кварталов и ищущими новую дозу чуть ближе к рассвету, я видел ангелоголовых хиппарей, сжигаемых ради сладострастных совокуплений древних богов с динамо-машиной звезд в механизмах ночи, я видел тех, кто беден и одет в лохмотья, тех, кто бодрствовал со впалыми глазами и курил в призрачной темноте пустых холодных квартир, снуя по небесам сквозь купола города и созерцая живую энергию джаза, тех, кто под самой Луной обнажил свой разум перед Небесами и видел ангелочков-мусульман, дрожащих на крышах высоких многоквартирных светил, кто прошел обучение в университетах с дерзким блеском в глазах и галлюцинировал о трагедии Арканзаса и бравых ужасах Блейка посреди престарелых знатоков войны, кто был изгнан из академии за безумие и демонстрацию непристойных од внутри глазниц, кто ежился в небритом номере мотеля в одном только нижнем белье и сжигал свои последние деньги в мусорной корзине, с придыханием вслушиваясь в вопли и крики дикого ужаса за стеной, кто был схвачен и повязан в лобковых лесах по пути из Ларедо в Нью-Йорк с чертовой тонной травки за пазухой, кто пожирал огонь в нетрезвых отелях “Paradise Alley”, или бесконтрольно хлебал скипидар в закоулках рая, или истязал свое тело день за днем, ночь за ночью, мечтами, наркотиками, кошмарами, алкоголем, торчащими членами и вечными, бесконечными совокуплениями, я видел неподражаемые слепые улицы вибрирующих облаков и молний, скачущих к границам Канады и Патерсона и освещающих недвижимый мир времени меж ними, нерушимую крепость залов, кладбищенские оттенки раскидистых зеленых деревьев на заднем дворе, винное опьянение над крышами, витрины Нью-Йорка, последний приход, неровный неон городских огней, и Солнце, и Луну, и зыбкую дрожь деревьев, ревущих в сумерках зимнего Бруклина, и восприятие важных королевских умов, затолкнутое в урну с мертвецким пеплом, я видел тех, кто приковывал себя к подземке ради вечного пути от Батареи к святому амфетаминовому Бронксу, пока грохот колес не валил их, дрожащих с разорванными ртами и содрогающихся в конвульсиях, в тоскливом свете хищного зоопарка, кто всю ночь напролет тонул в наркотическом дурмане Бикфорда или просиживал весь день над выдохшихся пивом в пустынном Фугази, слушая трубный глас судей из дешевого музыкального автомата, кто семьдесят часов без остановки болтал от парка до местечка в баре, до своей берлоги, до музея, до Бруклинского моста, кто потерял не один батальон собеседников, всех как один не выдержавших и платонически сорвавшихся вниз с подоконников в незримые чаши со святой водой, без умолку треплющиеся, орущие, блюющие, шепчущиеся факты, воспоминания, анекдоты, драки, реанимации, тюрьмы и войны, я видел, как весь наш пережеванный разум был изрыгнут кем-то заплаканным за семь дней и ночей, а мясо в Синагоге было похоже на блевотину на тротуаре, я видел тех, кто забылся в небытие дзена в Нью-Джерси, оставив за собою лишь неясный след открыток из Атлантик Сити, кто страдал от восточной жары и премощной ломоты в костях всего Китая и кричал в припадках мигреней посреди дешевой мебели Нью Арка, кто ходил, ходил, ходил по вокзалам, раздумывая, куда же пойти, а в полночь, преисполненный думами, уходил никуда, кто судорожно и сладострастно курил в товарных вагонах, товарных вагонах, товарных вагонах, грохочущих в снегах и несущихся навстречу одиноким фермам, кто изучал телепатически Плотина-Рое-Иоанна-Святого-Джоанна, ибо космос дрожал у их ног еще в Канзасе, кто скитался по улицам Айдахо в поисках всезнающих индейских ангелов, оказавшихся всезнающими индейскими ангелами, кто думал, что попросту свихнулся, когда Балтимор засверкал ирреальным экстазом, кто прыгал в лимузин к узкоглазому из Оклахомы вслед за холодным импульсом полуночного уличного света, кто замершим до костей и одиноким бездельничал в Хьюстоне, ища джаза, секса, нитроглицерина, кто бежал за шикарным испанцем, чтобы поболтать об Америке и Вечности, а после безнадежного разговора ретировался в Африку, кто исчезал в вулканах Мексики, оставляя лишь пятна на рабочих брюках и пепел поэзии, рассеянный в камине в далеком Чикаго, кто появлялся на Западном Побережье и следил за ФБР, будучи бородатым, одетым в просторные шорты, сексуально-загорелым и разбрасывающим подозрительные листовки, кто прожигал сигаретами дыры в руках, протестуя против наркотического дурмана капиталистического табака, кто с плачем раздавал сверхкоммунистические брошюры на Юнион-сквер и оголялся, когда сирены Лос-Аламоса выли, заглушали их причитаниями, кто ревел у Стены, пока паромы так же ревели, кто, рыдая, падал на колени в кипельных спортивных залах, оплакивая обнаженные и трепещущие механизмы скелетов чужих, кто кусал детективов за шею и постанывал от удовольствия в полицейских машинах, будучи виновным лишь в ложном говне и пьяном возбуждении, кто вопил на коленях в подземке, и кого стаскивали с крыши, а он всё равно тряс гениталиями и святыми манускриптами, кто позволял святошам-байкерам трахать себя в зад и вскрикивал от наслаждения, кто отсасывал и кому отсасывали эти человеческие серафимы, морячки, ласкаемые Атлантикой и Карибской любовью, кто дрочил и утром, и вечером в цветниках на траве парков, садов и кладбищ, и одаривал своим семенем каждого, кто хотел или мог, кто лишь безостановочно икал, пытаясь засмеяться, или задыхался в рыданиях за дверью турецкой бани, когда нагой светловолосый ангел приходил пронзить его своим мечом, кто потерял своих любовников у трех дряхлых мегер судьбы: одноглазой мегеры гетеросексуального доллара, одноглазой мегеры, что подмигивает во тьме утробы, и мегеры, что просиживает задницу, пока лениво перерезает золотые нити со станка людского интеллекта, кто совокуплялся нетрезво и жадно с бутылкой пива, с любовником, с пачкой сигарет, со свечой и, обессиленно свалившись с кровати, продолжал на полу, полз прочь из комнаты и замирал у стены, кончая с видением Великой Пизды, кто ублажал мириады стонущих и дрожащих девушек на закате и просыпался с красными глазами, будучи готовым ублажить рассвет, чьи ягодицы наго сверкали над амбаром у озера, кто пережил развратное бытие в Колорадо в миллиардах угнанных ночью машин, а N.C., тайный герой этой поэмы, человек-член и денверский Адонис, останется в воспоминаниях бесчисленных восторженных девок, отдавшихся ему на пустых стоянках, задних дворах, в туалетах забегаловок, на задних рядах кинотеатров, на вершинах гор и даже в пещерах; он трахал и суровых официанток в придорожных кафе, чьи похабно задранные юбки так и влекли, так и влекли, кто постепенно забывался в грязных и бесконечно мерзких фильмах, уносился в мечты, внезапно просыпаясь на Манхэттене, с адским похмельем от токайского выползал из подвала и, перепуганный ужасами беспробудных снов Третьей авеню, спотыкался о пороги бирж труда, кто брел всю ночь в ботинках полных крови по сугробам на Ист-Ривер, с нетерпением ожидая открытия дверей, ведущих в жар жестоких игр и опиума, кто разыгрывал душещипательные драмы суицида в покореженных квартирах у берегов Гудзона и кто будет коронован забвением, кто жрал тушеную баранину или переваривал краба на илистом дне реки Хутор, кто рыдал от чрезмерной романтики улиц, пресыщенных гнилым луком и дрянной музыкой, кто сидел в душном гробу под мостом, пытаясь дышать в темноте, и поднимался лишь для того, чтобы разместить клавесин в голубятне, кто заходился влажным кашлем на шестом этаже Гарлема под разводами туберкулезного неба в окружении одних только ящиков с апельсинами и богословием, кто всю ночь напролет марал бумагу, раскачивался на стуле и сквернословил над божественными заговорами, которые с утра оказывались издержками безумия, кто варил борщ и пек лепешки из легких, сердец, лап и хвостов гниющих зверей, мечтая о мире чистого вегетарианства, кто бросался под грузовики, ища новой дозы, кто сбрасывал свои часы с крыш, клятвенно отдавая свой голос за вечность вне времени, и будильники каждодневно падали на головы прохожих еще десять лет, кто трижды резал вены, все три раза – безуспешно, и кто был вынужден открыть блядскую антикварную лавку и гнить там годами, плача и думая, как медленно стареет, кто заживо сгорел в забавных фланелевых пижамах на Мэдисон Авеню среди свинцовых разрывов и нестройной дроби дамских каблучков, нитроглицериновых воплей рекламных фей и горчичного газа интеллектуальных реакторов, где пьяный таксист знал всё об абсолютной реальности, кто прыгнул вниз с Бруклинского моста – да, это действительно было – и ушел, не узнанный никем, забытый всеми, в неживое оцепенение ресторанных аллей Чайна-тауна, кто навеки остался без жизни и халявного пива, кто, стоя на краю подоконника, выл от безысходности и, прыгнув вниз, проваливался в метро, где набрасывался на негров, орал во всеуслышание, танцуя босиком на битых винных бокалах и убивая пластинки с ностальгическим немецким джазом Европы тридцатых, хлестал виски, блевал в туалетах, тяжело дыша и хохоча от стонов и гулких телефонистских гудков в ушах, кто несся по дорогам прошлого навстречу часам одиночества в тюрьме и реинкарнации джаза в Бирмингеме, кто изъездил и исходил всю страну за семьдесят два часа, чтобы узнать наверняка, не познал ли вечность ты, он или я, кто приехал в Денвер, умер в Денвере и вернулся в Денвер, кто притаился в наивных раздумьях о том, чтобы догнать Время, и теперь Денвер был безнадежно одинок без своего неназванного героя, кто падал на колени в безбожных храмах, молясь за спасение друг друга, пока свет души на миг не вспыхнет пламенем в его волосах, кто без спроса врывался в темницу своего разума, ожидая увидеть там ангелоподобных златоглавых преступников с шармом реальности, поющих томный блюз Алькатрасу, кто отправлялся в Мексику, чтобы привить привычку, или в горы, чтобы показать свое уважение Будде, кто чертовски нуждался в мозгах, обвиняя радио в гипнотизме и представляя собственное безумие дрожащими руками и повесившимися присяжными, кто кидался картофельным салатом на лекциях по дадаизму, а потом вдруг оказывался на ступенях сумасшедшего дома с бритой головой, пылкими речами о самоубийстве и немедленной лоботомии, и кому взамен на мольбы вручали пустую пустоту инсулина, метразола, электричества, гидротерапии, психотерапии, пин-понга и амнезии, кто, всерьез протестуя, воздерживался от пин-понга и коротко расслаблялся в кататонии, кто годы спустя вернулся весь лысый, лишь с париком из алой крови, слезами и полицейскими ищейками, влачащими его к приговору в одном из бешеных городов Востока, я видел зловонное государство пилигримов, Рокленд Грейстоун, пререкания с душой, цепи у ледяных скамей одиночества в каменных замках любви, сны о жизни – кошмары, а наши тела обращены во льдышки и камни размером с Луну, я видел, как с вконец заебанной матерью и последними фантастическими книгами, выброшенными из окна, в четыре часа была закрыта последняя дверь, и раздался последний телефонный звонок, и брошен последний телефон был в стену в пыльном и вонючем последнем мотеле, и ничего не осталось, кроме бессмысленных галлюцинаций и желтой искусственной розы, накрученной на проволку виселицы в шкафу - о, Карл, я волнуюсь, когда ты в опасности, а теперь ты и вовсе в животной похлебке времен, - я видел тех, кто несся по холодным улицам, преследуемый нежданным алхимическим озарением о применении эллипса в переменной степени и вибрации самолетов, кто грезил, совершая телесные прорывы во времени и пространстве путем сравнения образов, и загнал бедолагу-архангела в угол между двумя визуальными образами, соединяя глаголы с существительными и чистой энергией, ведь чтобы воссоздать подлинный синтаксис людской прозы, нужно быть отвергнутым, но признающим душу в вечном стаде подчиняющихся ритму разума, я видел безумных бродяг, ангелов, битников, безызвестных, но оставляющих за собой слова, что могут быть сказаны много позже их смерти и воскрещены в полупрозрачных одеяниях джаза в златой тени горна, выдувающего страдания нагих умов Америки, или в соло саксофона, вынуждающего весь город трепетать перед радио с сердцами, полными поэзии и жизни и вырванными из наших тел, дабы наши потомки могли сполна насытиться ими и тысячи, тысячи лет спустя.